Аферистка на царской службе. Заговор молчащих

Глава 1. Карты не врут?

Возвращение в реальность оказалось мучительным. Тело ныло, каждая клеточка терзалась и молила о пощаде. Глаза все же открылись и показали мне потолок. Ага, я дома, а что со мной случилось? События последнего дня испарились из памяти. Напрасно я пыхтела и морщила лоб. Хорошо, надо встать и начать что-то делать, и все восстановится.

Ноги почему-то отказывались сгибаться, посучив ими, я поняла, что дело не в параличе, а в подоле длинной юбки из какой-то тяжелой ткани. Руки нащупали бархатистую поверхность. Интересно, когда ж это я успела облачиться в такое, и главное, где взяла? В моем гардеробе были исключительно легкие натуральные ткани в стиле «бохо», чтобы поддерживать имидж прирожденной ведьмы.

— У-у-у! — завыло в ушах, и мне показалось, что завыла именно я, но с чего?

Мысли никак не хотели останавливаться, передо мной мелькали фрагменты нечетких видений: дома, широкие проспекты, скверы, фонтаны, люди в странных одеждах, будто они сбежали со съемок исторического фильма. Да и город показался смутно знакомым. Неужели Петербург — город, где я родилась и из которого уехала, как только представилась возможность? Что поделать, сырой климат не для меня.

Снова кто-то завыл совсем рядом со мной, ну, может, чуть выше, потому что лежала-то я на полу. Еще немного послушав, я поняла, что это не вой, кто-то зовет меня по имени, но очень гнусаво и на одной ноте.

— Лю-силь! Лю-силь! Лю-силь!

Какая нафиг Люсиль? Я Люсьена! Я еще не сошла с ума, хоть и умерла… Что?! Стоп! Точно! Меня сбила какая-то сволочь на электросамокате и потом еще шандарахнуло шаровой молнией. Боже!

Грудину пронзило адской болью, я забилась в конвульсиях и ударилась затылком об пол, под закрытыми веками заплясали цветные круги, и в их мельтешении, я увидела руки и карты на бархатной скатерти. Длинные тонкие пальцы бережно, но немного нервно раскладывали карты Таро на столе.

Мысли той, что сейчас делала расклад на будущее, стали моими. Тревога гадалки передалась мне.

Она верила картам. Карты не врут. По крайней мере, ей они всегда говорили правду. Значит, нет оснований не верить им и сегодня. Тонкие холеные пальцы чуть заметно дрожали, когда переворачивали карту рубашкой вниз.

Смерть. Да, карты раз за разом показывали одно и то же.

Горький вздох вырвался из груди женщины. Она запустила пальцы в густые темные волосы. Ну, почему? Она ведь так молода и не готова умирать. Нет, нет и нет! У нее же есть способ отвести беду!

На полке комода, в небольшой шкатулке лежал заветный флакончик. Его подарила очень давно одна ведающая, с которой тогда еще совсем юную Люсиль Шуйскую свела судьба. Старуха попросила показать ладонь и долго разглядывала слезящимися глазами, но ничего не сказала, лишь вложила ей в руку хрустальный сосуд размером с мизинец.

«Это тебе на крайний случай, — улыбнулась она чуть грустно. — Ты поймешь, когда он наступит».

Старая ведьма оказалась права — она поняла. Жидкость оказалась густой, с привкусом мяты и базилика, и совсем не похожа на смерть. Мадам Люсиль, как значилось на визитках, которые она раздавала клиентам, прислушалась к ощущениям. Терпкий запах зелья окутал ее сердце паволоком надежды, набросил на страх тончайший шелк уверенности, что принятое снадобье именно то, что может отменить неизбежный конец.

Она вернулась за стол, сдернула платок с хрустального шара и постучала по гладкой поверхности костяшкой согнутого указательного пальца.

— Э-э-й, соберись. Скоро придет клиент.

С улицы донесся оглушительный трезвон колокольчика. Люсиль потянулась и дернула за витой шнур у стены, тем самым разблокировав замок калитки, который громко клацнул, показывая гостю, что путь открыт.

Она подошла к двери, готовясь встретить его у порога. Это очень важно, чтобы гость увидел первым ее улыбку и проникся доверием. Доверие — самое важное…

Додумать эту мысль Люсиль не удалось. Дверь распахнулась. Там стоял вовсе не тот человек, которого она ожидала увидеть, но удивиться она не успела. Ослепительно белый плазмоид ударил ей в грудь, сердце болезненно кольнуло, в глазах потемнело, последнее, что она увидела, — это внимательный взгляд человека, который только что ее убил. Ну, почти.

В моем видении женщина по имени Люсиль отлетела от двери и грохнулась об пол, а мое тело вновь пронзил разряд тока.

Какой все же отвратительный сон! Надо просыпаться. Проснись, Люсьеночка, проснись. О, да!

Фу, кошмар кончился, и вот я вполне себе живая иду по набережной нашего уютного южного городка.

Море звало и ластилось, и я бы проводила возле него время с утра до вечера, но увы. Карты сами себя не разложат и не напоют в уши клиенту о том, какие страшные беды ждут его в самом ближайшем будущем. Нет, я бы с радостью говорила клиентам одни лишь приятные вещи, и, кстати, так поначалу и делала. За моей спиной имелось какое-никакое психологическое образование, увы, не оконченное.

Едва ступив на зыбкий путь предсказаний и гаданий, я быстро поняла, что клиенты обращаются к экстрасенсам отнюдь не за хорошими прогнозами.

Глава 2. Хрустальный шар

Минута ушла на то, чтобы ущипнуть себя пару раз — и довольно-таки больно. Нет, парень в шаре никуда не исчез. Более того, смотрел на меня с явным осуждением. Прежде чем он снова начал канючить, я накрыла шар платком, который валялся тут же на столе. И тут — опачки! Под платком лежали карты весьма узнаваемого вида; почти такие же кормили меня долгие годы. Надо же, я что, попала в дом какой-то гадалки? Тогда понятно, откуда шар, и карты, и весь этот антураж. Может, кто-то из так называемых «коллег по цеху» притащил меня к себе? Спрашивается, зачем?

Я попробовала выпрямиться, потому что так и полулежала на столе. Грудную клетку нещадно ломило, будто мне воткнули кол прямо посередине. Надо бы посмотреть, может, у меня там пуля…

От мысли о пистолете меня затрясло. Ведь я могла погибнуть; надо бы написать на этого психа заявление в полицию. Вот только доберусь до дома.

— Люся! — раздался голос из-под платка. — Ой, прости… Люсиль, ну, пожалуйста, выпусти меня. Ты же говорила, что это ненадолго…

— Я не Люсиль, — пробормотала я и все же выпрямилась.

Сделала несколько неверных шагов; в затылке отдалось болью. Ну, конечно, я же ударилась при падении. Наверняка сотрясение, вот и мерещится всякое. Ладонь коснулась больного места на голове и замерла. Нет, там не было раны, как можно было бы ожидать, но там были волосы; я бы сказала, там была густая грива, и она явно не принадлежала мне. Медленно я провела рукой от корней до кончиков, а потом оттянула пряди так, чтобы увидеть их глазами; потом для верности еще и дернула. Вдруг какие-то шутники напялили на меня парик? Нет, густые, цвета темного шоколада, волосы оказались родными — во всяком случае, росли точно из моей головы. Или не моей.

Я плюхнулась на ближайший стул. Все это надо обдумать. Взгляд упал на руки, безвольно лежащие на коленях, и страх пробежал тонкими паучьими лапками от затылка до копчика: это были чужие руки. Уж свои-то пальцы я знаю как облупленные. Как говорится, руки — главный инструмент каждой уважаемой гадалки: именно их видит клиент во время сеанса, их и карты. Даже если в картах он ничего не понимает, то руки могут сказать о многом. Нет, за этими руками тоже тщательно ухаживали, но все равно они не были моими.

Черт! Я коснулась лица; пальцы нащупали тонкий нос — не мой; брови — не мои; уши… Так, мне срочно нужно зеркало!

Зеркало отыскалось в ванной, а ванна — в конце коридора.

Кстати, ванна тоже представляла прекрасный образчик ретро-стиля. Большая бронзовая чаша на гнутых ножках матово блестела посреди просторного помещения с огромным окном. Ничего себе! Я даже забыла, что искала. Подошла к окну и уставилась на зеленые заросли за ним. Все было в пределах нормы, кроме одного: кустарники и деревья очень походили на те, что когда-то я видела каждый день, выходя из подъезда своего дома в Петербурге. Ни тебе пахучих роз, ни магнолий, ни пальм…

Допустим, кто-то просто хотел сад с растениями северных широт. Почему нет? Я задернула штору. В комнате стало темно, и лишь тусклая лампочка отразила силуэт в большом зеркале на стене. В нем отражалась стройная фигура в весьма причудливом платье: корсет плотно обтягивал тонкую талию, а к ногам спускалась пышная юбка.

Чтобы убедиться, я подошла вплотную и долго разглядывала чужое девичье лицо. Ей было не больше двадцати пяти, этой, чье тело я заняла. Да, заняла. Стоило увидеть свое (ну, не совсем) отражение, мне вспомнилось лежащее на асфальте тело и то, как я парила над ним и удивлялась, почему меня никто не видит.

Выходит, рассказы, что умершие вылетают и какое-то время носятся среди живых, — совсем не сказки. То есть я умерла, но не умерла, а перенеслась куда-то, фиг знает куда, в тело… Чье?

***

Платок слетел. Парень все так же сидел в шаре; он уже не плакал и не просил. Смотрел настороженно.

— Ты кто? — спросила я.

— А ты?

Парень-то не дурак.

— Я Люсиль, а ты — наглец, — тут же пошла я в атаку.

Он прикрыл глаза.

— Положи руку на шар, Люсиль, — попросил он.

Не чувствуя подвоха, я так и сделала.

— Мёрде! — вскрикнул парень и скорчился, закрыв лицо руками.

— Мама не говорила, что ругаться нехорошо?

Он поднял глаза.

— Ох, Люсиль! — простонал он. — А я говорил… это не могло хорошо кончиться.

— Да ладно. Подумаешь…

— Люсиль! Сестренка моя! — причитал парень. — Как же я теперь?

— Да хватит уже! — прикрикнула я. — Я жива, все хорошо…

— Заткнись, самозванка! — крикнул он так зло, что я чуть отшатнулась.

Значит, парень понял, что Люсиль вовсе не Люсиль; что ж…

— Послушай, — я придвинула стул и села ближе. — Я вовсе не хотела сюда попасть, но подозреваю, что я погибла, и меня как-то пихнули в это тело. Можно подумать, я просилась.

Парень оторвал руки от лица и посмотрел на меня уже без прежней злости.

— Погибла? — задумчиво произнес он. — Люсиль тоже погибла… Я видел. Ее ударили плазмоидом. После такого не выживают. Если только… Эй, как тебя, посмотри там, в шкатулке, лежит флакончик?

— Меня зовут Люсьена, — сдерживая раздражение, представилась я. — Не надо мне эйкать, ты еще маленький…

— Проверь шкатулку! — перебил наглец.

Что ж, я встала и поплелась к тумбочке у стола. Там среди кучи всяких безделушек стояла инкрустированная перламутром шкатулка.

— Вот, — я показала издали стеклянный флакон.

— Он полный?

Пришлось потрясти его и даже открыть плотно притертую крышечку.

— Нет. Пусто.

— Ясно.

Вернувшись к столу, я застала парня, расхаживающего по шару туда-сюда.

— Может, объяснишь? В этой ситуации никто из нас не виноват. Давай уже как-то поможем друг другу.

Против ожидания, парень не стал дерзить, а кивнул.

— Сестра боялась. Карты пророчили ей гибель. Она выпила зелье трансформации. К сожалению, никто из нас не знал, как оно работает. Ведь тех, кто его выпил, уже не спросишь. К нему прибегают в самом крайнем случае. Что ж, надеюсь, Люсиль сейчас в не самом плохом месте. Так ведь?

Глава 3. Без вины виноватая

В тряском автовагончике имелось всего одно окно, забранное решеткой, и находилось оно чуть ли не под потолком, так что виднелся всего лишь кусочек неба. Кандалы оттягивали руки; тонкая кожа на запястьях покраснела, того и гляди сотрется до крови. Внезапно мне стало жаль этого молодого и красивого тела. Владелица его наверняка имела успех у мужчин, ухаживала за собой. Вон какие волосы. Мне-то хорошо известно, как тяжело поддерживать тело и лицо в приличной форме. Что ж ты натворила, бедняжка Люсиль, что тебя сперва убили (почти), а теперь вот везут куда-то, как злостную преступницу? И вообще, с каких пор у нас преступников заковывают в кандалы? Даже в Америках всяких там маньяков сковывают, конечно, но не чугунными же цепями?

Мысль, которая пришла мне в голову внезапно, многое объясняла, но не утешала нисколько, а только добавляла паники. Я не в своем мире! Не в России и, может быть, даже не на планете Земля. От ужаса этого открытия я непроизвольно дернулась и застонала, потому что проклятые кандалы все же содрали кожу, и из-под черного металла проступила кровь.

Я всхлипнула и тут же примолкла. Вообще-то за свою долгую тридцатилетнюю (с хвостиком) жизнь чего только на меня не валилось. И пистолетом мне в голову тыкали, и тюрьмой грозили, и даже возили закапывать в лес. Ну да, был такой эпизод в моей жизни. Вспоминая его, я даже невольно улыбнулась — нет, не тому, что чуть не поседела, стоя на краю ямы, а тому, как аукнулось этим придуркам попытка меня запугать. Короче, я тертый калач, и вот эти вот всхлипы — это не я, а, скорей всего, слабость характера прежней Люсиль. Ну а что, девушка она молодая, жизни не нюхавшая, хоть и зарабатывала на жизнь тем же, что и я.

«Так, бери себя в руки, рано раскисать», — приказала я себе, но аутотренинг прервала резкая остановка транспорта.

Очень и очень нелюбезно меня вытащили наружу. Я огляделась и даже приоткрыла рот. Это весьма походило на двор Петропавловской крепости. Мощеный камнем двор, бастионы… Значит, я все же в Петербурге?

Грубый толчок в спину — и вот я уже иду по узкой лестнице куда-то вниз, потом по коридору и наконец попадаю в темную комнату, где меня усаживают в жесткое неудобное кресло, стоящее прямо напротив большого письменного стола на львиных лапах. Стол, вероятно, и есть главное украшение этого кабинета; тут аккуратно расставлены массивный чернильный прибор, настольная лампа под грибовидным колпаком, какие-то листы; бронзовый бюст сантиметров двадцать высотой, изображающий женщину с высокой прической. Позади стола — огромный, от пола до потолка, глухой шкаф, больше похожий на сейф, потому что где-то на уровне глаз человека видна прямоугольная панель с какими-то знаками. Куда ж это меня занесло?

Общий интерьер помещения не радовал. Стены обиты какими-то панелями, вроде металлических, но с тусклым матовым блеском. Тяжелые черные шторы закрывают половину стены. Что там? Окна или что-то иное? Массивные шкафы из ореха, если не ошибаюсь, и за их мутными стеклами торчат корешки фолиантов. Что это за книги, с этого места не разобрать. Кресло, в которое меня усадили, слишком большое для моего роста; даже ноги до пола не достают. Если и захочешь слезть, то придется попыхтеть, да еще и кандалы эти…

Дверь позади меня открылась, и я замерла, вслушиваясь в шаги. Раздался шорох, словно вошедший снимал пальто или что-то еще. Полумрак комнаты внезапно озарился ярким светом — вспыхнула настольная лампа.

Пока я щурилась и смаргивала выступившие слезы, вошедший уже умостился за столом, подвинул лампу так, что она осветила ярким пятном мое кресло, сам же остался нечетким контуром в полосе темноты.

Воцарилось молчание. Неизвестный, вероятно, ждал, что я начну задавать вопросы, возмущаться или умолять, но я предпочла держать язык за зубами. Ему надо — пусть первый и спрашивает, тем более что я пока не поняла, где я и что происходит.

— Итак, — он все же решил не ждать, пока я созрею, — госпожа Шуйская, вы ознакомились с обвинением?

Я мотнула головой. Шуйская — это я, значит? Странно, эта фамилия была мне знакома. Эту фамилию носила, кажется, прабабка, пока не вышла замуж и не сменила ее на менее опасную в те годы — Смирнову. То есть выходит, что я и бедняжка Люсиль мало того что почти тезки, так еще и почти однофамилицы.

— Госпожа Шуйская! — прикрикнул человек за столом. — Вы поняли вопрос?

— Нет, — я мотнула головой. — В смысле, поняла, но ни с каким обвинением меня не знакомили. Я сидела дома, никого не трогала, ворвались, заковали… — В подтверждение своих слов я брякнула кандалами и невольно скривилась от боли в стертых запястьях.

Послышался шорох бумаг.

— Люсиль Авдеевна Шуйская, вы обвиняетесь в незаконном промысле, а именно: не имея соответствующего ранга, не состоя в магическом круге посвященных, занимались предсказанием грядущего. В частности, посмели делать карточный расклад на будущее царевне Елизавете, что привело к тяжелым последствиям, негативно влияющим на политическое положение страны в мире…

По мере того как он читал, мой рот наполнился слюной; я неосторожно вдохнула, захлебнулась и натужно закашлялась. Слабые нервишки были у Люсиль, думала я, пытаясь справиться с кашлем, слезами и текущим носом.

— Простите, — прогнусавила я, — это так неожиданно, что я даже не знаю, что сказать.

— Неожиданно? — удивление в голосе мужчины достигло максимума. — Неожиданно, что вы нарушили статью сто десятую, часть третью, с которой вы обязаны быть знакомы, если, конечно, брали лицензию на занятие гадательной практикой?

Крыть было нечем. Если Люсиль занималась гаданием законно, то эту статью (о чем она, интересно?) должна была знать; если же ее деятельность была нелегальной, то тем более понимала, чем чреваты последствия. Но у меня был козырь; правда, сперва надо выбить у него инициативу.

— Простите, могу я узнать ваше имя? — спросила я. — К сожалению, этот яркий свет не дает мне возможности вас рассмотреть.

Глава 4. Тот еще однофамилец…

Потянулась долгая пауза. Я пыталась осмыслить сказанное и внезапно подскочила: он сказал – России? То есть это странное место — это не другая планета, не что-то непонятное, а просто Россия? Хотя какая же это «просто Россия» — с кандалами, каторгами, казнями и царевнами… и главное, с магией. Это ж надо было так влипнуть! Настоящей Люсиль можно только позавидовать: сидит сейчас на берегу теплого моря и радуется. Правда, ей придется привыкнуть к лишним годам и лишнему весу, но зато никто не наденет ей кандалы и не потащит на плаху.

Моих ушей достиг стук — хозяин кабинета пытался привлечь мое внимание. Его рука оказалась в пятне света, и я уставилась на нее, открыв рот. В силу профессии я всегда очень внимательна к деталям: как человек одет, как держится, и главное — какие у него руки. О, руки говорят многое, если не все. Вот эти руки определенно принадлежали человеку сильному, волевому, хладнокровному и… абсолютно безжалостному. Да, этот еще и сам отведет меня к лобному месту, а может, и сам занесет топор.

— Я, правда, ничего не помню, — пролепетала я, чувствуя, что это хрупкое тело совсем не умеет держать удар; того и гляди, в обморок грохнется. Вернее, я — я грохнусь в обморок.

Мужчина встал, отодвинул стул, вышел из-за стола. Широкие плечи закрыли свет, я почувствовала, как его холодные сухие пальцы легли мне на виски. По коже головы побежали морозные иглы, и все онемело. Мне даже показалось, что корни волос покрылись инеем.

— Странно, — он склонился надо мной еще ниже, и я почувствовала исходящий от него странный запах: хвойно-древесно-кожаный, с нотками, как ни странно, металла, а в конце пахнуло еще лавровым листом и гвоздикой. — Согласно вашей лицензии, у вас слабая пятерка. — Он отнял руки от моей головы, но не отходил, стоял совсем рядом. Мои глаза находились на уровне его живота, и я видела отблеск пуговиц на его мундире. — Да, пятерка, но сейчас я не чувствую ничего. Такое впечатление, что там нуль. Полный нуль, даже без проблеска.

И вот тут он согнулся чуть ли не вдвое, и прямо перед собой я увидела его глаза. От его взгляда хотелось закрыться руками, а еще и закричать: «Я в домике!». Видели ли вы небо зимней ночью? Ультрамариновое и манящее улететь в него? Вот примерно такого цвета были глаза у моего… мучителя. Хуже не придумать. На лицо я даже сперва и внимания не обратила, а потом разглядывать стало некогда, потому что в дверь коротко стукнули, и она распахнулась.

— Ваше сиятельство, — раздался скрипучий голос, — вижу, вы не теряете время даром. И как успехи?

Синеглазый выпрямился; я еще успела увидеть, как он щелкнул пальцами, и в комнате вспыхнул яркий свет.

— Чему обязан, Владислав Юрьевич?

Судя по голосу хозяина кабинета, появлением визитера он доволен не был.

— Пришел избавить вас от хлопот — забрать подозреваемую.

Обморок был уже так близко, что только силой воли я удержалась в сознании. Пришедший понравился мне еще меньше, чем обладатель красивых рук и прекрасных глаз. Лет за пятьдесят, с лысиной и бакенбардами, в сером костюме, напоминающем военный френч с воротником-стойкой, обшитым красным галуном. На сгибе руки он держал очень странный головной убор, отдаленно напоминающий маленькую треуголку.

— Простите, граф, но это дело находится в ведении Тайной канцелярии, — холодно сказал синеглазый.

— А его высочество считает, что угроза жизни члену царской семьи должна расследоваться именно в Департаменте личной охраны членов императорской семьи.

— Насколько я понимаю, царевне Елизавете ничего не угрожало. Разве что несколько неприятных минут.

— Вот как? Вы оспариваете мнение Великого князя Ольденбургского? — брови серого графа встали домиком над глубоко посаженными глазами.

— Ни в коем случае. Но в данном деле я руководствуюсь буквой закона, подписанного, между прочим, ее величеством императрицей Александрой.

— Да? А нет ли у вас, Даниил Андреевич, в этом деле собственного интереса? — с насмешкой спросил этот мерзкий тип, который мне и сразу-то не понравился, а с каждой минутой нравился все меньше и меньше. А вот синеглазый… у него еще и имя-то какое!

— Объяснитесь, — последовал холодный вопрос.

— Ну, как… Если не ошибаюсь, у дамочки весьма примечательная фамилия, не так ли? — и он вдруг быстро подошел и уставился мне в лицо немигающим скользким взглядом.

— А… — губы Даниила Андреевича тронула слегка презрительная улыбка. — Шуйская… хм, забавно.

— О, вы так считаете?

— Да, господин Скопин, считаю. То, что подозреваемая и я носим одну и ту же фамилию, кажется вам подозрительным, но мне лишь говорит о степени вашей некомпетентности.

— Что?! — Этот урод, Скопин, или как его там, отскочил от меня и, наверное, бросился бы на собеседника с кулаками, но сдержался.

Даниил Андреевич присел на краешек стола и лениво и даже несколько монотонно произнес:

— Как вам наверняка известно, господин граф, когда царица Анастасия подписала указ о вольных хлебопашцах, то крестьянское сословие стало получать удостоверения личности, или паспорта. Так как фамилий у них прежде не было, то царским же указом повелели давать фамилию их прежнего владельца. Так в Российской земле появились многочисленные Шереметевы, Нарышкины, Юсуповы, Шуйские и, да, Скопины тоже. Думаю, что так властвующая династия хотела ослабить древние роды, наводнив их однофамильцами все регионы. Теперь в каждом уголке страны самый последний босяк может носить вашу фамилию, ну, или мою, или еще какую…

Лицо Скопина посерело, приблизилось по цвету к френчу. Видимо, так проявлялся его гнев.

— Спасибо за экскурс в историю, граф Шуйский, — прошипел он. — И все же я забираю подозреваемую… В таком деле вы ничего не добьетесь вашими традиционными гуманными методами. Но допрос с пристрастием развязывает любые языки.

Даниил Андреевич вскинул ладони, как бы не возражая, и мое сердце ухнуло вниз. «Нет! — хотелось заорать мне. — Только не отдавай меня этому упырю!»

Глава 5. В застенках

В полнейшей темноте я слышала лишь свое шумное дыхание и шорох у противоположной стенки. Сбоку лязгнуло, появился небольшой прямоугольник света, и кто-то спросил:

— Чего орали? В карцер захотели? Свет зачем выключили?

— Дядечка, мы не хотели! Тут крыса! Крыса! Ой, спасите! Не губите!

— Тьфу! — выругался невидимый мне стражник, и пятно света пропало.

Лампа под потолком тускло загорелась, но этого хватило, чтобы разглядеть, что деваха сидит за столом и уплетает булку, прихлебывая что-то из кружки. Мой желудок тут же откликнулся громким урчанием.

— Голодная? — деваха посмотрела в мою сторону. — Держи, только ешь быстро, пока лампа силу не набрала.

— П-почему? — все же спросила я. Чувство любопытства оказалось сильнее голода.

Булка оказалась не очень свежей, но я и той была рада. Сколько же я не ела?

Лампа разгоралась все больше и больше. Деваха с сожалением посмотрела на недоеденную булку и сунула куда-то в одежду.

— Прячь, — шепнула она. — Нельзя еду в камере держать, отберут и в карцер посадят. А там совсем кисло. — Видя мое недоумение, она соизволила пояснить: — Ну, чтоб крыс и тараканов не приваживать. Они ж лезут на остатки. А флюрики им на защиту от грызунов тратить не охота. Типа, мы и так перебьемся. Все равно нас на рудники отправят, если, конечно, не… — и она опять сделала жест, имитирующий повешение.

Сейчас он уже не произвел на меня такого ужасающего воздействия. Я уже почти успокоилась и теперь могла рассмотреть соседку по несчастью. За что могли посадить эту пышущую здоровьем крестьянку? У нее на лице — годы кормления парным молоком и отборными сливками. Видимо, то же самое делала и деваха: разглядывала меня и удивлялась, как такую приличную барышню могли упечь в каземат…

— Спасибо за еду, — поблагодарила я, приняв как можно более аристократический вид. — Могу я узнать ваше имя, девушка?

Деваха фыркнула так, что забрызгала меня слюной. Я утерлась и процедила:

— Рот прикрывать надо, свинтусятина.

Деваха расхохоталась.

— Ой, не могу! А корчила из себя приличную! Но я-то сразу поняла, каковская ты. Так что ты мне тут не строй из себя. А зовут меня Манькой.

— Облигацией? — вырвалось у меня машинально.

Девица выкатила глаза.

— Тю! Ассигнация я! Манька-ассигнация, ясно?

— П-почему?

Так, кажется, в минуты волнения это тело еще и заикалось. Да, тут еще работать и работать с ним.

Манька покрутила рукой.

— Ну, один раз я на спор ассигнацию нарисовала. Побились на сто рубчиков, что нарисую один в один, не отличить.

— Тебя за подделку денег сюда посадили?

— Да ну! — отмахнулась она. — За купца Ерохина. Попросил один документик нарисовать. Нет, сам документик отличный вышел, а вот купец взял да помер. Его наследники документик нашли и в суд с ним — мол, вот есть бумага, по которой вот такое-то имущество нам принадлежит. А судья велел эк… эс… пертизу провести, тьфу! — Манька выплюнула трудное слово. — Вот меня и взяли. Кто ж знал, что купец Ерохин каждую копейку расходов в книжицу себе вносит. Вот и меня записал, мол, оплачено Маньке Зарубиной целковый за изготовление бумаги. Что за бумага, и ежу понятно.

— И что, за это так серьезно наказывают?

Манька посмотрела в потолок, пожала плечами.

— Ну, может, если повезет, три года дадут. Выйду старухой, без зубов и лысая.

— Что там за рудники такие? — ужаснулась я. Судя по рассказу Маньки, урановые какие-то.

— Флюоритовые, конечно, — Манька посмотрела на меня даже осуждающе.

— Слушай, у меня частичная потеря памяти, — запела я ту же песню. — Ничего не помню. Помню, что за госизмену посадили. Но я уверена, что ничего такого не делала.

— Ничего, как допрос с пристрастием проведут, сразу вспомнишь, — осклабилась Манька.

— Это, прости, пытки, что ли? — Внезапно я поняла, как холодно тут в камере. Сдернула одеяло и накинула на себя. Помогло плохо, дрожь шла изнутри.

— Ага. Я потому никогда не запираюсь, сразу все выкладываю. А то начнут железом каленым прижигать, на лекаря потом все деньги изведешь.

— А что, тебя уже допрашивали?

Манька нехотя кивнула.

— Давно. Я тогда молодая была совсем, думала, выдержу. Не-а. Там никто не выдержит, только шкуру зря попортишь. Так что если тебя пристав выспрашивать начнет, то колись сразу. Может, тогда скостят год-другой. Это если тебя на утопление не наладят.

— Да что ж такое-то?! — я воздела руки. — Пытки, каторга… рудники эти, как его, флюоритовые. Да где же я?

— Как? Ты и где живешь забыла? — Манька выкатила и без того круглые глаза. Я с готовностью кивнула. — Вот дает! Невоград же! Столица. Тут матушка-императрица Александра и муж ейный, Великий князь Ольгерд Ольденбургский.

Из соображений сохранности слабой своей психики я не стала ничего уточнять, и так голова взорвется просто. Но один момент все же хотелось узнать.

— А этот флюорит, что такое?

Манька вздохнула и посмотрела с жалостью.

— Да, сильно тебя шандарахнуло. Это ж магический камень. Он все — и свет, и тепло, и амулеты всякие, и оружие… Добывать его, правда, нелегко, он фонит сильно, и силу из человека быстро сосет. Сгорают люди моментом. Если тебе трешку дают, считай, не выйдешь уже. Мало кто доживает, а если и доживает, то стариком возвращается. Видела я таких, ну его, лучше уж помереть сразу. Вот если годик всего дадут, — она мечтательно закатила глаза, — то шанс есть.

Спросить ничего я не успела, замок лязгнул.

— Шуйская, на выход, — скомандовал стражник.

Может, меня решили выпустить? Разобрались и поняли, что опасности не представляю и вреда не причинила? Слабая надежда гасилась нехорошим предчувствием. Я даже не кивнула Маньке на прощание, так была занята тем, чтобы не трястись крупной дрожью.

Я же помнила, что сюда меня вели вниз, и по идее должны были теперь вести вверх, но нет. Сейчас мы снова спускались по узкой лестнице, пахнущей сыростью.

Глава 6. Допрос третьей степени

Скопин сунул раскаленный прут обратно в жаровню, и это на какое-то время вернуло мне способность мыслить — не так хорошо, как обычно, но все же; страх уже не скакал под черепной коробкой бешеным кузнечиком. «Он просто пугает, — успокоила я себя, — не может быть, чтобы в этом мире тыкали живых людей калеными прутьями. У них же даже что-то вроде автомобилей есть, и монстры по улицам не бродят. Кажется. Вообще, навскидку похоже на Россию века так девятнадцатого, того, что ближе к концу, судя по наличию техники. Хотя Манька что-то говорила про какие-то магические камни, которые здесь, видимо, заместили ископаемое топливо…»

— Госпожа Шуйская!

Окрик вернул меня в реальность, я вскинула глаза. Скопин навис надо мной и теперь вглядывался в лицо, словно примериваясь, с какого бока мясцо окажется вкуснее.

— Что вам от меня надо? — дрожащим голосом произнесла я. «Да-да, мне страшно, очень страшно, пусть твои садистские наклонности возликуют». — Я ни в чем не виновата, господин Скопин. Я простая девушка…

— Девушка? — Скопин хмыкнул.

Против воли я поняла, что заливаюсь краской. Надеюсь, этот садист не заметит моих пылающих щек в отблесках огня от жаровни.

— Ну… технически, я все же не юноша, если вы заметили, — выдохнула я и тут же пожалела. «Люся! Держи язык в узде… Ну, вот снова назвалась дурацким именем. А все родители…»

Новый окрик заставил вздрогнуть. Понятно, что мысли мои сейчас даже не скакуны, а какие-то плывуны. Плывут себе куда-то, уносят меня от страшной действительности.

— Кто пригласил вас во дворец?

Я похлопала глазами.

— Царевна…

— Не надо лгать! Его высочество царевна Елизавета отрицает, что приглашала вас.

— Наверное, это сделал кто-то по ее просьбе? Честно, я не помню, как было дело.

— Может быть, запах горелой плоти вернет вам память?

Он склонился еще ближе, и на меня действительно пахнуло — отнюдь не горелым. Во рту этого плешивого пердуна явно кто-то помер. Я зажмурилась, но не отвернулась.

— Мне принесли письмо, — забормотала я быстро-быстро. — С утренней почтой. Такое белое с золотой каемочкой. Конверт, в смысле, такой беленький и с золотыми буковками.

— Беленький? — Скопин вроде даже задумался.

Про конверт я придумала только что, и цвет выбрала самый аристократический из всех. Что может быть изящнее, чем белая бумага и золотые виньетки?

Меня потрясли за плечи, глаза пришлось открыть.

— Где письмо? Его не было в бумагах, изъятых из вашего дома.

— О! Я сожгла его. Это было указано. «После прочтения — сжечь». Господин Скопин, у меня и в мыслях не было совершать какие-то преступления. Простите, если я нарушила что-то…

— Триединый простит, — злорадно сказал он. — Про письмо вы явно врете. Хорошо. Спрошу последний раз: кто велел вам проникнуть обманом в покои царевны и сделать ей запрещенный законом расклад на грядущее? Кто велел опорочить имя наследника Датского престола и тем самым ввести страну в состояние войны с Данией?

Пока он говорил, все ниже и ниже нависая надо мной, я вжималась в кресло.

— Ка-какой войны? Да я ни сном ни духом…

— Не хотите ли вы сказать, что вы действительно увидели это в ваших картах? — Лицо Скопина пересекла дьявольская кривая улыбка. — Вы… слабая пятерка? Да вы даже погоду на завтра не предскажете, и вдруг на голубом глазу несете чушь про падение царственной семьи, смерть и разорение державы? Нет! С кем вы снюхались? Ну? Отвечайте! Испанцы? Французы? Нет, куда им… Да, разрыв с Данией выгоден этим кастильским выскочкам! Не упирайтесь, вы все равно все расскажете. Вопрос в том, пойдете вы на каторгу на своих ногах или вас потащат на виселицу куском мяса.

В голове моей стало пусто-пусто, словно ее уже отрубили и несут куда-то на блюде.

Скопин выпрямился, махнул рукой, словно ставя на мне крест, и рванул ворот моего платья. Оно и так уже было порвано, но сейчас он обнажил ключицы и плечи.

Каюсь, я не успела сгруппироваться. Боль захлестнула так, что я прикусила язык, задохнулась собственным криком; светильники, и без того тусклые, моргнули и погасли. В темноте горело лишь яркое пятно раскаленного клейма, которое расплывалось перед моими полными слез глазами. Пятно двинулось куда-то в сторону, там ярко вспыхнуло — это разворошили угли в жаровне. Скопин возвращался и снова нес в руке огненный цветок — слепящую боль. Отчего-то я смотрела на алое железо равнодушно, страха не было. Видимо, так и происходило на допросах стойких героев. Измученные пытками, они впадали в состояние — режь меня, жги меня, все равно ничего не скажу, ибо уже не здесь и не там, а где-то между.

«Стоило переносить меня сюда? — обратилась я к тем неведомым силам, что намутили этот обмен телами. — Сейчас бы меня уже благополучно закопали или кремировали, и я упокоилась. А вот такое посмертие мне вовсе не в радость».

— Я все еще терпелив и жду ответа, — сказал Скопин. — Но его, терпения, осталось не так много. Вижу, вам нравится запах паленого?

Я помотала головой и застонала. Боль ошпарила кипятком. Казалось, что с груди, чуть выше ключицы, срезали кожу и посыпали солью.

— Итак. Кто вас подговорил? Вас подкупили? Я бы понял. Трибунал вполне может учесть это. Глупо, но предсказуемо.

Кажется, он подсказывал мне выход — типа, скажи, что заплатили, и скажи, кто. Да я бы так и сделала, но… откуда я знаю, кто это мог быть?

— Возможно, это был кто-то из посольского приказа? Залишихин? Носов? Вертингер?

Он сыпал фамилиями, я даже не успевала моргать. Опять мне подсказывают. Хотелось заорать: «Да! Они, они!» Только бы отпустили, ну или хотя бы перестали мучить.

Я уже почти открыла рот и снова захлопнула. Каких-то людей приведут в такой же застенок и будут пытать, потому что у глупой бабы не хватило мужества… От избытка чувств я дернулась и откинула голову набок. Пусть побегает — всё, я в обмороке.