Агентство Купидон. В поисках себя

Глава 1

Осень в Междумирье была не сезоном, а состоянием души. Она не подчинялась календарям отдельных миров, а плела свой собственный гобелен из туманов, ностальгических ароматов и меланхоличного золота. Сегодня она явно решила соткать полотно в серо-жемчужных тонах, щедро сдобренное мелким, назойливым дождиком, который не хлестал, а именно моросил — проникая под воротники, затуманивая окна и превращая каменную брусчатку в зеркальную мозаику.

Эмма Броудс шла по одной из бесчисленных улочек Валемара — мира, в котором её бродячий дом решил остановиться на этой неделе. Воздух был густым и вкусным: дымок от очагов смешивался со сладковатым запахом печёных яблок из соседней пекарни, горьковатой ноткой опавшей листвы и далёким, едва уловимым дыханием моря, которое, как утверждали местные, было за три дня пути. Она закуталась в свой верный шерстяной плащ цвета спелой вишни, но холодок всё равно пробирался внутрь, заставляя ускорить шаг. В руках она бережно несла кожаную папку — архив сегодняшней консультации.

Клиент оказался характерным. Молодой кузнец по имени Торгрим, с руками размером с окорок и голосом, сотрясавшим стёкла в её кабинете, требовал невесту «не жеманную кисейную барышню, а девку с огнём в жилах! Чтобы и в кузнице подсобить могла, и пирог испечь, и взгляд её, как обухом по шлему!». Эмма, скрыв улыбку, терпеливо записала все пожелания, включая «волосы, как пламя, или, на крайняк, как вороново крыло» и «смех, чтобы сердце распирало». Теперь, идя домой, она мысленно перебирала карточки в своей растущей базе данных. Была ли там подходящая «гроза» для этого буйного «урагана»? Пока на ум приходила лишь дочь трактирщицы с соседней улицы, славившаяся тем, что могла одним взглядом усмирить драчливых посетителей. Нужно будет присмотреться, проверить её алую нить…

Мысль о нитях заставила её взгляд, привычно-профессиональный, скользнуть по запястьям редких прохожих. Вот старый сапожник, закрывающий свою лавочку, — его нить короткая, тусклая и почти перегоревшая на конце, уходящая в никуда, в память. Эмма почувствовала знакомый укол грусти. А вот молодая женщина, спешащая с рынка с тяжёлой корзиной, — её нить яркая, упругая, цвета спелой малины, и тянется она через всю площадь, туда, где в слесарной мастерской горел свет. Эмма улыбнулась про себя. Это всегда действовало на неё как бальзам: знать, что сердца, даже в самой обыденной суете, находят свою пару. Её собственное запястье, как всегда, было пустым. Но сегодня эта пустота не вызывала привычной щемящей ноты. Было слишком много других, чьи судьбы можно было сплести.

Дом её, верный странник, стоял в конце Тупика Тихых Колокольчиков — улочки, действительно украшенной гирляндами из крошечных стеклянных колокольчиков, которые теперь пели тонким, хрустальным звоном под каплями дождя. Здание было невысоким, каменным, с дубовой дверью, испещрённой годами (или путешествиями по мирам?), и круглым витражным окном, из которого лился тёплый, медовый свет. На двери висела вывеска с лукавым, пухлым Купидоном, целившимся из лука прямо в сердце случайного прохожего. Вид этого света, этого знакомого силуэта, всегда действовал на Эмму умиротворяюще. Здесь был её островок, её крепость и её дело.

Но сегодня вечером умиротворение разбилось в тот миг, когда она подняла глаза от мокрой брусчатки на крыльцо.

У самой двери, под скудной защитой узкого козырька, сидела фигура.

Сначала Эмма подумала, что это тень от фонаря или забытый узел. Но тень дрожала. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Эмма замерла на мгновение, инстинктивно оценивая обстановку. Улица была пустынна, только дождь шелестел по крышам. Ни звука погони, ни подозрительных силуэтов в переулках. Лишь одинокая кошка, промокшая до нитки, с достоинством пересекла улицу и скрылась в подворотне.

Сделав шаг вперёд, Эмма различила детали. Это была девушка. Она сидела, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, стараясь казаться как можно меньше. Её одежда кричала о своём происхождении даже в полутьме: платье из тёмно-синего, почти черного бархата, с высоким воротником и длинными, узкими рукавами, отделанное причудливой серебряной вышивкой, изображавшей стелющиеся растения. Платье для бала, для приёма в богатом доме, но никак не для осенней мостовой. Теперь этот наряд был безнадёжно испорчен: подол в грязи и изорван в нескольких местах, будто девушка пробиралась через кусты; на одном рукаве зиял небрежный разрыв, из которого торчали нити дорогой подкладки; кружева на корсаже обвисли, промокшие и тяжелые.

Но больше платья Эмму поразило лицо. Бледное, как фарфоровая кукла, обрамлённое растрёпанными, тёмными прядями волос, прилипшими к щекам и лбу. И глаза. Огромные, тёмно-карие, с золотистыми искорками, которые сейчас отражали только панику и такую глубокую, всепоглощающую усталость, что смотреть на них было почти больно. Девушка не плакала. Она просто смотрела в никуда, и каждое её дыхание сопровождалось лёгким, жалобным всхлипом. Она дрожала — не просто от холода, а от того внутреннего холода, что исходит от предельного страха и беспомощности.

Сердце Эммы упало, а затем забилось тревожным, но твёрдым ритмом. Все её внутренние предостережения, все уроки осторожности, которые ей внушал Бастиан, растворились в один миг перед этим немым воплем о помощи. Она осторожно приблизилась, стараясь не застать девушку врасплох.

— Девушка? — её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум дождя. — Вы здесь… вы ждёте кого-то?

Фигура вздрогнула так сильно, что Эмма опасалась, не упадёт ли та с крыльца. Голова медленно повернулась. Взгляд, мутный от отчаяния, сфокусировался на Эмме. Сначала в нём вспыхнул дикий, животный страх, заставивший девушку инстинктивно отодвинуться к двери. Потом, когда она увидела не угрозу, а обычную молодую женщину в плаще с озабоченным выражением лица, страх начал отступать, уступая место растерянности и зарождающейся, хрупкой надежде. Губы, посиневшие от холода, дрогнули.

— Я… — голос был хриплым, сорванным, едва слышным. — Простите… я…

Глава 2

Тепло камина было не просто физическим ощущением; оно было целительным бальзамом, медленно проникающим сквозь промерзшую кожу, сквозь окоченевшие мышцы, добираясь до самой дрожи в костях. Мариаса — Мари — сидела, закутавшись в грубоватый, но бесконечно добрый плед, и смотрела на языки пламени, которые лизали поленья, оставляя на их боках узоры из золотого пепла. В руках она по-прежнему сжимала кружку, уже наполовину пустую. Горячее, сладкое какао с ванилью и едва уловимой остринкой перца совершило маленькое чудо: оно вернуло чувствительность губам, разогнало ледяную муть в мыслях и подарило иллюзию, пусть хрупкую, что мир может быть устойчивым и добрым.

Эмма не торопила её. Она сидела напротив, в кресле-качалке, и её поза была открытой и спокойной. Она просто ждала, изредка отхлёбывая из своей кружки, взгляд её был внимательным, но не давящим. Саруг, накрыв на стол на кухне какими-то настойчиво-громкими, но почему-то очень успокаивающими звуками, появился на пороге, поставил на низкий столик между ними тарелку с тёплыми, душистыми пряниками в форме звёздочек и сердечек, кивнул и снова удалился, оставив их наедине с тишиной, нарушаемой только треском огня и заунывным завыванием ветра в трубе.

Мари закрыла глаза, собираясь с мыслями. Теперь, в безопасности, страх отступил, обнажив за собой пустоту, стыд и горький осадок предательства. Но нужно было объясниться. Эти люди проявили к ней доброту, и она была обязана им правдой. Хотя бы той её частью, которую можно было вынести на свет.

— Меня зовут Мариаса де Герельдат, — начала она тихо, но уже без прежней дрожи. Глаза её были по-прежнему прикованы к огню, как будто исповедь легче было адресовать этим безликим, живым стихиям. — Мой отец… Арман де Герельдат. Он… очень успешный торговец. Ткани, пряности, редкие товары из дальних миров. У нас большой дом в Лориэне. — Она произнесла название мира с ностальгической интонацией, но тут же поморщилась, будто вспомнив что-то неприятное. — Не графы, конечно, не аристократы. Но деньги… деньги у отца есть. И связи.

Она сделала паузу, взяла один из пряников, но не стала есть, просто вертя его в пальцах.

— У отца есть компаньон. Бардольф ван Хоорн. Ему… под пятьдесят. Он овдовел несколько лет назад. Состояние у него огромное, даже больше, чем у отца. И влиятельное. — Голос Мари стал ровным, монотонным, будто она заучила этот текст. — Их деловое партнёрство длится годы. А теперь отец решил его… скрепить. Нерушимыми узами.

Эмма молча кивнула, уже понимая, к чему идёт речь. Сердце её сжалось от предчувствия.

— Меня, — выдохнула Мари, и в её голосе впервые прорвалась живая, горькая эмоция. — Он решил скрепить мной. Как печатью на контракте. «Выгодная партия для всех», «обеспеченное будущее», «почет и уважение»… — Она передразнила чей-то наставительный, вероятно, отцовский, тон. — Они всё обсудили. Без меня. Решили, что свадьба должна состояться до конца сезона, чтобы успеть к подписанию нового совместного договора. Бардольф… — она содрогнулась, и это было неподдельно, физически. — Он… грубый. Говорит громко, словно всё время на аукционе. Руки у него большие, тяжёлые… И он смотрит. Смотрит на меня, как на… на новую приобретённую вещь. На редкий товар. В его взгляде нет ни капли… ничего человеческого. Только расчёт и… обладание.

Она наконец подняла глаза на Эмму. В них стояли не слезы, а нечто худшее — униженное достоинство.

— Я пыталась говорить с отцом. Умоляла. Говорила, что не хочу, что боюсь. Он сказал… — голос её сорвался, и она на секунду закусила губу. — Он сказал, что у меня слишком буйная фантазия и что я должна быть благодарна за такую возможность. Что любовь — это глупость для романтичных девиц, а брак — союз разумный и практичный. Что мать моя… — тут голос окончательно предательски дрогнул, — была бы счастлива видеть меня так хорошо устроенной.

— А что думала ваша мать на самом деле? — мягко спросила Эмма.

— Мама умерла, когда мне было десять, — прошептала Мари. — Она… она всегда смеялась. Любила музыку и старые книги про рыцарей. Я думаю… я думаю, она бы меня поняла.

Наступила тишина. За окном дождь усилился, забарабанив по стеклу витража.

— И вот… вчера вечером был ужин. У нас дома. Бардольф и отец. Они обсуждали детали приданого. Моё приданое! — в её голосе впервые прозвучала ярость, короткая и острая, как вспышка. — Как будто меня там не было. А потом… потом Бардольф взял меня за подбородок. Прямо за столом. Повернул моё лицо к свету и сказал отцу: «Хороший фарфор, Арман. Будет достойно смотреться в моей гостиной». И они оба засмеялись.

Вот тогда, призналась она, внутри что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Страх превратился в ледяную, ясную решимость.

— Я просидела всю ночь, не смыкая глаз. Утром, когда отец уехал на встречу, а служанки были заняты, я… я собрала самое необходимое. Несколько платьев попроще, туалетные принадлежности. Я не взяла ничего из фамильных драгоценностей, только то, что было лично подарено мне матерью или куплено на собственные деньги от крёстной. — Она потянулась к своему мокрому плащу, лежащему на сушилке у камина, и выудила из скрытого кармана маленький, туго набитый бархатный мешочек. Со звоном высыпала его содержимое на ладонь. Несколько изящных колец, пара серёг с жемчугом, тонкая золотая цепочка с кулоном-соловьем. Не королевские сокровища, но достаточно, чтобы прожить какое-то время. — Я надела самое дорогое платье — чтобы меньше вопросов было при выходе, будто иду в гости. Сказала, что иду к подруге. И… просто ушла. Села на первый же межмирной дилижанс, который отправлялся. Без цели. Я просто ехала, пока хватило денег за проезд. Он привёз меня сюда, в этот мир. А потом… потом я просто шла. Пока не кончился день и не начался этот дождь. Пока я не увидела ваш свет в окне и… вывеску.

Она замолчала, исчерпав запасы мужества. Вся её история висела в воздухе между ними — гнетущая, несправедливая, пахнущая страхом и старыми деньгами. Мари снова уставилась в огонь, её плечи сгорбились под пледом, будто она ожидала осуждения, недоверия или, что хуже всего, холодной практичной оценки её поступка.

Глава 3

Утро в Междумирье было хрустальным и прохладным. Дождь прекратился, оставив после себя мир, вымытый до блеска. Солнце, бледное и нежное, пробивалось сквозь разорванные облака, превращая капли на витраже «Купидона» в россыпи мелких радуг. В доме пахло кофе, свежим хлебом и чем-то неуловимо мирным.

Мариаса проснулась от непривычной тишины. Не было гула голосов в коридоре, звяканья посуды, принесённой служанкой, или тяжёлых шагов отца. Было тихо. И светло. Она лежала на узкой, но невероятно удобной раскладной кровати в маленькой комнатке под самой крышей — бывшей каморке, которую Саруг за ночь превратил в подобие уютного гнезда. На стуле аккуратно висело её высушенное и отглаженное платье — бархат, конечно, безвозвратно испорчен, но теперь он хотя бы был чист. Рядом лежала стопка простой, но добротной одежды из льна и шерсти — очевидно, из запасов Эммы или самого гнома.

Она прислушалась. Снизу доносились приглушённые голоса. Мужской бас, незнакомый, и более высокий, ворчливый тембр Саруга. Потом — спокойный, мелодичный голос Эммы. Они говорили о ней. Мари почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Страх — старый, верный спутник — на мгновение вернулся. А что, если они передумали? Что, если решат, что она слишком большая проблема?

Она заставила себя встать, умыться ледяной водой из кувшина (Саруг, видимо, считал, что это бодрит) и надеть простое серое платье. Оно было немного великовато в плечах, но сидело чисто. Посмотрев в маленькое зеркальце, она увидела бледное лицо с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах уже не было вчерашнего одичавшего ужаса. Была настороженность. И решимость. Она спустилась по узкой лестнице.

В гостиной-приёмной царила своеобразная картина. Эмма, уже одетая в деловой костюм — юбку-карандаш и белую блузку, — разбирала почту за своим столом. Саруг, стоя на небольшой скамеечке, яростно натирал до блеска медную подставку для перьев, поглядывая при этом на дверь. А у камина, спиной к огню, стоял незнакомый мужчина.

Он был высок, широк в плечах, и его тёмная, слегка растрёпанная шевелюра отбрасывала на стену резкую тень. Одет он был практично и чуть небрежно: коричневые кожаные штаны, тёмно-зелёная рубашка с закатанными по локти рукавами, на которых виднелись едва заметные пятна — то ли чернильные, то ли от машинного масла. Лицо его было не красивым, но запоминающимся: резкие скулы, тёмные брови, собранные в лёгкую хмурость, и пронзительные карие глаза, которые в тот момент пристально изучали Мари с ног до головы. В его взгляде не было вчерашней отеческой грубости Бардольфа. Там был холодный, аналитический интерес, смешанный с откровенным недоверием. Он не улыбнулся. Просто скрестил руки на груди.

— А, вот и наша пташка поднялась! — просиял Саруг, первым нарушив тягостную паузу. Он спрыгнул со скамеечки и суетливо засеменил к Мари. — Выспалась? Матрас не провалился? Я его ещё весной перебирал, пружины все целые! А кофе? Эмма говорит, тебе нужно покрепче, после вчерашнего. Или чаю? У меня есть травяной, для успокоения нервов, сам собирал, в горах Эльфириона…

— С-спасибо, Саруг, — тихо сказала Мари, чувствуя на себе вес мужского взгляда. — Кофе, пожалуйста.

— Прекрасно! Мигом! — гном юркнул на кухню, бросив на высокого незнакомца взгляд, полный немого предупреждения.

Эмма подняла глаза от писем и улыбнулась Мари. Улыбка была тёплой, но в глазах читалась лёгкая озабоченность.

— Мари, доброе утро. Это Бастиан Франст, мой друг и… иногда невольный соучастник в делах агентства. Бастиан, это Мари. Наша гостья.

Бастиан кивнул, едва заметно. Его взгляд не отрывался от Мари.

— Гостья, — повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая ирония. — С ночёвкой. Интересно. И как долго планируется это… гостевание?

— Бастиан, — мягко, но твёрдо предупредила Эмма.

— Нет, Эм, это важный вопрос, — он сделал шаг вперёд, не агрессивно, но так, чтобы сократить дистанцию. Его глаза, острые и умные, впивались в Мари. — Видишь ли, Мари, у Эммы сердце размером с этот камин. А у меня, к сожалению, нет. Я имею привычку задавать неудобные вопросы. Например: от кого именно ты сбежала вчера? И уверена ли ты на все сто, что за тобой не идут по пятам прямо сейчас?

Мари почувствовала, как её лицо заливает краска. Не от стыда, а от возмущения. Она выпрямила спину, встретив его взгляд.

— Я не обязана отчитываться перед вами, — сказала она, и её голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно и холодно.

— В моём доме — обязана, — парировал Бастиан. — Потому что если за тобой придут сюда, под угрозой окажется не только твоя милая персона, но и Эмма, и этот старый чудак на кухне, и всё это место, которое для них значит больше, чем ты можешь понять.

— Бастиан, достаточно! — Эмма встала, и в её голосе зазвучали стальные нотки. — Мари рассказала мне свою историю. Она в беде. И она остаётся здесь, пока мы не придумаем, как ей помочь.

Бастиан повернулся к Эмме, разведя руками.

— Помочь? Эмма, ты слышишь себя? Ты находишь на пороге абсолютно незнакомую девушку в разорванном платье от кутюр, которая рассказывает историю про злого отца и нежеланного жениха! Это классика! Так разводят доверчивых людей! Или она настоящая беглянка, и тогда за ней вполне могут идти вооружённые люди, которые не побоятся устроить стрельбу в центре мирного Валемара! Ты думала об этом?

— Думала, — спокойно ответила Эмма. — И я вижу её нить.

Это заявление на секунду обезоружило даже Бастиана. Он замер, его скептицизм столкнулся с непреложным фактом магического дара Эммы — единственной вещи, в которой он не мог усомниться.

— Нить? — переспросил он, уже тише.

— Яркая. Чистая. И она здесь, в этом городе, а не в её родном мире. Её судьба — здесь. Значит, и мы должны помочь ей остаться здесь. Безопасно.

Бастиан провёл рукой по лицу, вздохнув. Он подошёл к окну, выглянул на пустынную утреннюю улицу, потом снова повернулся к женщинам.

— Хорошо. Допустим, я верю твоему дару. Допустим, она не аферистка. — Он снова посмотрел на Мари, но теперь его взгляд был скорее оценивающим, чем враждебным. — Тогда план. Первое: нужно сменить внешность. Хотя бы временно. Эти тёмные волосы… они слишком запоминающиеся. Саруг! — крикнул он в сторону кухни.

Глава 4

Тишина после ухода Бастиана была особой. Не пустой, а насыщенной, словно воздух после грозы, в котором ещё висят невысказанные слова и несделанные шаги. Эмма, проводив друга взглядом, отвернулась от окна и медленно вернулась к своему рабочему столу. Но её мысли уже не могли сосредоточиться на вчерашней почте или завтрашних встречах. Они кружились вокруг дрожащей фигуры на крыльце, вокруг испуганных глаз, в которых читалась история, слишком знакомая по горькому привкусу.

Она слышала, как на кухне Саруг что-то бурчит, ставя на плиту котелок с водой, и его низкий, утробный голос перемежается с тихими, односложными ответами Мари. Девушка была настороже, как дикий зверёк, принявший пищу из рук, но всё ещё готовый сорваться в бегство. И в этом было что-то щемящее.

Эмма машинально взяла в руки перо, обмакнула его в чернильницу-сову и вывела на чистом листе: «Мариаса де Герельдат. Беглянка. Отец – Арман, торговец. Жених – Бардольф ван Хоорн, компаньон. Мотив – отказ от брака по расчёту, страх, унижение». Она поставила точку и откинулась на спинку стула, закрыв глаза.

В её памяти всплыли обрывки вчерашнего рассказа. Не детали о богатстве или связях, а интонации. Тот плоский, монотонный голос, когда Мари говорила о своём «предназначении». Резкая, живая нотка ярости при воспоминании о прикосновении Бардольфа. И бездонная грусть при упоминании матери. Эмма провела ладонью по лицу. Это была классическая история заточения в золотой клетке. История, которую она ненавидела всем сердцем, потому что её собственная мать, пусть и по-другому, тоже была жертвой обстоятельств и чужих решений.

Но симпатии и жалости было мало. Нужен был план. Практичный, как настаивал Бастиан, и гуманный, как требовало её собственное сердце. Она не могла прятать Мари вечно в этой мобильной крепости. Девушке нужно было обрести почву под ногами, независимость, своё место в мире. И безопасность. Как соединить всё это?

Эмма открыла глаза, и её взгляд непроизвольно упал на фигуру Мари, появившуюся в дверном проёме кухни. Саруг, с важным видом знатока, вёл её к стулу, поставленному посреди комнаты, поверх которого уже был перекинут старый, покрытый пятнами полотенца холст. В руках гном сжимал щётку и глиняную кружку с кашицеобразной тёмно-коричневой массой, от которой пахло орехами и травой.

— Сиди смирно, не дёргайся, — наставлял Саруг, обматывая Мари плечи ещё одним полотенцем. — Искусство это тонкое! Один неверный взмах — и получишь не каштан, а цвет перезрелой тыквы!

Мари сидела, стиснув руки на коленях, её поза была неестественно прямой. Она напоминала аристократку на портрете — гордая шея, поднятый подбородок, но в глазах читалась полная потерянность. Она позволяла манипулировать собой, отдавшись на волю этих странных людей, как корабль, отдавшийся на волю течения.

Именно в этот момент, когда утренний свет из окна упал на неё, скользнув по линии плеча и изящной шеи, Эмма увидела.

Это было не мгновенное озарение. Скорее, медленное проявление, как изображение на старой фотографии в проявителе. Сначала — лёгкое мерцание в воздухе, едва уловимая рябь, словно от жара. Потом — тонкая, почти прозрачная линия, идущая из пространства чуть выше левой ключицы Мари. Она висела в воздухе, колеблясь от её неглубокого дыхания. А затем… затем она наполнилась цветом. Не просто красным. Алым. Цветом только что распустившегося мака, первой капли вина на снегу, зарева заката на полированной меди. Это был цвет такой жизненной силы и интенсивности, что по сравнению с ним все остальные нити, которые Эмма видела в тот день, казались выцветшими, потёртыми.

Эмма замерла, затаив дыхание. Она не просто смотрела — она всматривалась. Это была одна из самых ярких, самых определённых нитей, которые ей доводилось видеть. Она не была новой — не той хрупкой, серебряной паутинкой, что возникает у юных созданий. Нет, она была сформировавшейся, упругой, как струна лучшей лютни, готовой зазвучать от малейшего прикосновения. И она была цельной. Не оборванной, не истончённой печалью или предательством. От неё исходило ощущение… ожидания. Терпеливого, долгого, но неотменимого.

И нить уходила. Не вверх, к потолку, в абстрактные небеса судьбы, а горизонтально. Из окна, через стену дома, вглубь города. Она была натянута, как тетива, указывая направление. Эмма инстинктивно повернула голову, пытаясь мысленно проследить её траекторию. Куда? В богатый квартал? В мастерскую? В лавку? Нить не давала таких подробностей. Она просто была. Ярким, неопровержимым доказательством: у Мариасы де Герельдат есть пара. Здесь. В этом мире. Возможно, в нескольких улицах отсюда.

Сердце Эммы забилось чаще, но уже не от тревоги. От волнения. От того знакомого, охотничьего азарта, который она испытывала, когда все части головоломки начинали сходиться. Бастиан был прав в своей осторожности, но он смотрел на ситуацию через призму угроз и рисков. Эмма же теперь видела возможность. Не просто спрятать девушку, а… интегрировать. Устроить так, чтобы её новая жизнь не была бегством, а стала прибытием. Чтобы «Мари» не была маской, а стала оболочкой, в которой истинная Мариаса сможет, наконец, встретить того, кто предназначен ей судьбой.

— Эмма? — голос Саруга вывел её из транса. Гном смотрел на неё с недоумением, щётка замерла в воздухе. — Ты как? Видок-то у тебя… Словно привидение увидела.

Мари тоже повернула к ней голову, и в её глазах мелькнула тревога. Эмма быстро взяла себя в руки, сделав глубокий вдох. Она улыбнулась — на этот раз улыбка была не просто ободряющей, а озарённой изнутри.

— Нет, всё в порядке, Саруг. Просто… мне в голову пришла идея. — Она подошла ближе, её глаза снова скользнули к алой нити, сияющей, как тайный знак. — Продолжай, пожалуйста. А я… я сейчас вернусь.

Она прошла к своему столу, достала из ящика большую, разлинованную карту Валемара. Не официальную, а свою собственную, испещрённую пометками: где живут удачно сведённые пары, где находятся популярные среди её клиентов заведения, где лучше не появляться из-за сплетников. Она расстелила карту на столе, прижав края чернильницей и пресс-папье в виде сердца.

Глава 5

Неделя в доме-страннике пролетела для Мариасы в вихре новых ощущений, странных открытий и тихой, непривычной внутренней работы. Была ли это жизнь? Пока что это больше напоминало жизнь в аквариуме с постоянно меняющимся пейзажем за стеклом.

В понедельник, проснувшись, она обнаружила, что за окном вместо дождливых серых крыш Валемара плескалось море изумрудных холмов под огромным лиловым небом. Воздух пах озоном и чем-то сладко-пряным. Саруг, подавая завтрак, бурчал что-то о «капризах фундамента» и «ненадёжной магматике в этом секторе», но выглядел вполне довольным. Эмма лишь улыбнулась, сказав, что это Эльфирион, мир с очень переменчивой погодой, но прекрасными библиотеками. Мари провела тот день, прилипнув к окну, наблюдая, как по холмам проносятся стаи существ, похожих на помесь оленей и птиц. Её страх быть найденной отступил на второй план перед чистым изумлением. Её мир, Лориэн, был стабильным, упорядоченным, предсказуемым. Этот дом был воплощением самой идеи перемен.

К среде дом снова двинулся — на этот раз в тихий, туманный мир под названием Серая Гавань. За окном проплывали силуэты парусных кораблей в бухте, и слышался крик чаек. Именно здесь Мари начала свою настоящую работу.

Её волосы, благодаря стараниям Саруга, приобрели красивый каштановый оттенок с медными отсветами — не кричащий, но достаточно отличный от её природной черноты, чтобы изменить общее впечатление от лица. В простом платье из тёмно-синей шерсти, с аккуратно убранной в пучок косой, она выглядела как скромная, но опрятная горожанка. Идеальная «секретарша».

Сначала всё казалось хаосом. Кабинет Эммы — это была не просто комната с письменным столом. Это был нервный центр целой вселенной сердечных дел. На полках стояли не книги, а аккуратные коробки с карточками, разложенные по алфавиту, по типу желаний («романтики», «прагматики», «искатели приключений»), по мировоззрению. На стене висела огромная пробковая доска, испещрённая рисунками, фотографиями, связанными ниточками и забавными пометками Эммы: «Арнольд и Клара — совпали по нити, но он боится пауков, а она их разводит. Конфликт!», «Люси и Марк — нить есть, но оба слишком упрямы, чтобы сделать первый шаг. Нужен «случайный» сбой в дилижансе».

Мариаса начала с малого: привести в порядок архивы прошлого года. Это была кропотливая, почти медитативная работа. Она разбирала стопки писем, заносила данные в огромную гроссбух-картотеку Эммы, училась её системе условных обозначений (маленькое сердечко означало успешную пару, перечёркнутый купидон — отказ от услуг, восклицательный знак — «требует особого подхода»). Поначалу она путалась, чувствовала себя непроходимо тупой. В её прежней жизни учёность сводилась к музыке, языкам и истории искусств. Делопроизводство было уделом клерков, не дворян. Но здесь, в этой уютной комнате, заполненной светом и тихим гулом жизни за окном, это дело казалось не унизительным, а… важным. Каждая карточка была историей. Надеждой.

Именно тогда к ней пришло первое, самое сильное осознание. Она наблюдала за Эммой. Та принимала клиентов — обычных людей с необычными судьбами. Торговку цветами, мечтавшую о муже, который не побоится её вспыльчивого характера. Молодого учёного, искавшего спутницу, способную понять его бредовые, по его же словам, теории о шестом измерении. Эмма слушала. Не просто вежливо, а внимательно. Её зелёные глаза, казалось, видели сквозь слова, сквозь социальные маски, прямо в суть. Она задавала вопросы не о приданом или статусе, а о страхах, о мечтах детства, о том, каким человек представляет свой идеальный воскресный день.

И люди раскрывались. Стеснительная торговка вдруг с жаром рассказывала о своей любви к буйным, диким розам. Учёный, смущаясь, признавался, что на самом деле мечтает о ком-то, с кем можно молча сидеть у камина, когда слова уже не нужны. Эмма не давала пустых обещаний. Она говорила: «Я поищу», «Давайте подумаем», «Это интересный вызов». И люди уходили не с пустыми руками, а с искоркой надежды в глазах. Иногда Эмма, проводив клиента, подходила к своей доске и с лёгкой, почти волшебной уверенностью проводила мелком линию между двумя карточками. И Мариаса, наблюдая, чувствовала, как по её спине пробегает холодок. Она не видела алых нитей. Но она видела результат. Видела, как хаос одиноких сердец под чуткими руками Эммы начинал складываться в узор.

Однажды вечером, когда они вдвоём разбирали свежую почту (просьбы, благодарности, одно гневное письмо от дамы, чья подобранная Эммой пара предпочла друг друга, оставив даму «в дурацком положении»), Мари не выдержала.

— Эмма… как вы это делаете? — спросила она, откладывая в сторону конверт с душистыми чернилами. — Как вы знаете? Не просто угадываете, а знаете наверняка, кто кому подойдёт?

Эмма подняла на неё взгляд, положив перо. В её глазах мелькнула тень.

— Я тебе говорила, у меня есть… определённое преимущество, — осторожно сказала она. — Но одного преимущества мало. Нужно ещё уметь слушать. И видеть. Не глазами, а… вот здесь. — Она приложила руку к груди. — Ты же сама, разбирая архивы, наверняка заметила закономерности? Не те, что на поверхности — «оба любят музыку» или «оба из одного сословия». А глубже. Упрямство, которое нуждается в мягкости, но не в слабости. Мечтательность, которой нужна твёрдая почва, но не цинизм. Это как… пазл. Только детали — живые, и они сами должны захотеть встать на своё место.

— Но вы же не просто советуете, вы… направляете, — настаивала Мари, вспоминая, как Эмма вчера «случайно» отправила застенчивого переплётчика книг в ту же кофейню, где по её же совету бывала одинокая владелица цветочной лавки.

Эмма улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.

— Иногда судьбе нужно немного помочь с расписанием. Главное — не навредить. Не заставлять. Просто… создать возможность. А дальше — их выбор.

Мариаса смотрела на неё, и её охватывало чувство, которое она с трудом могла определить. Это было не просто восхищение. Это была жажда. Жажда такой же уверенности, такой же осмысленной силы. В её прежней жизни сила была в деньгах, в статусе, в умении манипулировать. Сила Эммы была иного рода. Она создавала связи. Строила что-то. И это что-то было прочным, настоящим. В отличие от хрупкого, фальшивого союза, который готовил для неё отец.

Глава 6

Наступило утро, и дом, будто угадав внутреннее состояние своих обитателей, замер в особенно мирном и прекрасном месте. Когда Мари спустилась вниз, её встретило не привычное уже булыжное мостовой или туманная набережная, а поток чистого, пьянящего воздуха, наполненного ароматами, от которых кружилась голова.

За окном простирался бесконечный, изумрудный парк. Вернее, это был не парк в человеческом понимании, а скорее сама идея парка, доведённая до совершенства. Деревья с серебристой корой и листьями, переливающимися всеми оттенками зелёного и золота, образовывали высокие, ажурные своды. Между ними вились тропинки, посыпанные не песком, а мелкой, упругой хвоей, испускающей лёгкий хвойно-цитрусовый аромат. Повсюду цвели невиданные цветы: огромные, похожие на колокольчики, испещрённые светящимися прожилками, и крошечные, образующие на земле сизо-голубой туман, который расступался при шаге. Вдалеке слышалось журчание воды — то ли ручья, то ли множества крошечных водопадов. Небо было цвета бледного аквамарина, и по нему медленно плыли пушистые, розоватые облака.

— Феарион, — объявил Саруг, ставя на стол тарелку с воздушными оладьями, политыми мёдом, пахнущим полевыми цветами. — Сады Вечного Цветения. Место для размышлений и неспешных прогулок. Дом, видать, решил, что нам всем нужно глотнуть красоты. Да и воздух здесь для лёгких целебный.

Эмма, просматривая утреннюю почту, улыбнулась.

— Идеально. У меня сегодня только один клиент после полудня. Мари, почему бы тебе не прогуляться? Солнце, воздух… Тебе нужно отвлечься от бумаг. Осмотрись, подыши. Только не уходи далеко от дома, чтобы видеть нашу трубу.

Мысль о прогулке в одиночестве сначала испугала Мари. За стенами дома всё ещё таился неопределённый страх — тень отца, Бардольфа, слуг с проницательными взглядами. Но вид этого райского сада был непреодолим. И тишина здесь была особенной — не давящей, а наполняющей. Она кивнула.

Через полчаса, надев самое простое из своих платьев (песочного цвета, из мягкого хлопка) и лёгкий платок на каштановые волосы, Мари вышла из дома. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив её наедине с этим зелёным чудом.

Первые несколько минут она просто стояла, вдыхая воздух. Он был чистым и холодным, как вода из горного источника, с примесью сладких, незнакомых запахов. Потом она осторожно ступила на ближайшую тропинку. Хвоя мягко пружинила под ногами. Тишина была почти абсолютной, нарушаемой лишь далёким плеском воды, щебетанием невидимых птиц с переливчатыми, как стеклянные колокольчики, голосами, да лёгким шелестом листьев.

Она шла медленно, без цели, позволяя глазам блуждать. Здесь не было симметрии, присущей паркам её мира. Природа Феариона была буйной, но не хаотичной. Каждый изгиб ствола, каждая группа камней, обросших бархатным мхом, казались на своём месте, создавая ощущение покоя и глубокой, древней гармонии. Мари чувствовала, как узлы тревоги, затянутые в её душе за последние недели, понемногу начинают ослабевать. Она вспоминала слова Эммы о её алой нити, ведущей куда-то сюда, в этот мир. Может, это и есть то место? Может, её судьба бродит по этим же тропинкам?

Мысль была одновременно волнующей и пугающей. Она посмотрела на свои руки, на гладкую кожу запястий. Ничего, конечно, не увидела. Тайна оставалась тайной.

Углубившись в чащу, она вышла к небольшой поляне, посреди которой бил из-под земли родник, образуя хрустально-чистый омут. Вода была настолько прозрачной, что видно было каждую гальку на дне. Мари присела на замшелый валун, позволив себе просто быть. Она наблюдала, как луч солнца, пробившись сквозь листву, играет на поверхности воды, разбиваясь на тысячи танцующих зайчиков. Впервые за долгое время в её сердце не было места панике. Была лишь тихая, почти медитативная отрешённость. Она была просто точкой в этой бесконечной, прекрасной вселенной. Не наследницей состояния, не беглянкой, не секретаршей. Просто существом.

Именно в этот миг абсолютного покоя мир взорвался.

Сначала это был далёкий, но стремительно нарастающий грохот. Топот копыт, тяжёлый, разбивающий тишину, словно каменный обвал по стеклянной крыше. Потом — треск ломающихся веток где-то справа, в чаще.

Мари вскочила, сердце колотясь где-то в горле. Инстинктивный страх — за ней! они нашли! — на мгновение парализовал её. Она застыла, не в силах пошевелиться.

Из зарослей папоротников и серебристых кустов, словно чёрный смерч, вырвался всадник. Нет, не вырвался — влетел, сметая всё на своём пути. Конь был огромен, угольно-чёрный, с развевающейся гривой и бешеными глазами. Он нёсся по тропинке, ведущей к поляне, явно не справляясь с управлением. А на его спине, пригнувшись к могучей шее, сидел человек.

Всё произошло за секунды. Конь, увидев неожиданное препятствие в виде родника и сидящей у него девушки, в панике шарахнулся в сторону, но его занесло на скользкой хвое. Он встал на дыбы с пронзительным, испуганным ржанием. Всадник, отчаянно пытаясь удержаться, рванул поводья. Мари увидела, как огромное тёмное тело коня заволокло её тенью, как блеснуло на солнце стальное подкованное копыто…

Инстинкт самосохранения сработал наконец. Она не побежала — не успела бы. Она просто бросилась в сторону, на мягкий, влажный мох у самой воды. Падение было неловким и болезненным — она ударилась плечом о камень, и в глазах потемнело от резкой боли.

Грохот, ржание, тяжёлое фырканье, и… тишина.

Мари лежала, не дыша, прижавшись лицом к холодному мху. Она слышала своё бешеное сердцебиение, звон в ушах. Потом — тяжёлое, прерывистое дыхание лошади и быстрые, твёрдые шаги.

— Чёрт возьми! — прозвучал мужской голос. Глубокий, хрипловатый от напряжения, полный ярости и… ужаса. — Вы… вы живы?

Шаги приблизились. Мари, превозмогая боль и головокружение, попыталась подняться. Перед её затуманенным взором возникли высокие сапоги из чёрной кожи, забрызганные грязью и хвоей. Взгляд пополз вверх: узкие серые бриджи, тёмно-зелёный охотничий сюртук, расстёгнутый на мощной груди, сильная рука в кожаной перчатке, протянутая к ней.

Глава 7

Элиан фон Кэрвидж скакал по тропинкам Феариона с той яростной, слепой скоростью, с которой бегут от самих себя. Утро в замке было очередным уроком в искусстве разочарования. Отчёты управляющего о том, что урожай в южных поместьях снова под угрозой из-за странной болезни винограда, которую не могли определить лучшие маги-ботаники. Письмо от канцлера с намёком, что «Его Величество будет не против увидеть графа Кэрвиджа на предстоящем балу в честь дня рождения леди Тросбер». И вечный, невысказанный вопрос в глазах слуг: «Когда же вы, наконец, женитесь, милорд? Когда в этих холодных стенах появится хозяйка?»

Он сбежал. Как мальчишка. Приказал оседлать Ночного и ускакал прочь, даже не сообщив, куда направляется. Феарион был идеальным местом для этого — здесь, среди вечной, самодостаточной красоты, мелочные заботы и давящие ожидания казались чем-то нереальным, надуманным. Здесь можно было дышать. Или хотя бы попытаться.

Ночной, могучий вороной жеребец, чувствовал настроение хозяина и рвался вперёд, сметая всё на пути, отвечая яростью на ярость. Элиан не сдерживал его. Наоборот, он поддался дикому порыву, желая физическим усилием, скоростью, опасностью выжечь из себя это тлеющее раздражение. Они летели по тропинкам, едва не задевая стволы деревьев, пугая стаи светящихся птиц. Он был мастерским наездником, и Ночной был ему беспредельно предан — обычно это было идеальное, почти телепатическое слияние. Но обычно в нём не кипела глухая, бесцельная злоба.

Змея, блеснувшая чешуёй цвета старого золота на камне, стала последней каплей. Ночной, и без того взвинченный, шарахнулся в сторону с таким внезапным ужасом, что Элиан на миг потерял контроль. Он почувствовал, как могучие мышцы коня уходят из-под него, как поводья натягиваются струной. Проклятие сорвалось с его губ, но было поглощено рёвом ветра. Он боролся, пытаясь удержать равновесие и успокоить Ночного, но было поздно. Они влетели на поляну, и впереди, у родника…

Сначала он увидел лишь пятно цвета — песочное, тёплое, на фоне холодной зелени. Потом осознал форму: девушка, сидящая на камне. Она подняла голову, и он успел заметить лишь огромные, тёмные глаза, расширившиеся от ужаса, и бледное, как лунный свет, лицо.

Время замедлилось до мучительной тягучисти. Он тянул поводья изо всех сил, кричал что-то коню, но инерция была неумолима. Он видел, как она вскакивает, как бросается в сторону, как падает, прижавшись к земле, маленькая и беззащитная. Видел, как подкованное копыто Ночного мелькает в сантиметрах от её головы. Сердце его упало, превратившись в ком ледяного ужаса. Не из-за возможного скандала или судебного иска. Из-за простой, животной мысли: я сейчас убью её.

Когда конь наконец остановился, встав на дыбы и тяжело дыша, первое, что почувствовал Элиан, была не ярость, а всепоглощающая, тошнотворная волна вины. Он почти свалился из седла, его ноги сами понесли его к тому месту, где лежала девушка. «Жива, будь она проклята, только бы жива», — стучало в его висках.

И вот она лежала, прижавшись лицом к мху, вся съёжившись, будто пытаясь стать ещё меньше. Её платье было простым, дешёвой шерсти, без единого украшения. Волосы, выбившиеся из-под платка, были цвета каштана с рыжиной — обычный, неброский цвет. Ничего в ней не говорило о знатности или богатстве. Скорее, о скромности, может, даже нужде. И от этого его вина становилась в десять раз острее. Он, граф фон Кэрвидж, чуть не раздавил насмерть какую-то служанку или дочку местного садовника. Из-за своего скверного характера и потери контроля.

Он окликнул её, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Когда она подняла глаза, его вина приобрела лицо. Бледное, с тонкими, изящными чертами, испуганное, но… не тупое. Не рабское. В этих тёмно-карих глазах, несмотря на страх, была глубина, какой-то внутренний свет. И в них не было ни капли упрёка. Только чистая, животная растерянность.

«Вы ранены?» — спросил он, протягивая руку. Рыцарский жест, вбитый с детства: дама в беде. Но эта девушка не была дамой. Она была… кем-то. И его рука, обтянутая тонкой кожей перчатки, вдруг показалась ему неуместно грубой.

Она вложила в неё свою ладонь. Рука была тонкой, холодной, но в её прикосновении была неожиданная мягкость, не крестьянская огрубелость. Он поднял её легко, как пушинку, и почувствовал, как она пошатывается. Инстинктивно поддержал её за локоть. Под тонкой шерстью платья он ощутил хрупкость кости. Ещё одна волна вины и какой-то странной, почти отеческой (хотя он был, вероятно, всего на несколько лет старше) ответственности накрыла его.

Он осмотрел её. Платье в грязи и мху, но, кажется, целое. Ни крови, ни явных переломов. Но она была белее полотна, и её глаза были слишком яркими, слишком широко раскрытыми. Шок. Он вызвал у неё шок.

Когда он повернулся к Ночному, его ярость нашла наконец выход — но не на коня, а на самого себя. «И это полностью моя вина», — сказал он, и каждое слово было выковано из стали и стыда. Он погладил взмыленного коня, но мысленно уже строил планы. Нужно было загладить. Компенсировать. Исправить. Он не мог просто извиниться и уехать. Чувство долга, воспитанное в нём с пелёнок, требовало действия.

Он назвал своё имя — только имя. «Элиан». Не титул, не фамилию. В данной ситуации они были лишними, они только увеличили бы пропасть между ним и этой перепуганной девушкой. Он увидел, как она кивает, говорит, что живёт недалеко. Солгала? Нет, скорее, просто хочет поскорее от него избавиться. И кто бы её не винил?

Но он не мог позволить ей уйти одной. Это было бы ниже его достоинства. «Это вопрос чести», — заявил он, и это была чистая правда. В его мире честь диктовала такие вещи. Она указала направление — небольшой каменный дом. Он мысленно прикинул расстояние. Пешком, в её состоянии… Нет.

Предложение подвезти её вызвало у неё новый приступ страха. Он увидел, как она бледнеет ещё больше. «Нет! Я… я не могу». Но её протест был слабым, почти детским. И снова в нём заговорило не терпящее возражений чувство ответственности. «Можете», — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая командирская нота, перед которой склонялись головы его управляющих и офицеров.

Глава 8

Дверь агентства «Купидон» закрылась за Мари с таким тихим, окончательным щелчком, будто она отсекла целый пласт реальности. Она прислонилась к грубой древесине, закрыв глаза, пытаясь унять бешеную дрожь в коленях. В ушах всё ещё стоял грохот копыт, а в ноздрях — острый, мужской запах кожи, конского пота и чего-то древесного, что теперь, казалось, пропитало её саму. Ладонь, которую он сжимал, горела, будто обожжённая.

— Мари? Ты уже вернулась? — послышался голос Эммы из-за двери кабинета. — Всё в порядке?

Всё было не в порядке. Всё перевернулось с ног на голову за какие-то пятнадцать минут. Мари оттолкнулась от двери, сделав усилие, чтобы её ноги послушно понесли её вперёд. Она вошла в гостиную, и тёплый, знакомый воздух дома, пахнущий кофе, старыми книгами и яблочным пирогом, на мгновение показался чужим. Как будто она принесла сюда бурю.

Эмма стояла у своего рабочего стола, но не работала. Она смотрела на Мари, и её зелёные глаза мгновенно прочитали всё: перепачканное платье, растрёпанные волосы, болезненную бледность и тот особый, остекленевший взгляд, в котором смешались шок, страх и какое-то дикое, неприличное волнение.

— Боги, что случилось? Ты ранена? — Эмма бросилась к ней, но Мари машинально отшатнулась.

— Нет… то есть да, но не сильно. Я… я упала. — Голос её звучал глухо, отдалённо.

— Упала? Где? Как? — Эмма мягко, но настойчильно подвела её к креслу у камина. В эту секунду на кухне захлопнулась дверца печи, и в комнату вкатился Саруг, держа в руках противень с румяными круассанами. Увидев Мари, он замер, и его брови поползли вверх.

— Опять ноги заплетаются? Я же говорил, завтрак пропускать нельзя! — проворчал он, но его глаза сузились, оценивая ситуацию с профессиональной, гномьей проницательностью. — Ага, и плечо держит криво. Ушибла. Сейчас, сейчас, мазь принесу.

Он исчез, оставив в воздухе запах свежей выпечки, который теперь казался Мари раздражающе обыденным.

— Мари, дыши, — тихо, но твёрдо сказала Эмма, опускаясь на пуф рядом. — Рассказывай по порядку. Медленно.

И Мари начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом, по мере того как слова находили выход, всё более связно. Зелёная тишина Феариона. Родник. Грохот. Чёрный конь, вставший на дыбы над ней. Серые глаза, полные ужаса и ярости. Его руки, поднявшие её. Его голос, твёрдый и привыкший к повиновению. «Меня зовут Элиан». Поездка в седле, где мир сузился до круга его рук и биения его сердца у неё за спиной. И наконец… предложение.

— Он сказал… он сказал, что это чтобы «загладить вину», — прошептала Мари, глядя на свои дрожащие руки. — Что ему нужна компаньонка для тётушки. В его поместье. С проживанием и достойной платой. Что это будет лучше, чем работа здесь. Он… он заедет за ответом завтра.

Она замолчала, подняв на Эмму взгляд, в котором читалась полная потерянность.

— Он думает, я бедная служанка. Он не знает… Если я соглашусь, это будет обманом. И опасно. Я буду жить в его доме! Если меня найдут… это поставит под удар и его. Но… — она сглотнула, — но я не могу перестать думать о том, как он смотрел. Он был так… искренен в своём чувстве вины. И в желании помочь. Как настоящий рыцарь из маминых книг.

В этот момент вернулся Саруг с небольшой глиняной баночкой и чистым полотенцем. Он молча взял руку Мари, закатал рукав и начал втирать в ушибленное плечо густую, пахнущую мятой и розмарином мазь. Прикосновение его грубых, мозолистых пальцев было удивительно нежным и точным.

— Рыцарь, говоришь? — фыркнул гном, не глядя на неё. — Рыцари нынче на дорогах не валяются. Графы — и подавно.

Мари и Эмма замерли.

— Что? — выдохнула Мари.

— Элиан, говоришь? Высокий, глаза серые, как мокрая галька, на вороном жеребце с белой звездочкой на лбу? Носит кольцо с печаткой с горным орлом? — Саруг поднял на неё взгляд, и в его чёрных глазах-бусинках не было ничего, кроме спокойной уверенности.

— Да… — прошептала Мари. — Но откуда…

— Это Элиан фон Кэрвидж, — просто сказал Саруг. — Граф Кэрвидж. Старинный род, поместья в трёх мирах, главное — в Дарионе, недалеко от столицы. Отец его был военным, мать — учёная дама, умерла рано. Сам граф известен как человек замкнутый, но честный. Хозяйственный. И, что важно, — гном метнул взгляд на Эмму, — неженат.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, многозначительным звоном. Мари почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Граф. Не просто аристократ, а граф. Пропасть между ними была не просто социальной, а целой вселенной. И он предлагал ей, переодетой беглянке, войти в его мир.

Эмма не сказала ни слова. Она встала и медленно подошла к окну, глядя на зелёные чащи Феариона. Её спина была прямая, мыслительная машина работала на полную мощность. Мари видела, как её взгляд стал остекленевшим, отрешённым — тем самым, который появлялся, когда она смотрела на нити. Она смотрела сейчас не в окно, а сквозь него, в пространство вокруг Мари.

— Его тётушка, — наконец проговорила Эмма, не оборачиваясь. — Агата фон Кэрвидж. Вдова. Известная своей… эксцентричностью и острым умом. Живёт уединённо. Подбор компаньонки для неё — головная боль для всего семейства. — Она повернулась, и в её глазах горел уже знакомый Мари огонь — огонь охотника, нашедшего след. — Мари, это не просто предложение. Это… дар судьбы. Или, если угодно, идеально наживленная ловушка. Но ловушка не для тебя. Для него.

— Я не понимаю, — честно сказала Мари, чувствуя, как её голова идёт кругом.

— Ты будешь под самой лучшей защитой, какая только может быть, — пояснила Эмма, подходя ближе. — В доме графа Кэрвиджа твой отец будет искать в последнюю очередь. Это слишком высоко, слишком невероятно. Ты получишь легальный статус, кров, деньги. Ты сможешь скопить, встать на ноги. И самое главное… — она сделала паузу, и её голос стал тише, но от этого только весомее, — ты будешь там, где должна быть. Твоя алая нить, Мари. Она ведёт не просто «в город». Она ведёт к нему. Я видела это сегодня особенно отчётливо, когда ты вошла. Она была напряжена, как струна, и сияла. Он — твоя судьба. И судьба даёт тебе шанс приблизиться к нему самым естественным, самым безопасным путём.

Глава 9

Решение Мари повисло в воздухе гостиной «Купидона» подобно хрустальному колокольчику — звонкое, ясное, но хрупкое. Наступило мгновение тишины, нарушаемое лишь треском поленьев в камине, будто сама судьба потирала руки в предвкушении.

Первым взорвался Саруг. Не громко, а с внутренним, бурлящим одобрением.

— Ну вот и дело сказано! — воскликнул он, хлопая себя по ляжкам. — Из грязи — в графы, как говорится! Ну, не прямо в графы, конечно, но в ихнее поместье — это уже что-то! Я сейчас, я сейчас пирог испеку особый, с яблоками и орехами, для поднятия духа! И волшебный отвар для волос, чтобы блестели, как шёлк! И платье… У меня где-то тут было платье служанки приличное, не рваное… — Он уже семенил к лестнице, бормоча себе под нос список дел.

Но Эмма не разделяла его бытового энтузиазма. Её лицо стало сосредоточенным, глаза сузились, взгляд стал острым, сканирующим пространство вокруг Мари, как будто она читала невидимые знаки. Она поднялась и начала медленно ходить по комнате, её пальцы нервно перебирали складки юбки.

— Это идеально, — прошептала она, больше для себя, чем для других. — Больше чем идеально. Это… провидение. Его поместье. Его дом. Ты будешь в эпицентре его жизни, но при этом на периферии, в роли, которая не вызывает подозрений. Ты сможешь наблюдать, изучать его мир, его привычки. И он… он сможет узнать тебя. Настоящую. Не как бедную родственницу, а как личность. А нить… — её голос стал почти благоговейным, — она сейчас так сияет, Мари, ты не представляешь. Она не просто ведёт к нему. Она тянется к нему. Как будто чувствует близость возможности.

Мари слушала, и её собственный страх начал понемногу отступать перед этим напором почти мистической уверенности Эммы. Это было заразно. Если Эмма, видящая саму ткань судьбы, верила в успех, значит, шанс действительно был. Не иллюзия.

— Но легенда, — продолжила Эмма, останавливаясь. — Она должна быть безупречной. Не просто «девушка с улицы». Граф Кэрвидж — человек ответственный. Он не возьмёт в дом, рядом с тёткой, первую попавшуюся. Ему нужны гарантии. Характеристики.

В этот момент, как будто его вызвали самим упоминанием о необходимости гарантий, снаружи раздался резкий, отрывистый стук в дверь — не три вежливых постукивания клиента, а два уверенных, требовательных удара костяшками пальцев. Все вздрогнули.

— Похоже, наш скептик наносит визит, — сухо заметил Саруг, выглянув из-за перил лестницы. — Явно почуял, что тут без него что-то решают.

Эмма вздохнула и направилась открывать. На пороге, засыпанный мелкой изморосью, которая сменила утреннюю ясность Феариона, стоял Бастиан Франст. Он сбросил с плеч мокрый плащ, и его острый взгляд мгновенно оценил обстановку: Мари, бледная, но с поджатыми губами, в перепачканном платье; Эмму с её стратегическим выражением лица; и Саруга, замершего на лестнице с видом застигнутого врасплох конспиратора.

— Ну что, — произнёс Бастиан, не здороваясь. — Я почуял запах неприятностей за три улицы. И, похоже, не ошибся. Что случилось? — Его взгляд прилип к ушибленному плечу Мари. — На вас напали?

— Случайность, — быстро сказала Эмма, пропуская его внутрь. — Но эта случайность… открыла интересные возможности.

— Возможности? — Бастиан фыркнул, снимая перчатки. — У меня с твоими «возможностями» обычно связаны полуночные побеги, поддельные документы и риск быть пойманными с поличным. Так что, пожалуйста, в деталях. И без прикрас.

Эмма, не теряя времени, изложила суть. Бастиан слушал, не перебивая, лицо его было каменным. Когда Эмма дошла до предложения Элиана, его брови поползли вверх. А когда упомянула его титул, на лице Бастиана появилось выражение, которое можно было описать как «я так и знал».

— Граф Кэрвидж, — медленно проговорил он, словно пробуя это имя на вкус. — Честный, замкнутый, до неприличия порядочный. И ты хочешь подсунуть ему нашу беглянку под видом компаньонки для его эксцентричной тётки? Эмма, ты с ума сошла окончательно?

— Это не «подсунуть»! — вспыхнула Эмма. — Это дать шанс двум людям, которых судьба предназначила друг для друга!

— Судьба, — с нескрываемым сарказмом повторил Бастиан. — Прекрасно. А если судьба в лице папаши де Герельдат нагрянет с проверкой в поместье графа? Или если сама тётушка, которая, между прочим, славится проницательностью, раскусит её за полдня? Или если граф, такой порядочный, решит проверить рекомендации? Что тогда? Я уже вижу заголовки: «Аферистка, выдававшая себя за компаньонку, арестована в поместье фон Кэрвидж». Или хуже: «Граф обвинён в укрывательстве беглянки от правосудия». Ты думала об этом?

— Думала! — парировала Эмма, её щёки залились румянцем. — И я вижу её нить, Бастиан! Она ведёт прямо к нему! Это не моя прихоть, это… это карта!

— Карта, которую видишь только ты! — Бастиан сделал шаг вперёд, и напряжение между ними стало почти осязаемым. — А я вижу факты. Факт: девушка в бегах. Факт: влиятельный аристократ. Факт: потенциально огромный скандал. И ты хочешь бросить её, как щепку, в этот водоворот?

— Я не брошу её! Я буду руководить операцией! — Эмма тоже повысила голос. — И она не щепка! Она сильная! Она уже приняла решение!

— Решение, принятое под воздействием шока и твоих сказок о нитях!

Мари, которую они почти забыли в своём споре, вдруг встала. Голос её, тихий, но чёткий, разрезал напряжённый воздух.

— Я приняла решение, мистер Франст. Осознанно. И не из-за сказок. А потому что предложение графа — это лучший, если не единственный шанс на безопасность и… на будущее. Да, это риск. Но я готова на него пойти. Потому что альтернатива — вечное бегство или возвращение в клетку — для меня хуже.

Бастиан обернулся к ней, и его взгляд смягчился, но лишь на долю секунды. Он видел в её глазах ту же решимость, что и в день её прибытия, но теперь подкреплённую знанием. Он тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Ладно. Допустим, я принимаю ваш выбор. — Он посмотрел на Эмму. — Но легенда должна быть железной. Не «девушка с улицы». Ему нужны будут рекомендации. От кого-то, кому он доверяет или кого хотя бы знает.

Глава 10

Утро, когда Мари Лоуренс (рождённая, согласно легенде, в долине Эмбера) должна была покинуть дом-странник, выдалось хмурым и нерешительным. Феарион, словно не желая отпускать свою гостью, затянул небо плотными, перламутровыми облаками, а в воздухе висела мелкая, колючая морось. Но внутри «Купидона» царила атмосфера, больше похожая на подготовку к военному походу, чем к трудоустройству.

Саруг, ворча, упаковывал в небольшой, но прочный чемодан не только скромный гардероб Мари, но и целый арсенал «полезных мелочей»: баночку своей чудодейственной мази, пакетики с успокоительными травами («на случай, если тётка окажется слишком болтливой»), блокнот с копией легенды, зашифрованной в виде списка покупок («чтобы не вызвать подозрений, если кто заглянет»), и даже пару тёплых шерстяных носков собственной вязки («в замках, дитя, всегда сквозняки»).

Эмма, в свою очередь, проводила последний инструктаж. Она стояла перед Мари, положив руки ей на плечи, и её зелёные глаза были серьёзны, как у полководца перед решающей битвой.

— Помни, ты не прислуживаешь. Ты — компаньонка. Твоя задача — беседовать, читать вслух, сопровождать на прогулках, помогать с корреспонденцией. Будь вежлива, но не раболепна. Агата фон Кэрвидж, судя по всему, ненавидит заискивание. Будь собой. Ну, почти собой. Той спокойной, умной девушкой, которую мы все знаем. И наблюдай. Замечай всё. Но не выказывай излишнего любопытства.

Мари кивала, заучивая каждое слово. Её собственное отражение в зеркале казалось чужим: каштановые волосы аккуратно убраны в строгую, но не безобразную причёску, простое платье тёмно-синего сукна, поверх — серый дорожный плащ и скромная шляпка. Идеальный образ бедной, но благородной девицы. Ничто не напоминало о Мариасе де Герельдат, кроме, пожалуй, врождённой грации в осанке, которую не могли скрыть никакие ткани.

Раздался стук в дверь — твёрдый, пунктуальный. Бастиан. Он вошел, отряхивая капли дождя с плеч, и молча оценил Мари с головы до ног. Кивнул, удовлетворённый.

— Повозка подана. Графский кучер ждёт у выезда из садов. Я уже «случайно» пересекся с графом час назад. Всё прошло гладко. Он принял рекомендацию. Остальное — на твоей совести, Мари Лоуренс.

Это звучало как напутствие и как предупреждение. Мари глубоко вздохнула, взяла чемодан (Саруг тут же выхватил его у неё, понеся к двере) и бросила последний взгляд на уютный хаос «Купидона». Сердце сжалось от тоски по этому странному, тёплому убежищу. Но назад пути не было.

— Мы с тобой, — тихо сказала Эмма, обнимая её на прощание. — Всегда. Помни про сигнал.

Мари лишь кивнула, боясь, что голос её подведёт.

Дорога до поместья Кэрвидж заняла около часа на графской, удобной, но без излишеств карете. Мари сидела, глядя в окно, пока Феарион сменялся привычными пейзажами центральных земель Дариона. Зелёные луга, опушки леса, аккуратные деревеньки. Чем ближе они подъезжали к владениям графа, тем суровее становился пейзаж. Луга сменились вересковыми пустошами, а на горизонте встали тёмные силуэты гор. Воздух стал холоднее, острее.

И вот, наконец, она увидела его. Поместье Кэрвидж.

Оно не было похоже на воздушные, изящные замки с гравюр, которые она видела в книгах. Нет, это была крепость. Суровая, готическая, высеченная из тёмно-серого камня, который, казалось, впитал в себя все туманы и дожди этих земель. Массивные башни с остроконечными шпилями вонзались в низкое, свинцовое небо. Узкие, стрельчатые окна смотрели на мир подобно глазам стражей. Вокруг расстилался парк, но и он был строгим, упорядоченным: стриженые живые изгороди, прямые аллеи, мраморные статуи, покрытые мхом и печалью. Всё дышало историей, могуществом и… ледяным одиночеством. После живого, дышащего дома-странника это место показалось Мари каменной гробницей.

Карета миновала тяжёлые, кованые ворота с гербом — горный орёл, сжимающий в когтях молнию, — и покатила по гравийной подъездной аллее. Мари видела фигуры садовников, копошащихся среди кустов, и слуг в строгой ливрее, бросавших на карету беглые, любопытные взгляды. Ни улыбок, не приветственных кивков. Чёткий, отлаженный механизм.

Когда карета остановилась у парадного входа — массивной дубовой двери с железными накладками, — Мари почувствовала, как её сердце готово выпрыгнуть из груди. Дверца открылась, и кучер подал ей руку, чтобы помочь выйти. Её ноги, одетые в простые, но крепкие ботинки, ступили на выщербленные временем каменные плиты крыльца.

В этот момент главная дверь распахнулась, но на пороге стоял не граф, не дворецкий, а… пожилая дама. И какая дама!

Она была небольшого роста, укутанная в нечто среднее между шалью и пёстрым ковром, из-под которого виднелось платье фиолетового цвета, украшенное вышитыми серебряными звёздами и полумесяцами. Её седые волосы были собраны в невероятно высокую и сложную причёску, в которой, как в гнезде, застряли несколько птичьих перьев (искусственных? Мари не была уверена) и то ли карандаш, то ли кисточка. Лицо её было морщинистым, как печёное яблоко, но оживлённым и невероятно выразительным. А глаза… глаза были цвета молодой листвы, острые, проницательные и полные такого неуёмного любопытства, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— А, прибыла! — воскликнула она голосом, который совсем не соответствовал её хрупкому виду — густым, грудным, с хрипотцой. — Новая жертва для моего затворничества! Ну, не стой на пороге, дитя, заходи, заходи! Не то простудишься, и вместо компаньонки мне придётся нанимать сиделку, а я терпеть не могу, когда надо мной суетятся!

Не дав Мари опомниться, дама схватила её за руку (её пальцы были удивительно сильными и покрыты пятнами от чернил и чего-то зелёного) и втянула внутрь.

Холл поместья был таким же внушительным и мрачным, как и внешний вид: каменные стены, тяжёлые тёмные дубовые панели, гигантский камин, в котором тлело несколько поленьев, не в силах прогнать сырой холод. С высоких стен сурово смотрели портреты предков Кэрвиджей — все со стальными глазами и поджатыми губами. Но даже здесь, в этом царстве порядка, царил лёгкий, но заметный хаос. На массивном столе валялась стопка книг с торчащими закладками, рядом стояла клетка с чирикающей канарейкой, а на одном из геральдических щитов висела сушиться причудливая шляпа, украшенная сушёными грибами.