Агнесса. Тайна сердца. Книга первая

Глава первая

Большинство людей, которым известна моя история, говорили, что я совершила большую глупость, сама разрушила свою жизнь и жизнь своих близких. Узнать, изменилась я или нет, они смогут, прочитав эту книгу.

Агнесса Митчелл

С некоторых пор Агнессе стало трудно вставать по утрам. Она поджимала колени к груди и лежала, как лежала когда-то в материнской утробе. В настоящем мать оставалась для нее чужой, но тогда, соединенные пуповиной, они составляли единое целое. И порой она грезила о невозможном: вернуться туда, чтобы родиться заново и начать все сначала. Агнесса знала, что когда она поднимется, повседневные дела постепенно вернут ее в привычную колею. Но первый шаг, отрывавший ее от спасительного забвения, был мучителен. Она ощущала боль в районе солнечного сплетения, скорее не физическую, а душевную, которая бывает страшнее телесных терзаний.

В другой комнате почти в то же время каждое утро просыпался ребенок, вылезал из постели и подходил к окну. Кроме ненастных дней, там, за озером, на горизонте словно загорались сотни свечей. Мальчик понимал, что в эти минуты в мире происходит что-то очень важное. Окрестности заливал магический свет, его стрелы пронзали облака, и было трудно не ощутить волшебное и великое единение со всем, что существует на свете, почувствовать, что видишь таинственные врата, вход туда, где ты никогда не бывал и, возможно, не побываешь.

Ребенок коснулся рукой стекла и тут же отдернул пальцы: в это время года рассветы уже были холодными. Тогда он решил спуститься вниз, туда, где топилась печь и было тепло. На плите в кастрюле булькала овсянка. Терри вынимала из печи пирог.

— Проснулся? — не оборачиваясь, произнесла она. — Иди умойся и садись, сейчас позавтракаешь.

Терри редко улыбалась, чаще была строга, но мальчик знал, что она добрая.

Раскрасневшийся от холодной воды, он неловко присел к столу, на который минутой позже женщина водрузила пирог и приготовилась украшать его цукатами. Когда она поставила перед ребенком тарелку с овсянкой, он сказал:

— Я хочу пирога.

Терри подняла глаза.

— Нет, Джек. Не сейчас. Вечером.

— Почему?

В последнее время мальчик все чаще задавал этот вопрос и далеко не всегда вслух. Он знал, что получит пирог, дело было не в этом: он хотел попробовать его первым. Но так никогда не бывало. Ему давали кусок или два-три — сколько захочет, но только после того, как пирог попробует другой мальчик, тот, с кем ему не разрешалось ни видеться, ни разговаривать.

— Потому что нельзя есть прежде, чем не поедят гости.

Гости. Это всегда были мужчина, тот самый мальчик и Джессика. Когда Джессика приезжала одна, она не была гостьей, она становилась его сестрой: читала ему книжки, гуляла с ним в саду, шутила и смеялась, учила его рисовать. Но в эти дни, хотя она и поднималась в комнату, где он терпеливо сидел один, она тоже принадлежала другому миру. И мама, прижимавшая его к себе после того, как они уедут, думала не о нем, а о том мальчике. Чувствуя это, Джек поневоле ощущал себя покинутым и ущербным. В эти дни его мама, Агнесса, всегда была возбужденной и нервной, тогда как в иное время он видел ее другой — задумчивой, грустновато-спокойной. И Джек твердо решил, что сегодня уйдет, куда угодно, но уйдет, не останется в своей комнате в компании игрушек, которые в те минуты казались ему неживыми.

Он покорно и молча съел овсянку. Никто не знал, о чем он думает, точно так же, как никто не станет за ним следить, когда прибудут пресловутые «гости». Зашуршало платье — на кухню вошла мама. У нее был светлый взгляд и вместе с тем лицо уставшего, смирившегося с судьбой человека.

— Доброе утро, милый!

Она легко, почти невесомо коснулась рукой его головы, и то была нежная ласка. Джек был еще слишком мал, чтобы понять, что того мальчика мама не приветствует так по утрам, а поэтому в чем-то главном обделен именно тот, другой, а не он.

Одним из жестких условий, поставленных Орвилом Лембом, было следующее: дети не должны общаться. Он отказывался принимать тот факт, что Джерри и Джек — единоутробные братья. И вот уже семь лет Агнесса терпела эту пытку. Орвил привозил их общего сына раз в неделю, но Джессика могла приезжать чаще и даже оставаться ночевать. И все-таки ее дом тоже был там, а не здесь.

Все, и мать Агнессы, Аманда Митчелл, и Терри, считали, что если бы она не родила третьего ребенка, Орвил давно бы ее простил. «Преступно рожденное дитя» — она слышала и такие слова, и это было гораздо хуже, чем «дитя, рожденное от преступника». И в глубине души Агнесса не хотела становиться «прощенным изгоем». Но все же она пошла бы на это, только ради Джерри, только ради него.

Несмотря на то, что он так и не вступил во второй брак, что в его жизни была только одна любимая женщина, Орвил не желал ни прощать Агнессу, ни видеть и тем более признавать ребенка, рожденного от соперника. И неважно, что этот соперник вот уже восемь лет как был мертв. Хотя тело так и не нашли, никто не сомневался, что он погиб. У него не было могилы, и иногда Агнесса думала о том, что Джек (отец Джека-младшего) никогда не имел настоящего дома при жизни, и ему не довелось обрести его даже после смерти. Что стало с его душой, оставалось только догадываться. «Однажды я взял в плен твою душу и уже не отпущу», — сказал он когда-то, и она запомнила эти слова. Но он не был дьяволом, он всегда оставался человеком, пусть оступившимся и в чем-то заблудшим. Агнесса никогда не молилась за него, и он ни разу не пришел к ней во сне. Возможно, как и Орвил, он тоже не мог ее за что-то простить, но вот только с ним она уже не имела возможности ничего исправить.

Глава вторая

Выйдя за калитку, которая была открыта, вероятно, в ожидании гостей, Джек побежал. Потом быстро пошел по тропинке мимо пожухлой травы, кустов с уныло облетавшими листьями, но при этом тревожно яркими ягодами. На берегу озера его охватило не то чтобы разочарование, а скорее недоумение. Краски оказались тусклыми, над водой стелилось скрывавшее горизонт марево, песок был усеян торчащими неприглядными и пугающе странными корягами. Воздух пах сыростью и чем-то неприятным. Кажется, водорослями. Джек стоял, сжавшись от ветра, задувавшего под его легкую курточку, однако не хотел уходить. Он словно бросал кому-то вызов, тогда как облака текли и текли в одну сторону, заслоняя пространство и поневоле увлекая его взгляд за собой. Он казался очень маленьким и очень одиноким на этом огромном пустынном берегу.

Джек не знал, сколько прошло времени, когда вдруг услышал за спиной голоса:

— Ты кто такой и что здесь делаешь?

Он повернулся. На него смотрели мальчишки, их было шестеро, все старше и выше него. Почти каждый держал в руках палку, на лицах застыли усмешки, а их одежда была далеко не такой чистой и аккуратной, как на нем.

— Я сейчас уйду, — прошептал он.

Мальчишки захохотали.

— А кто даст тебе уйти просто так? У тебя мелочь есть?

— Что?

— Ну деньги?

— Нет…

— Тогда мы бросим тебя в воду. Плавать-то ты наверняка не умеешь!

Джек ощутил себя опустошенным, растерянным и очень слабым. Он понимал, что бесполезно кричать и плакать. Кроме него и этих мальчиков здесь никого нет. Между тем страх поднимался откуда-то изнутри, разливался по телу, заставляя его предательски дрожать. Он не представлял, что значит драться, давать отпор. Дома его не наказывали и не ругали, лишь иногда слегка журили, а с другими людьми он не общался. И теперь чья-то грубая воля, как нечто чужеродное, вторгалась в его душу, оставляя там черные следы. Один из мальчишек схватил Джека за рукав и резко дернул.

— Давай, лезь в воду!

Ребенок ощутил себя на краю гибели. Он впервые почувствовал, что означает впасть в безысходность.

— Для начала сами попробуйте эту водичку! Если не хотите, я вам помогу.

Этого никто возгласа не ждал. Из-за кустов вышел человек, мужчина, и направился к ним. Выражение его лица было жестким. В руках он ничего не держал, но едва ли что-то могло понадобиться, чтобы разогнать стайку мальчишек. Их в самом деле как ветром сдуло. Только Джек продолжал стоять, не двигаясь, так, будто его ноги вросли в песок.

— Не бойся, — сказал мужчина и спросил: — Ты заблудился?

Мальчик покачал головой.

— Ты пришел сюда один? — нервно оглядываясь, поинтересовался мужчина.

— Да.

— А твои родные знают, где ты?

— Нет, — наивно признался мальчик.

Человек подошел ближе. Он постарался улыбнуться.

— Как тебя зовут?

— Джек.

Мужчина вздрогнул, на мгновение закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— А меня Рэндалл. Рэн. Давай я тебя провожу, а то вдруг те шалопаи поджидают тебя где-нибудь по дороге. Ты говоришь, что знаешь, куда идти?

Ребенок кивнул, а потом сказал:

— Это недалеко.

Мужчина не сделал попытки взять мальчика за руку, а просто пошел рядом.

— С чего тебе вздумалось пойти на озеро?

— Потому что я никогда здесь не был.

— Не был на озере, хотя твой дом стоит рядом? — удивился незнакомец, и Джек подумал о том, что иногда то, что находится близко, невозможно достать. Он ответил уклончиво:

— Обычно я гуляю в саду.

— А с кем ты живешь?

— С мамой и с Терри.

— Кем тебе приходится Терри?

— Не знаю, — растерянно ответил Джек, потому что никогда не задавался таким вопросом.

— А братья и сестры у тебя есть?

— Есть сестра, ее зовут Джессика.

— Ты не сказал, что она живет с вами.

— Я не знаю, где она живет, я там не бывал, — промолвил мальчик и на всякий случай добавил: — Но она приезжает к нам.

— Ты с кем-нибудь дружишь?

— Нет.

— Почему?

Джек пожал плечами. Мужчина остановился, потом присел перед ребенком на корточки и заглянул в его глаза, в коих застыло непонимание и какая-то странная печаль.

— Тогда надо завести собаку.

Мальчик сжал губы. Это было его желанием, его давней мечтой. Ему понравилось, что незнакомец так хорошо угадал его мысли, и он проникся к нему невольным доверием.

— Мама против.

— Почему?

— Она говорит, у нее была любимая собака, и ей не хочется заводить другую.

— Та собака умерла?

Глава третья

Ребенок не успел вернуться до приезда «гостей»: у ворот стоял экипаж, и с его подножки спускались мужчина и мальчик. И почему-то с ними не было Джессики. Меньше всего на свете Джек желал встретиться с ними. Он попятился, потом повернул назад и, обогнув ограду, очутился возле задней калитки. Она была заперта, но он перелез через нее и кинулся во двор, надеясь незаметно прошмыгнуть в дом. Однако везение было не на его стороне: прямо у крыльца он столкнулся с другим мальчиком, причем того обнимала мама, обнимала самозабвенно, с любовью. Мужчина просто стоял и глядел на них с непонятным выражением лица. Джека увидели все трое. И тот мальчик посмотрел на него не то чтобы враждебно, но так, как смотрят на какого-то неведомого зверька.

— Агнесса, мы договаривались, — ровным тоном произнес мужчина.

— Что ты тут делаешь? Пожалуйста, поднимись к себе, — строго сказала мама, и Джек вновь почувствовал себя потерянным и чужим. А еще — никому не нужным.

Он бросился в дом, а поэтому не увидел, как в глазах матери блеснули слезы.

— Почему Джесси не приехала? — спросила она Орвила.

— Отправилась на пикник с подругами, — непринужденно произнес тот, а потом добавил: — Она обещала навестить тебя завтра.

Агнесса ощутила укол в сердце. Дочь предпочла встречу с подругами свиданию с ней и с младшим братом. Женщина подняла голову немного выше, и в ее взоре промелькнули независимость и достоинство. Пусть Джессика делает так, как лучше для нее. Она почти взрослая, к тому же в свое время ей довелось пережить и понять не по возрасту много.

Орвил прошел в дом вслед за сыном и бывшей женой. После развода он так никого и не встретил, не полюбил. Выстраивая жизнь словно по какой-то схеме, он понимал, что поступает не совсем правильно, но человек не всегда волен над своими чувствами и поступками. Иногда Орвилу чудилось, будто он оградил свою душу терновником, который не защищает, а только ранит колючками, но не мог ничего поделать. Он вспомнил, как недавно Джессика как бы между прочим обмолвилась: «Все идет к тому, что Джеральд и Джек возненавидят друг друга и станут делить мою мать, как ее когда-то делили ты и он». Джесс была умной. И очень прямой. Он уважал ее за это. И безоглядно любил, как любил бы родную дочь. Просто так, ни за что. Потому что она — это она.

— Ты будешь кофе, Орвил? — спросила Агнесса.

— Да, пожалуй.

— Сейчас Терри подаст.

Коротко поклонившись, та вышла из комнаты. Несмотря на уговоры Агнессы, она никогда не садилась с ними за стол и предпочитала скрываться на кухне.

— Терри испекла твой любимый пирог, — сообщила женщина сыну.

— О, здорово! А представляешь, мама, папа купил мне щенка! — возбужденно произнес Джерри.

Он на время позабыл о другом мальчике, который почти никогда не показывался ему на глаза. Сейчас тот был для Джерри просто досадной помехой на заднем плане его жизни. Агнесса улыбнулась, но, как показалось Орвилу, через силу.

— Породистого?

— Да, фоксхаунда. Джесс тоже была рада.

— Хотя она все еще тоскует по Керби, — вставил Орвил, вспомнив преданного пса, который был с Агнессой и Джессикой, пока не умер от старости.

— Некоторые потери невосполнимы.

Уголок рта Орвила дернулся.

— Я тебя понимаю.

Агнесса проигнорировала его слова. Она говорила с сыном, расспрашивала его о школьных успехах, о друзьях и детских делах. Она знала, что хотя в доме Орвила ему хватает и любви, и внимания, и заботы, не достает ее самой, то есть матери. То же самое можно было сказать и о Джессике. Но дочь понимала причины, а Джерри о них не догадывался. Сколько он ни пытался расспросить об этом отца, мать или сестру, те всякий раз уходили от ответа.

Через некоторое время Орвил выразительно посмотрел на часы.

— Я бы хотела с тобой поговорить, — сказала Агнесса, вставая из-за стола и быстро взглянув на бывшего мужа, а потом ласково обратилась к сыну: — Иди на кухню, поболтай с Терри.

Агнесса и Орвил прошли в соседнюю комнату, и женщина плотно прикрыла дверь. Мужчина молча ждал. Он выглядел таким, как и всегда. Собранным, уверенным, спокойным. Но Агнесса заметила, что в его облике сквозит усталость. Наверное, он получал от жизни куда меньше радости, чем хотел, ожидал и заслуживал.

— Не буду ходить вокруг да около: я намерена отказаться от содержания. Хватит. Пришла пора жить самостоятельно.

Если Орвил и удивился, то не подал виду.

— Не самая лучшая идея, Агнесса. Откуда ты будешь брать деньги?

— Я пойду работать.

Выражение его лица оставалось непроницаемым, но Агнесса знала, о чем думал Орвил. Из-за слухов, которые ходили о ней в городе, слухов о том, что она изменила своему благородному и порядочному мужу непонятно с кем, да еще родила ребенка от любовника, за что была навсегда изгнана из дома, ее никогда не пустят ни на один порог. Да и сам Орвил Лемб не позволит бывшей жене устроиться на какую бы то ни было работу. Потому что это ударит и по его репутации. Таким было общество, к которому он принадлежал и правилам которого был вынужден следовать.

Агнесса прошлась по комнате, потом остановилась, и ее зеленые глаза блеснули. Платье на ней тоже было зеленым, лиф украшала вышивка, наложенная на ткань более темного цвета. Орвил сразу заметил это, потому что он замечал все и всегда. Оделась ли Агнесса так именно к его приезду? Он понимал, что эти еженедельные визиты для нее, с одной стороны, мучительны, а с другой — долгожданны. Но ждала ли она его или только Джерри, он не знал.

Глава четвертая

То же утро до поездки к Агнессе

Орвил вошел в столовую первым. Здесь ничего не менялось с тех пор, когда в доме проживали его родители, а может, и деды, и прадеды: массивная мебель, серебро, хрусталь. Нынешний хозяин особняка не придавал большого значения обстановке, поэтому оставил все как есть. Стол был уже накрыт, потому что Орвил никогда никуда не опаздывал: овсянка, вареные яйца, сыр, копченая грудинка, различные тосты. Кофе и чай.

Сегодня субботний день, и дети появятся позже, хотя он был уверен, что Джессика не задержится. Она собиралась на пикник. Девушка вошла минут через пять, и Орвил задержал на ней внимательный взгляд. Выше среднего роста, по-девичьи стройная. Она заплела свои светлые волосы во французскую косу. У Джессики были живые серо-голубые глаза и чудесная улыбка. В отличие от многих других барышень ее круга, в ней не присутствовало ничего искусственного, кукольного. Джессика была на редкость искренней и нередко говорила то, что думает. Хотя местное высшее общество считало, что при всей ее привлекательности в ней маловато аристократических черт, и Орвил соглашался с таким мнением, он же сказал бы, что это придает ей особое очарование. Везде, где бы ни появлялась, она вносила непередаваемый дух свежести, новизны.

Когда Джессика, поздоровавшись, села, налила себе чаю и взяла тост, Орвил спросил:

— Что осталось из осенних мероприятий? Губернаторский бал, благотворительная ярмарка. А еще?

Стояли последние прозрачные, хотя и прохладные, но солнечные дни, когда природа еще не расцвела осенним цветом в полную силу, но уже веет чем-то печальным и отчасти тревожным.

— Спектакль, — напомнила Джессика. — Мисс Пенн сбилась с ног в поисках Джульетты, а девушки уже готовы к большой ссоре.

Орвил отхлебнул крепкий кофе, который обычно пил по утрам, и вопросительно посмотрел на нее.

— О нет, я не в числе претенденток! — рассмеялась Джессика.

— Почему?

— Какая из меня Джульетта? Я не умею играть, потому что не могу притворяться. И ничуть не похожа на итальянку.

— Пожалуй, будь я хотя бы вполовину моложе, мог бы сыграть Ромео, — пошутил черноволосый и кареглазый Орвил и добавил: — Ты незаметно выросла, Джесси, а я постарел.

— Какой ты старик, папа! Ты никогда не постареешь. Для меня — нет.

Она посмотрела на него с такой нежностью и любовью, что у него защемило сердце. Орвил не лукавил, относясь к ней, как к своей дочери. Но его всегда тревожило, что Джессика помнила и будет помнить о том, что она ему не родная. Больше того, плоть от плоти ненавистного ему, хотя и умершего соперника. Орвил не выдержал:

— Джесс! Я сделаю для тебя все, что смогу.

Она опустила глаза и принялась медленно помешивать чай в своей чашке.

— Я хочу учиться живописи, а здесь это невозможно.

Орвил вздохнул. Это была больная тема. То, что Джессика прекрасно рисовала, воспринималось обществом всего лишь как некий «домашний талант», лишнее украшение товара на рынке невест. Никто и помыслить не мог, что девушка может видеть в этом смысл своей жизни и стремится заняться этим всерьез. Орвил от всей души желал, чтобы она удачно вышла замуж, и его тревожили прорывающиеся у нее высказывания о том, что ее не привлекает семейная жизнь. Он успокаивал себя тем, что Джессика еще ни в кого не влюблялась, и в то же время страшился ее влюбленности, потому что она была слишком эмоциональна, открыта, упряма, но в ней же таилась и скрытая уязвимость.

— Ты прекрасно понимаешь, что не можешь уехать куда-то одна.

— Понимаю. И завидую Рэю. Его ты отпустил.

Племянник Орвила, сын его покойной сестры Лилиан, которого он воспитывал с десяти лет, отбыл в Нью-Йорк и сейчас учился в университете. В детстве они с Джессикой враждовали, как кошка с собакой. Но после Орвил стал замечать взгляды, которые повзрослевший Рэй украдкой бросал на девушку, и решил, что их соседство в доме не слишком желательно. Орвил никогда не был уверен в порядочности Рэя, поэтому скорее не отпустил его, а сделал так, чтобы тот уехал.

Он попытался обратить все в шутку:

— Неужели тебе так хочется меня покинуть?

— Я же знаю, что с тобой останется Джеральд.

— Джесс, — промолвил Орвил, вновь становясь сосредоточенным и серьезным, — тебе нужно думать об устройстве своей судьбы в другом смысле. Я не говорю, что сейчас, но в целом.

Она мотнула головой.

— Из меня такая же жена, как и Джульетта. Я же никогда не смогу сказать: «Ах, дорогой!»

«Что мы с ней сделали?» — с горечью подумал Орвил и произнес вслух:

— Любой человек способен на то, о чем даже не подозревает.

Джессика нахмурилась, и Орвил решил, что она восприняла его фразу, как намек на судьбу Агнессы, хотя он имел в виду вовсе не это. И добавил:

— В этом смысле я знаю больше, чем ты. Девушка с твоей внешностью, обаянием и воспитанием не может остаться одна.

— Тебе известно, что я не люблю свою внешность.

— Мне кажется, любая юная леди в этом городе охотно поменялась бы с тобой.

— Я тоже, — ответила Джессика и встала из-за стола.