Академия им. И.Г.О. Эльф, девица, месть и... птица

*1.4*

*1.4*

Пока выбиралась, радовалась: хорошо, что мягкое. В телеге, кроме меня были только пушистые покрывала в скатках и два мои сундучка. Я одна в Академию. И дядька, который имени не назвал, выходит тоже туда, раз я с ним прямо еду?

Сундук, в котором, уж не знаю с чьей доброй руки, оказался бабулин подарочек, тоже сдвинулся. Но крышка больше не пыталась открываться, а кукуха — старинный крылатый почтарь — выглядывать.

Мне только семь исполнилось, а Ягода Костянична, едва солнце встало, ступой примчалась и давай поздравлять. Мол, тебе уже семь, девка справная, замуж пока нельзя, но кукуха должна быть. И что блюдцы с яблоком — это бесье диво и непотребное разорение, так что без надежной кукухи никак. Ни письмо написать, ни голосовое отправить, ни орательное.

Главное, каждый год приезжает и просит, чтоб я ей кукуху показывала, потому что она вроде как по наследству не только мне, но и моим дочкам.

Даже тишком в дороге не избавиться. И не соврать, что потерялась. Кто ягине хоть раз врать пытался, знает — язык узлом завязывает в один миг.

Кукуха уже тогда была страшна, а сейчас и подавно. Да и стыдно. Будто мне сто восемнадцать, а не восемнадцать. Чудо-почта кругом, а я с кукухой. Хоть бы эта птичь уснула опять. Мне из-за этого подарка чп-ларец не купили. У сестер у каждой есть, у Нежата тоже есть, а мне…

— А у тебя кукуха, — отговаривался батюшка.

Сестры, как всегда, дразнились, но если попросить — одалживали. По чп-ларцу не только почту слать можно, там канал ясновидения с новостями, потешные байки, веночки-болталки по интересам, заказать еще разное можно. Без батюшкиного ведома не закажешь, но хоть посмотреть.

— Эй, вымученица, — обернулся возница, — вон твое ИГОГО живьем. Глянь, как блещет!

Я даже привстала, прикипев глазами к накрытому радужной чашей, чуть выпирающему вверх холму, увенчанному высокими в цвет неба башенками. Смотрела, пока за деревьями не скрылось. @

— Скоро будем, — пообещал дядька.

Чтобы пройти чар-полог, только один день есть. Причем выехать в этот же день нужно, а прибыть до того, как солнышко садиться начнет. И никого не волнует, долго ли тебе ехать или коротко. Потому и чары нужны обязательно до границы.

Озерный край от Тридесятого далеко, конному две недели ехать. Но не дальше, чем из Восточного Салтаната, где джинны живут, или с Буян-острова, там еще морем сразу. К нам всего ближе Заповедная Куща. За ней и как бы вокруг — Ясноградское княжество, самое большое из Тридевятья. Оттуда к нам диковинки всякие везут вроде блюдец с ясновидением, ларцов чудопочты, негасимых светцов, постирай-корыт и другое разное, полезное и интересное.

Княж-градов с землями разных много, помельче. А из больших за Пустопольем, за рекой Смородой — каганцарство Горынь. Там живут горыны, драконы-оборотни, и хлебы вкусные делают, особенно темный, кирпичиком, так и зовется — смородинский. Чернолесье есть, Навье царство и Светлый эльфийский лес. Или Благословенный. По-разному пишут. Это еще дальше, чем в Тридесятое. Так дальше, что у нас, когда ругаются, к навьим или в этот лес отправляют, еще и кривой дорогой.

Ехали. Я снова подремать успела, обнимая книжицу, и во сне видела себя настоящей выученицей, а не как дядька-возчий с подначками дразнил. Обоз растянутым по дороге хвостом сворачивал к виднеющемуся в другой стороне поселению, тому самому Перепутью, отдаляясь, а наша телега вдруг встала.

— Ох ты ж… Ну и дела.

— Какие дела? — распереживалась я, но уже сама разглядела шильду на столбе, вколоченном прямо посреди дороги, что сворачивала к скрытой тут за далеким лесом Академии, только краешек видно было.

— Объезд.

— А долго? Через эту Втустепь? — разнервничалась я, когда разглядела, что на шильде написано.

— Добрый крюк, — почесал в макушке дядька.

Ох…

Вот стыдобище будет опоздать. Еще горше, чем если не примут. Батюшка и так потратился, путевые чары это вам не огород полить. А я еще проспала и обоз задержался…

В совершенно чистом небе над телегой гулей набухало мелкое темное облако.

— Давай без сырости только, успеем, — грубовато утешал возчий.

Я кивнула и постаралась успокоиться. Получалось плохо.

*1.5*

*1.5*

Мы грохотали сейчас примерно такой, узкой, колдобистой, и вихляющей дороге, какой в Светлый лес посылают. У впряженной лошадки в родословной не иначе как призовые скакуны водились — так резво она взяла.

Сердце от волнения наверняка вытряхнулось бы, если бы телега с ним на пару не подпрыгивала, а я не отвлекалась на скатки с покрывалами, так норовившие на дорогу свалиться. А уж пылища за нами мелась! Прямо как песчаная буря в Салтанате.

Я отбила себе бока о свой же сундук, язык пару раз прикусила, но башенки и мерцающий над ними полог Академии приближались. И ворота Чар-града. В которых образовалась нервная очередь, как к будочкам в кустах на стоянке.

Дядька-возчик хитрым маневром умудрился влезть впереди медленно пристраивающейся тяжелой двуконной повозки и обернулся ко мне.

— Бирки дорожные на сундуках проверь, чтоб не отвязались, а сама ногами скоренько. Как чар-полог пройдешь, в ближайшие ворота прыгай.

— А как же… А вот тут же, — я потыкала в книжке, — написано, что в свои обязательно.

— Слушай, что старшие говорят, — сдвинул брови дядька. — Кыш с телеги.

Я спрыгнула, прихватив с собой только сумку с грамотками через плечо, куда второпях попихала остатки пирожков и книжку про Академию, которая никак пихаться не хотела.

— А если в другие ворота не пустит?

— Толкни посильнее. На вот. — Мне протянули оплетенную плоскую бутыль. — Хлебни и бегом.

— А там что?

— Богатырская сила, — хохотнул возчий. — За вещи не боись, Водяновна, я в ваше ОГОГО как раз еду. От ворот прямо. И по сторонам смотри. Стрелки там путеводные.

Я хлебнула, выпучила глаза, просипела «спасибо» и припустила между телег, повозок и карет.

На воротах у меня стребовали паспортную грамотку.

Покопошилась в сумке, которая как-то слишком уж оттягивала плечо, и показала.

В карточке был мой вид чуточку лохматый, испуганный и перекошенный, потому что писарь не предупредил, что прямо вот печатлеть будет, а я косу переплетала и не успела встать покрасивее.

К виду имелось описание.

— Русана Водяновна Озерина, седьмая дочь Водяна Родниковича Озерина из града Ручейки Озерного края. Восемнадцать весен, — читал усатый, как жук, стражий человек, поглядывал то на меня, то на вид, и хмыкал довольно. — Впервые вижу, чтоб один вид с другим так точно совпадал.

Я сейчас, получается, такая же лохматая? Чар-пологу не все ли равно будет?

— Не просватана?

— Я сюда учиться, а не… — пискнула я, а ушам от пристального взгляда усача жарко стало.

— Угу, угу, — перебивая, загудел страж, велел каменный кругляш погладить, и когда тот засветил зелененьким, подтверждая, что у меня в придачу к моим малиновым ушам чистые намерения, поставил в карточке новую печать, а меня в калиточку для пеших пропустил.

Сначала растерялась, столько тут народа толклось и толкалось. Потом, как дядька говорил, по сторонам глянула и по стрелочкам. Первую на тумбе с новостями заметила, и следом за ней сразу другая появилась прямо в воздухе. Чудеса.

Мчалась вприпрыжку. Опоздать боялась, и пятки припекало, будто дядькина травяная настойка, от которой и правда сил прибыло, до них добралась. Улица раздалась, задние дворы пропали и стрелка над головой тоже. Да и не нужна она была уже.

Чар-полог тихонько гудел чуть впереди, разбегаясь так далеко в стороны, что у меня глаз не хватало. От него меленько щипалось, а растрепавшаяся коса стала похожа на растопыренный кошачий хвост. На макушке, по ощущениям, тоже дыбилось.

— Вдохнуть, не дышать, — сказала я, как было в книжке писано, и шагнула.

— Трунь! — пропело. Будто над ухом гусельная струна лопнула.

Левую руку обдало теплом, и словно чьи-то спокойные и надежные пальцы поверх запястья обхватили. Стало так… хорошо. Как домой уставши пришла, а там свои ждут-волнуются.

Это что? Это меня приняли?

— Трунь, — пропело снова.

Вокруг заплясало радугами и блестками, будто свет по воде бежит. На руке, вытягиваясь прямо из чар-полога, как из волшебной кудели, кружевом плёлся сказочной красоты узор из адамантовых и сапфировых ниточек, а поверх каплями, будто быстро-быстро бисер нижется. Потом по наруч стиснул запястье, кольнуло, и опять раздался: «Трунь!»

Полог отодвинулся, я увидела каменную стену. Камни шевельнулись и двинулись в сторону, будто бы я на карусель гляжу. Только в карусели вместо лошадок и потешных возков — ворота.

Одни проехали, другие, третьи…

Наруч дернуло, стало горячо и отпустило.

Ой, мамочки… Проворонила?!

Но в книжке же писано было, самому к воротам бежать, а не что они на тебя бежать будут, а тебе в них прыгнуть нужно! Вот дурында, дядька возчий же так и сказал — прыгай!

— Трунь! — угрожающе и куда громче первых трёх «труней» загудело, стена ускорилась, я впилась взглядом в приближающиеся ворота и приготовилась сигать, как на Иванов день через костёр.

*1.6*

*1.6*

Ноги как приморозило, шевельнуться не могла, и всё вокруг сделалось медленное, будто вода в омуте.

Ага, вода… А в этой воде крутобокие карпы, гладкие налимы, откормленные лещи, караси и… сом.

Вместо положенных сомам усов у великана была тонкая длинная косица на самой макушке бритой головы. Из-за упертых в бока кулачищ, обмотанных кожаными шлеями, плечи казались огромными. Грудь и… Я в его один сапог обеими ногами влезу — тесно не будет. Главное, грудь голая, а руки волосатые, прямо как у Кальки.

И когда «сом» передо мной воздвигся, я про других парней и думать забыла: этот разом полдвора собой заслонил. Разве что там за ним что-то мельтешило, и чувство было какое-то… незнакомое. Волнительное.

Но тут и так всё волнительное и незнакомое: место чужое, «рыбов» этих разных в одних штанах, кто со щитами, кто с оружием, кто сам по себе, полный ушат, и «сомище» огромное.

Я попятилась, позади знакомо «трунькнуло».

Ураганный сквозняк от не успевших как следует закрыться и повторно распахнувшихся врат поднял случайные соломинки, немножко пыли... и мой сарафан.

Кажется, у меня не только уши вспыхнули, но и колени до середины бедра (как раз там начиналось кружево нижней рубашки) зарумянились.

Одернуть сарафан не успела. Сквозняк оказался горазд не только подолы задирать. Меня с дурной силой пнуло в спину прямиком в голый, весь в комках мышц подтянутый «сомовий» живот.

И почти тут же отпружинило, как от поставленного торчком тюфяка.

Прижатая между мной и великаном сумка, в которую я вцепилась, как дурной топлец за корягу, хрипловато вякнула и плюнула добром во все стороны. Меня же опрокинуло на что-то мягкое, брыкливое, тонко пищащее и сыплющее смущенными басовитыми «ядями».

Странные звуки сопровождались многоголосым «рыбьим» хохотом. «Сом» и тут выделился. Его «гхы-гы-гы» как из бочки, а затем полшажочка, протянутая лапища с растопыренной пятерней и предложение хвататься только за эти пальцы порядка не добавили.

Зато порядок сам собой вдруг сделался, когда на скромное, но крепкое и основательное крылечко вышел такой же крепкий и основательный дядечка в суровой рубахе и кожаном нагруднике с тисненым солнышком о тридесять лучей. Что там в центре было — затерлось, но, наверное, знак Академии.

Хохот тоже стих. А парни живенько похватали неразобранные щиты, мечи и другое тренировочное оружие со стоек и потянулись оглядывающейся и иногда похрюкивающей и покашливающей вереницей прочь. Воевода (а кто бы еще одной бровью «рыбов» угомонил) ушел последним.

У него в темных волосах и ухоженной бороде блестело серебряной ниткой, плечами и статью он ничем своим выученикам не уступал, а некоторых так и превосходил. Особенно того, что перед ним шел.

Светловолосый, растрёпанный парень со сбившейся набок кривой косой, неказистый на фоне прочих и единственный, кто, кроме воеводы, в рубашке был, дёргал плечом, будто соломы под воротник нахватал, и правую руку разглядывал странно, зажав свой меч под мышкой. Успела заметить, когда на четырёх, попутно подбирая попавшиеся на пути грамотки, отползла от сшибивших меня девчонок.

Одна была беленькая, стройная синеглазка с гладкой толстенной косищей в пояс, другая темненькая, кудрявая, высокая, статная и вся такая… фигуристая и налитая, как каравай. Так и хотелось руками себе помочь, очерчивая все эти румяные выпуклости. Но руки были заняты.

Поднялась. Стараясь совсем уж не мять — и так помялись — положила подобранные листы в недовольно шевелящуюся сумку, прижала, чтоб не ворочалась, отряхнулась. Поглазела в сторону, куда «рыбы» уплыли.

Если я правильно план-карту из путеводной книги помню, то в той стороне ристалище или полигон, а сама я… мы (девчонки, пыхтя, возились рядом) во дворе ратного факультета. Вон и стяг серый с алым со скрещенными на фоне щита мечом и молотом над крыльцом полощет. Да и стойки, с которых парни похватали оружие, оставив взамен на крюках свои рубашки, ошибиться не дадут.

А тот почему рубашку не снял?

— Такой миленький, — защебетала светловолосая девчонка, подавая папку, в которой прежде мои грамотки лежали. — А какие глазки умные! Жалко, что в плечах узковат и вообще…

Полные сожаления ясные очи воззрились в небо, затем раздался тихий, но такой печальный вздох, что я из сочувствия только спросила:

— Это который?

— Который на тебя глазел, пока ты тетрадки по двору роняла от восторга, — мигом растеряв всю печаль, ответила она и в глаза уставилась с этаким пытливым прищуром, сделавшись похожей на сестрицу Милану.

— Да я просто… Просто… — растерялась я. — Миленький?

Я припомнила громилу и скривилась. Это у «сома» плечики узковаты? Нет, на вкус и цвет, конечно, всякое случается, но где она в этой горе упругих телес умное рассмотрела?

— Я Лилея, — сказала беленькая.

— Румяна, — низким приятным голосом прогудела темненькая, протягивая мою книжку-путеводитель.

Всё остальное уже лежало в сумке, несмотря на ворчание не к месту проснувшейся и чересчур активной кукухи. Поданное приняла обеими руками и тоже назвалась. Сумка дернулась.

*1.7*

*1.7*

— А там что? — удивилась Лилея.

— Вот вы вороны. Мы в красном тереме Академии. Учебных залов тут нет, только для общих собраний, библиотека и Галерея Слав и Имен. Но это на самом верху. Премудрые здесь сидят по кафедрам, директоры факультетские, секретари всякие и прочие нужные люди-нелюди. Вон видите, шильд приколочен для непонятливых: «Администрация»! Идем же. Время за полдень, а мы еще поступительные грамоты старостам не сдали. Будем потом сами по кастелянам и домовым бегать за подушками и кадушками, а лучшие комнатки как пить дать еще поутру разобрали.

— Откуда ты такая умная? Вышло не очень-то вежливо.

Я не хотела обижать Румяну, но распереживалась из-за необходимости идти к премудрым директорам. Однако Румяна то ли не заметила, то ли поняла, что я переживаю, и не обиделась. И она, и Лилея одинаково опасливо поглядывали на мою путеводную нить, которая из светлой становилась угрожающе красной.

Наруч начинал припекать запястье.

— Откуда-откуда, — проворчала Румяна. — Оттуда! Чуко́ть знаешь? — Плечи развернулись, грудь… колесом, нос задрался.

— Нет, — устыдилась я. Невеликие царства, земли и уделы Тридевятья у меня в голове вечно путались, сколько ни заучивала.

— А никто не знает, — махнула рукой Румяна. — Да и нет там ничего. Только море холодное, земля пустая да песцы в скалах.

— Ой, так это про вас говорят «песец придет»? А они правда огромные? Как два коня? — заблестела глазами Лилея.

— Сейчас этот песец с конями придет к Руське, если она так и будет чуром резным торчать, — Румяна уперла руки в крутые бока, брови насупила, а потом возьми и к лестнице меня подтолкни. И вот я как-то сразу поняла — подружимся. Только подруга может путеводного пинка отвесить так, что побежишь и обижаться забудешь.

Одной было страшновато. Но едва я поднялась, наруч перестал кусаться, ниточка — светить красным, а по длинному коридору с окнами на концах и оттого светлому нет-нет да и пробегали стопочки грамот, папок и книжек на разных ногах. Увидев поверх стопки круглоглазое остроносое лицо, я, от волнения забывая слова, полезла с вопросами.

— А у меня вот, а мне как?

Ниточка помигала и снова уперлась в большие резные двери с золоченой табличкой. «И.Г.О. Приемная» было выбито большими буквицами, «Академия имени» маленькими.

Лицо шевельнуло бровями, поглазело на двери с опаской, озарилось светлой мыслью и молвило в край стопки, отчего верхние грамотки зашевелились:

— На скамейку вон там сядь. Вызовут. А если нить покраснеет, сама войдешь.

Глаза поглядели в расписной потолок. От решительного выдоха верхние грамотки снова шевельнулись, а советчик, парень с жесткими, похожими на перья пегими волосами и писалами за каждым ухом, решительно двинулся как раз в приемную. Еще и зажмурился, будто в прорубь нырнуть собирался.

Я и присела. Что же там за страх такой, что даже секретари боятся?

Перед тем как войти, секретарь приподнял ногу, выпростал коготь и поскребся в дверь. То, что я приняла за сапоги из ящерячьей кожи, было трехпалыми, сложенными особым образом птичьими лапами, а сам секретарь оказался из птичьего народа.

— Фьют! Тебя только за смертью посылать! — рыкнуло из-за двери. — Ты гамаюн или поползень?

— Там еще в коридоре выученица ждет. С виду только прибыла.

— Пусть еще подождет, так мигом обратно убудет. Без объяснений. Что ни год, новые способы изобретают, чтоб чар-полог дурить, — угрожающе рокотал невидимый кто-то, и голос с каждым словом делался тише, а потом как рявкнет: — Долго-то ждать, нет?

Наруч дернуло, я вскочила как ужаленная в то место, которым сидела.

Дверь распахнулась. Я чудом разминулась с ней и вышедшим уже без стопки грамот секретарем.

В приемной оказалось богато, а на изгибающемся подковой столе стеной с башнями разной высоты возвышались стопочки вроде той, что секретарь-гамаюн притащил. Над стеной сначала были видны плечи углами, потом поднялась всклокоченная медноволосая голова с желтыми змеиными глазами. Горын!

Скрипнули зубы. Или стул под горыньим седалищем? Я все равно дернулась и сумку прижала к груди, а прижатая в сумке кукуха под влиянием момента признаков жизни не подавала. Нитка с наруча лучом указывала на другую дверь, справа от стола и поскромнее. И табличка почти как на входе: мелким «Академия имени» между крупными «И.О.» и «И.Г.О.».

— Ну и? — рокотнуло за стопками. Горыний широковатый, чуть приплюснутый нос пыхнул парком, как на морозе. Над плечом вынырнул гибкий хвост с похожим на стрелку шипом и, изогнувшись, указал на дверь с «И.О. И.Г.О.».

— Понаехали… — забрюзжал гадким голосом кто-то невидимый.

— Аферис-с-стка, — прошипел еще один голос.

И все из-за стола, хотя горын молчал. Только волосы приподнялись на макушке, а пара из носа прибавилось.

Я вежливо постучала. Дождалась «Войдите» и вошла.

В кабинете оказалось так светло, что я сначала зажмурилась, а только потом поздоровалась. Премудрая Ясень, директриса факультета чародейства, наставница отделения стихийной и природной магии, назначенная главой Академии, посмотрела на меня своими мудрыми спокойными серыми глазами, кивнула.

*1.8*

*1.8*

Как просили, так и сказала. Правду. Недолгий был сказ, и непонятно, поверила ли Премудрая, что никакого умысла не было, только глупость.

— А Лилей с Румяной как же? Они из-за меня, получается, тоже не так вошли? — спросила я и взгляд опустила, уставилась на руки, прижимающие край сумки. Представляла, как возвращаюсь в Ручейки и как стыдно будет батюшке Водяну в глаза смотреть.

— Ничего им не станется. Не они ворота открывали, значит, и спроса с них никакого, — ответила директриса. — Ну-ка дунь сюда.

Она подвинула ко мне берестяной рожок, затейливо прошитый красной ниткой. Вообще на столе, кроме набора для письма, папочек и других обычных вещей, полно было вещей презанятных: зеркальце на высокой ножке, хрустальное яблоко, кактус в горшке с длинными красными иголками, золоченое павлинье перо в клубке серой пряжи…

Взяла гудок и дунула.

— Бе-е-е, — из широкого края выкатился разворачиваясь шутейный берестяной же язык, громко и хрипло проблеяло и подребезжало.

— Как, говоришь, возчий питье назвал?

— Богатырская сила, — повторила я, откладывая гуделку. Даром что из бересты и ниток, а весил как топор.

— Обоз откуда шел?

— На стоянке говорили, что из Ясноградского княжества, а так или нет, не знаю. Я одна ехала, без попутчиков. Только дядька-возчий, покрывальца пушистые в скатках, легкие очень, и мои сундучки. Дядька сказал, что он тоже сюда, в Академию. И дразнился.

— Как дразнился?

— Говорил «игого» вместо «ИГО», — наябедничала я и немножко покраснела.

— Каков возчий из себя был, помнишь?

Я открыла было рот и тут же закрыла. Потому что сказать толком и нечего было. Не очень-то я запоминать старалась, но не минутку же видела. Только и помню, что борода куделей. Рыжая, светлая или темная — не помню. Ни глаз, ни волос, ни носа… Так вспоминала, что в глазах поплыло, хорошо, что сидела.

Премудрая даже спрашивать больше не стала. За стол села, ноготочком по хрустальному яблоку на подставке щелкнула и сказала:

— Иван Горынович, все ли Премудрые в срок в Академию вернулись?

— Все. Все вернулись, все на местах.

— Пригласи-ка мне Премудрого Камлана. Только чтоб скоренько бежал, так же скоренько, как советы раздает, прохиндей. А ты Русана Озерина, что сидишь? Документы свои давай. Или раздумала учиться?

Я зарылась в сумку, торопливо выбирая нужное, а Премудрая Ясень открыла резной буфет и принялась в нем скляночками греметь. После вернулась за стол с кубком, папку мою взяла, а мне кубок.

Пить было боязно. Напилась уже…

— Это нет-водица, — пояснила Премудрая, — чтоб настойка быстрее выветрилась. Толкнешь кого нечаянно… Вон самогуд мой взяла, держала, не уронив, еще и подула.

В дверь стукнули и вошли.

— Звала, Кощеевна?

Если б не голос, я бы в этом важном дядьке в расшитом длинном кафтане того, что меня на телеге вез, ни за что бы не узнала. Борода у него была, небольшая и волосок к волоску и разные, как у кошки трехцветной: рыжий, светлый, черный, седые встречаются. Меня-то он точно узнал. Подмигнул.

— Камлан Дубравич! Ты опять? — всплеснула руками Премудрая и с укоризной поглядела.

— Что "опять", Кощеевна? Чуть не опоздали из-за объезда, да еще на воротах толчея, вот я и помог немножко. Она глоточек только глотнула, да и водяная же. На водяных кущанские травы вдвое слабее действуют. Нето затерли бы мыша этакого, а так глядишь, справная ворожея выйдет.

— Выйдет. Обязательно. И сейчас тоже выйдет, а я с тобой, Камлан Дубравич, наедине побеседую. Обещал не чудить.

Я опять оказалась в приемной. Обрадованная, что всё обошлось, но растерянная. А тут еще и горын… Если до беседы с директрисой он был как человек, то теперь змей змеем, да еще и о трех головах!

Вот уже и Камлан Дубравич, снова подмигнув мне, ушел, а я всё стояла.

— Документы Пресветлая Ясень взяла? — грозно спросила средняя голова. Две другие, на левой были круглые очочки, сосредоточенно что-то читали-просматривали, а горыньи лапы бодро перекладывали грамоты из одних стопочек в другие.

Я закивала.

— Сей же час домой сообщи, что приняли тебя, и пусть оплату пересылают. Что мнешься?

— Я… Я чп-ларец дома забыла, — брякнула я и прижала сумку поплотнее, потому что кукуха возмущенно завозилась.

— А голову ты дома не забыла? — рявкнули сразу три головы, у меня язык и присох.

— Иван Горыныч, долго мне следующего ждать? — раздался голос Премудрой Ясени, да не из-за двери в кабинет, а откуда-то со стола горына.

— Сейчас, — ответила средняя голова.

— В конце коридора общая чудо-почта, — буркнула правая, не отрываясь от чтения.

— Адрес хоть помнишь, безголовая? — укоризненно поглядела из-под очков левая голова.

Я закивала и опрометью бросилась прочь.

— Налево! — подсказали мне и рявкнули хором: — Следующий!

*1.9*

*1.9*

Я всё раздумывала про нечаянного помощника, когда спустилась обратно в красную залу. Путеводная нить отчего-то не показывалась, и я полезла в сумку за книжицей-путеводителем. Там на развороте схема была, да и по видам тоже можно разобраться, как идти к общежитиям, а там уже спрошу, где новых выучеников селят. Но на меня из коридора налетел ураган — Румяна с Лилеей.

Подхватили под руки и потащили за собой. Особенно Румяна старалась.

Оказалось, что они отдали свои вступительные грамоты и скоренько вернулись. Ждали меня. А ведь только и знакомства, что в одни ворота вбежали да кутерьму устроили. У меня раньше подруги как-то не заводились, сестер полно было, да Нежатка еще. Может, их так и заводят?

Румяна неслась как на пожар и воображала всякие страсти про то, что нас поселят в собачьи конурки, в подвал или к голубям под крышу. Так хороводом до общежития добежали. К концу пути и я, и Лилея сами были румяны хоть куда и пыхтели самоварами, пока вслед за ворчащим ключником наверх шли.

— Тебе не в лекарки надо, Румяночка, а к вещунам, на отделение волхвов и пророчиц, — вздохнула Лилея.

Комнатки нам достались почти что одинаковые, не совсем рядом, но близко, и не на самом верху. Но выше только та самая крыша была. Если в край коридора пройти — лесенка наверх, но лаз заперт на такой замочище, что если дужка нечаянно отвалится, а внизу стоять кто будет… Вход в помывочную и удобства напротив.

— Эгегей! — завопила Русана, распахивая окошко в том покойчике, что достался мне. — Мы как ясноградские княжны в страхэтажном тереме в самой высокой горнице, станем на всех сверху глазеть, ноги будут сильные и упругие от корней. Особенно корни.

Лилея кривилась на «страхэтажную горницу», а я про ноги не поняла и спросила.

— Вот как побегаешь туда-сюда по лестнице, Русенька, так сразу и поймешь. И бежать нам как раз вот уже сейчас нужно. Дядечка Ивашим же сказал, за простынями, мисками и прочим скарбом самим бежать, раз опоздали, и на складской двор за сундуками еще.

— Это что же мы сундуки свои сюда сами потащим? — приуныла я. Сколько там того добра на телеге казалось, а в руках нести не сразу и поднять.

— Сундуки не сами, — ответила Лилея, прихорашиваясь у пыльноватого зеркала, поверх которого нарисовала пальчиком что-то сильное и упругое. Плечи с могучими руками и грудью угадывались хорошо. — Наручи покажем и медальку с номером комнаты оставим. Вон у двери висит. По медальке сундуки прямо в комнату попадут. А за простынями самим…

Идея пришла быстро, я открыла рот, но Румяна опередила, предложив пойти сначала к завхозу-домовому, затем на складской двор, сложить полученное к личным вещам, и пусть всё сразу доставляется. Без лишней беготни.

— И так с тряпками возни до обеда будет. Зато на обеде со всеми и познакомимся, — завершила Румяна и так широко улыбнулась, что мне стало сразу понятно: от знакомства отвертеться не выйдет.

Когда мы, нагруженные подушками и кадушками, догремели на складской двор, там остались только три жалкие кучки, вокруг которых расхаживал очередной злобно пыхтящий домовой при красной горошистой рубахе, полосатых штанах, косматой голове и похожий как две капли воды на первых двух. Первый — дятька Ивашим, ключник, который нам комнатки показал; второй — дядька Инашим, кастелян, выдавший постели, утварь, мыло, прочее всякое на первое время; третий был этот, складовщик Можтож.

— Не положено! — завопил он, с ходу сообразив, зачем мы притащились за вещами нагруженные как бродячие лоточники.

— Вот! — шумно выдохнула Румяна, сгружая свое на свое. — Уже положила.

Мы с Лилеей переглянулись и сделали так же. У Лилеи вещей еще меньше, чем у меня, было, а как я поняла из Румяниных объяснений, по медальке легко перемещалось три больших сундука и до десяти среднеразмерных узлов. Так что наше всё легко по одной медальке могло в комнату попасть, а въедливый домовой упирался.

На наше счастье, из распахнутой двери склада, за которым виднелись уже совсем простецкие постройки непонятного назначения, вышел Премудрый Камлан. Он мне сегодня прямо как родовой чур-хранитель. Хотя это же от его зелья я в кутерьму попала и девчонок нечаянно втянула, так что…

— Да отпустите вы их с миром, — добродушно ухмыляясь в усы, сказал наставник. — Набегаются еще. — И принялся глазом на Можтожа дергать.

Домовой поворчал в бороду и махнул рукой. Мы скоренько побросали наши медальки-переноски. Можтож надулся, дернул из бороды волосок, ногой притопнул, волосок разорвал, волшебное слово сказал («ять» мне наверняка послышался), и наши с девчонками три кучки растаяли туманом.

— Идемте уже в столовую, — вздохнула Лилея, — я такая голодная, что быка слопаю. Расписание потом посмотрим, ладно? А еще нам Русаночка расскажет, отчего она в залу спустилась загадочная, смущенная и растерянная, будто у нее не грамоты вступительные взяли, а на свидание позвали. Только про горына вдругорядь не нужно, верим, что был. И про казусы с богатырским питьем. Лучше про самого богатыря.

— Не было никакого богатыря, — попыталась отвязаться я. — Парня какого-то ушибла, как выходила.

— Совсем? — загадочно прогудела Румяна и бровями подергала. Брови у нее густые, так что выразительно вышло, понять бы, что именно выражалось.

— Что совсем? — уточнила я.

*1.10*

*1.10*

Меня как ужалило. Я шарахнулась, толкнула девчонку со светлой, почти белой косой, уложенной вокруг головы короной, а девчонка выронила книжку, в которую глядела на ходу. В четыре руки ловили. Когда в суматохе друг за дружку схватились, девчонка моргнула, на минуточку замерла, уставившись на меня во все глаза и пробормотала: «Извини», хотя это я ее толкнула. А потом быстренько ушмыгнула. Обернулась еще, как уходила.

— Странная. Чего это она? — удивилась я.

Румяна с Лилейкой нагнали. Да и не далеко я от них убежала.

— Наруч ее видела? — сказала Лилея. — Там спирали. Это же пифия. Волхвица. Их лучше за руки не хватать. Напредскажут, а ты потом устанешь за успокоительным сбором в лекарскую бегать.

— Или стирать.

— Румяна!

— Что? Предсказания всякие бывают. Может прямо на месте впечатлить, может потом, попозже. Обедать идете, нет? А то пока дойдем…

— Румяна! — это мы с Лилеей уже хором.

— Ты уже про комнату под крышей напророчила, давай пусть обед без затей пройдет? — попросила Лилейка, а я покивала.

Никаких затей и не было. На первый взгляд. А на второй чудес хватало. Зал большой, светлый, столы длинные на много едоков и поменьше вроде как на три-четыре. Пахнет вкусно. Даже если аппетита не нагулял, тут же появится.

Раздача у окошек, а пока к одному из них идешь, сквозь другие можно поглазеть, как на кухне парится да варится. И обед себе выбрать. Над окошками виды с блюдами подписаны: «завтрак», «обед», «полуденник», «ужин», еще и с циферками. Надо же… Дома что поставили, то и ешь, а тут хочешь щи, хочешь рассольник, хочешь крупник выбирай. Рыбицу или котлету, кашу ячневую, гречишную. Чай, компот или хоть кофь заморскую. Нужно только номер вида с обедом назвать в окошке и наруч к резной чурочке приложить.

Румяна первая ускакала, вроде как места занять. За ней Лилея. У нее так ловко выходило разнос держать, что суп в миске даже не шелохнулся. А я замешкалась. Мне супа едва не вровень с краями налили. А еще и компот. Ладно, если расплескаю чуточку, а если толкнет кто? Или сама? С утра как начала все сшибать, так и не остановлюсь никак.

Остановилась. Пока ждали очередь, слышно было, как прогудело, и выучеников в столовую набилось достаточно, чтобы я потеряла девчонок из виду. Куда теперь-то?

— Не тяжело? Помочь, русалочка? — перенявшая разнос рука была вдвое больше той, что грошик в чудо-почту бросила, а ее хозяин возвышался горой. Теперь-то на «соме» рубашка была. — Подружек потеряла?

— Гор, — с укоризной сказал кто-то позади громадины, и «сомище» оглянулся. — Опять первогодок пугать взялся?

Я воспользовалась оказией и отбежала, уже не переживая, что пролью из мисок. Держать меня — никто не держал, Румяна с Лилеей быстро нашлись на краю длинного стола.

— Ты чего там застряла? — зажужжала шмелем Русана.

— Знакомилась! — буркнула я, а Лилея захихикала.

Она, не стесняясь, разглядывала плечистых парней у раздачи. Гор даже среди ратоборцев ростом и могучими плечами выделялся, не говоря уж про дикую прическу.

— Это где так головы бреют? — Румяна тоже поглазела на «сома» не без интереса.

— На Буян-острове, — мечтательно проговорила Лилея. — Пока парень холостой, он вот так косу носит.

Дивно как… Я видела буянов на большой ярмарке в Грай-граде, куда мы всем семейством как-то ездили. Буяны тоже водный народ, только морской, и у мужчин по две косы было.

— Ее еще невестиным арканом называют, — продолжила Лилея, отвлекшись от парней и занявшись обедом. — В старые времена у буянов обычай был девок косой ловить. Вот понравилась девка, буян косу срежет, петельку на руки набросит и…

— И? — Румяна жадно уставилась на макушку «сома».

— Все. Жениться.

— А если не поймал? Если девка от счастья увернулась?

— Никаких девок, пока коса не отрастет хоть на две ладони.

— Слушай, откуда ты все знаешь? — озадачилась Румяна.

— Читала много, особенно люблю эпический сказ «Тридцать три богатыря». Без цензуры.

— Это как? — спросила я.

— Со срамными видами, — хрюкнула в кулачок Румяна и немножко зарумянилась.

К слову, не только мы на ратоборцев глазели. Еще бы не глазеть, когда шума вдвое больше стало. Что от самих парней, что от хихикающих и вертящихся рядом со статными красавцами девчонок.

Румяна с Лилейкой вовсю уплетали, а мне кусок в горло не лез. Казалось, смотрит кто-то. Так что обед я только попробовала, вкуса не разобрав, и рада была, что подружки заторопились уходить. Еще я волновалась немного, не выбралась ли кукуха из шкафчика, куда я сумку быстренько сунула.

Разнос нужно было самой убирать. Уже в другое окошко. Туда я добежала первой. Подала свой с едва ополовиненными мисками и запоздало пожалела, что можно было хоть сладкий пирожок с собой взять. Теперь руку тянуть, когда домовушка разнос почти уже забрала?

Ладно. С голоду не умру. В столовой не только обеды, а в сундуках с вещами наверняка съестных гостинцев найдется. Это сестрицы мне прикрасы в утешение совали, а братец Нежат то орехи в глазури, то леденец. Он сладкое любит — страсть.

*1.11*

*1.11*

В-Дубах обычно тихо было. Первогодки не-зрящие не знали, как в рощицу пройти, другие побаивались побасенок про жив-древы, притворяющиеся обычными и гораздые на злобные каверзы, а третьи были ратоборцы. И нет бы какой другой дуб выбрали, так именно тот, который Рейшан еще с первого года учения как свое место силы облюбовала.

Дубам-ратоборцам на всё с макушки плевать, если втемяшилось поваляться на траве, пустив по кругу баклажку с чем-нибудь позабористее кваса. Хотя удобно. Как раз за полигоном, только ручей перемахнуть, если знать, где и в компании будет такой же зрящий, навий или эльф. Зрящих среди ратоборцев никогда не водилось, а навьи с эльфами изредка попадались.

Конкретно в этой компании и тот, и другой были. Навье царство и Благословенный лес в давние времена одним народом жили, пока не рассорились, так что разницы меж ними особо никакой, кроме масти. И навьи покрепче телом будут. Не враждуют, но и дружбы не водят.

Вот и Данияр, хищноглазый, смуглокожий и темноволосый, и Миль, красивый, как картинка, будто как раз с него все картинки с эльфами рисованы, поодаль держатся.

Все думали, он на чародейский поступать будет или на искусства, эльф потому что, а он на ратный пошел. Приняли. Насмехались сначала, мол размах плеч не богатырский, коса как у девицы и борода не растет. Перестали потом.

Нормальные у него плечи. Бороды у эльфов не бывает, а волосы красивые. Будто блики на краю озера ночью, когда луна сначала большая и желтая, как политая медом лепешка, а потом бледнеет и… Не мешало бы слезть, обед скоро, только как? Притопали гурьбой, развалились тюленями. Самый здоровенный — Горка — как раз баклажку достал. Первый учебный день отметить. Баклажка невелика — каждому по глоточку всего — значит долго сидеть не станут.

Миль тоже руку протянул, хотя Рейшан точно знала, крепкого не пьет, как все эльфы. Разве что в баклажке действительно квас или настой травяной. Не вечер, да и воевода Стойгнев, если бражный дух учует — мало не покажется.

— Ты откуда тут? — удивился Гор.

— Из леса, как всегда, — ответил Миль, принюхался, скривился, но глотнул, вызвав смешки товарищей и советы прилечь, пока сам не упал, а то вдруг развезет.

Парень, пропустив подначки мимо ушей, присел, опершись спиной о дерево. Теперь Рейшан были видны только его плечо и хвостик золотящейся на солнце косы, Горкины сапожищи, плечо и рука Данияра и другие парни так же частями разными. Иногда в просветах ветвей мелькали руки, передающие баклажку.

— Вроде не было тебя, как с полигона шли, — сказал здоровяк. — Чего это я тебя раньше не заметил?

— Заметил бы, если бы не мечтал с тех пор, как ворота распахнулись. На влетевших девок таращился, будто никогда не видел.

— Я? Принесло сквозняком чижика, вот и замер, чтоб не растоптать. И как ты там девку разглядел? Там от девки только коса и глазищи, прочего и нет.

— В корень зрю, — усмехнулся эльф, а парни захмыкали и загикали.

— Ага, — тут же отозвался Гор, — все знают, каким корнем ты зришь. Только, думаю, тебе, навий сын, там ничего не светит. Она же не поймет, что ты от нее хочешь, если подойдешь. Вот те, что следом ввалились…

— Что значит «не поймет»?

— А то и значит. Как только мелочь этакую от мамкиной юбки одну отпустили.

— Она же сюда учиться? Ну и вот. Можно же научить, — отшутился Миль

— Ага, попробуй, — баском хохотнул Горка. — А я погляжу, какой из тебя… учитель.

— И я… И я бы глянул… Да мы все поглядим, — на разные голоса в охотку и со смешками поддержали парни.

— А я не только погляжу, но и подмогу. А то за ним девки табунами бегают, вдруг и эта наслушается про подвиги и побежит, нечестно выйдет, — вкрадчивый, чуть с ленцой голос был Данияра.

— Будто за тобой не бегают, — отозвался Миль.

— Ого! Это когда такое было, чтоб один навий другому помогать взялся, — произнес кто-то из парней.

— Так я не помогать, — уточнил Данияр, — я как раз наоборот, мешать буду. Мне, может, и самому интересно, откуда тут у нас вдруг чижики, которые в ворота для ратоборцев вламываются и у которых даже Гор косу с глазищами замечает.

— Вы серьезно? — опешил Миль.

— Первое слово про «научить» так и так твое было, — пробасил Гор. — Нам тут крайний год науку перенимать. Вот тебе… вам обоим и сроку до выпуска.

— Она со мной еще до выпуска пойдет, если захочу.

— Это если захочет.

— Разошлись. Этак я и сам попробовать захочу наставником сделаться и чижиков поучать.

— Ты уже приглядеть забился, Гор, вот и приглядывай, как старосте и положено. А там не скоро ли обед?

Парни загалдели, не особенно торопясь принялись подниматься и отряхиваться, затем, к радости Рейшан, потянулись прочь. Слезть ей хотелось уже совсем по другой надобности, более насущной, чем обед.

— А правда, что Богатырские игры в этот год тут, в Тридесятом будут, а не в Яснограде, и что выпускникам позволят участие принимать?

— Откуда слушок?

— Сорока на хвосте принесла. А еще сплетню, будто ясноградская княжна сбежала. Только в этот раз так, что найти не могут и готовы гонцов по Тридевятью пустить. Ясное дело, тайных.

Сказ второй

СКАЗ ВТОРОЙ

— …А до Тридесятого тут Посконь была. Однажды Посконный царь взял да и проиграл в карты два раза по полцарства, отыграться не смог, вот по миру и пошли. Шли лесами тёмными, степями широкими... По пути концерты давали с большим успехом… Так до Барыжа и добрались. Обрели новую родину, придумали счаслык и сразу в тот же день бой на шпагах.

— Это как?

— Спорили, как на железные пруты ловчее мясо нанизать: поперек волокон или вдоль. Этими же прутами и подрались, понравилось.

— Что понравилось?

— Всё. И мясо, и шпаги. Так и жили, пока ностальгия в голову не ударила и не появилось движение Возвращения посконных прав и свобод.

— И что?

— Возвращаются. А с ними счаслык, бой на шпагах и исконно посконное слово.

— Это какое?

— То, что на «ать» и «ядь»! И если сей же миг не отвяжешься, начну цитировать.

Из выученических разговоров в перерыве между уроками
истории Тридевятья и народной словесности

*1*

— Русана, выходи, опоздаем. Перерыв большой, но нам же в Кавайную рощу тащиться. Придем последними, опять будем на крайних пеньках за столетними котлами сидеть. Думаешь после вездецвета сможешь нас удивить?

У Румяны и так голос низкий, грудной, густой и сочный, как шмелиный ж-ж-ж, а сейчас и вовсе чудно выходило. Наверное, она лбом к двери прижалась и в щель между дверью и косяком говорит. Причем чистую правду говорит.

После вездецвета, от которого коса и платье незабудочками поросли, удивить сложно, но у меня выйдет, если хоть пальцем до двери дотронусь. Хоть голым, хоть не голым. Пробовала. Вон уже полотенце размером с покрывало грудой лежит, а мыло можно на распутье с указаниями для непонятливых ставить.

Умывальник, к которому я бросилась руки мыть, понятное дело, этакой красоты не вынес — выдрался. Воду я запереть успела, пока не хлынуло, теперь вот стою столб-столбом. В уборную-то я, не трогая ничего, шмыгнула — девчонка-старшекурсница выходила. А дверь тут сама закрывается на щёлк, чтоб страждущий впопыхах не забыл и конфуза не случилось.

Мытье рук меня бы не спасло, я же растишку не пролила, а глотнула, просто бегущая вода успокаивает. Главное, оно не сразу.

Я еще обрадоваться успела, что Данияр наврал, мол, Премудрый Камлан хоть разок да над каждым на уроках шутку шутит и велит зелье приготовленное выпить, особенно если заметил ошибку. Про предостережение я после того, как глотнула, вспомнила, да и шутил уже наставник со мной. Еще до начала занятий, когда богатырскую силу подсунул.

Из класса вышла со всеми, думала ждать подружек, с которыми у меня следующий урок, у расписания или идти к выходу в Густолес, а тут…

Вроде как по волосам погладил кто и щекотно сделалось. Я руку протянула, где щекотало, а там цветочек беленький с ноготок. В груди сразу тесно стало от волнения, а вынутый из волос цветок стал как гибридные пионы в Странносаду Премудрой Селекты — в два кулака. Два Горкиных кулака. Моих бы и четырех не хватило.

Потом Румяна с Лилеей меня увидели и навстречу, а я… прятаться. Да, дурость. Теперь-то понятно, что лучше было в целительскую бежать или обратно в класс к Премудрому Камлану за нет-водой, чтоб быстрее отпустило.

— Руська, выходи, — с дребезжанием раздавалось из щели, — а то Лилея уже мысленно на посконный перешла и силами тяжкими…

Хрясь… Щелк выдрался из петли вместе со щепками, дверь открылась, в проеме стояла, уперев руки в бока Румяна, рядом Лилея с укоризной и любопытные головы веночком.

— …грозит, — договорила Румяна.

— Какими силами?

— Мною, покусай тебя песец. Ну?

Вышли. Лилейка быстро сообразила про растишку. Потому подруги старательно меня не трогали и других не подпускали. Как под конвоем вели.

Сначала к воротам в Густолес, затем и за них по тропе к Кавайной роще, где проходили уроки по природным силам и наговорам под оком наставницы Брусны. Око у нее действительно было одно, второе пряталось под бархатной повязкой и нисколько не портило вида статной красивой ягиньи, предпочитающей юбкам штаны и длинные расшитые рубахи.

Кроме нас на тропе никого не было, только далеко впереди на поляне, заменяющей учебный класс, голоса слышались. Я поныла, что лучше бы мне в лекарскую было, а не на урок.

— Будто Брусна Лисьевна тебе нет-воды не даст. Да и попустит скоро, — утешала Лилея. — Растишка же для растений, а не для людей и вещей. Вечно с тобой несуразицы. То зелья, то женихи.

— Я сюда у… — привычно завелась я.

— Навьему своему это почаще говори, вдруг да отстанет.

— Не-е, погоди-и! — воодушевилась Румяна. — А пусть бы он вот сейчас с гостинцем, а? С халвой там, цукатами или… ы-ы-ы, леденцом? А она пусть возьмет, пока зелье не отпустило. Мыло в уборной видела?

— И что она с ТАКИМ леденцом делать будет?

— Лизать. Или грызть. Данутка на нее примерно так и смотрит, будто грызянуть хочет.

*2.2*

Оставшееся до поляны расстояние я прошла, в красках представила эпическое полотно «Навий и битва с ботвой». У Данияра вид был решительный — он решительно не понимал, что делать с мотыгой. А у ботвы слегка поникший. Солнце на полотне сияло ослепительно, как счастливая улыбка Премудрой Селекты. Мне тоже сделалось весело, но не вовремя. Мою улыбку заметила наставница Брусна, мигом определив в первые жертвы, чтоб уравновесить общий градус настроения на поляне.

Мы не опоздали на урок, но, как и говорила Румяна, свободными остались только крайние места — те самые пеньки с древними котлами, знававшими, судя по виду и щербатости, посконные времена. Лилея свой даже народным словом поприветствовала, зацепившись тесемкой и едва кровно не породнившись с котлом своим лбом. Гудеть не гудело, но обняла как родного.

Румяна восприняла место расположения стоически. Осталась стоять. А меня Брусна Листьевна, угрожающе помахивая деревянной мешалкой, поманила пальцем к себе, к своему котлу.

Может, если бы она мешалку из рук в руки подала, я бы успела про растишку объяснить, но древняя, как крайние котлы, ложка уже летела в меня, и я поймала… весло.

Смоляная бровь наставницы приподнялась, опустилась, блеснул озарением глаз, указующий перст ткнул в котел, а голос добавил:

— А ну-ка мацни!

Я водрузила весло на плечо и мацнула. Котел мигом возмужал до купели наречения — каменной чаши с бьющим со дна ключом в Ручейках, куда родители-водяные окунали младенчиков, представляя их стихии-прародительнице.

— Ловко, — порадовалась Брусна, заглядывая внутрь.

До моего мацания в котле уже лежали травы, так что они увеличились тоже. В размерах. Ягинья отщипнула листочек зверобоя размером с ладонь, надкусила, довольно кивнула и опять велела:

— Наполняй, что стоишь?

Еще и бровью повела.

Подготовленной для варения воды было явно маловато, но от меня и не ждали, что я с ведерком к ручью помчусь, потому пришлось сосредоточиться и поманить ручей на поляну.

Воды разом прибыло. Везде, кроме котла. Впору было в него с ногами лезть, как в лодку. И весло есть… Девчонки дружно визжали, попрыгав на стулья и пеньки. Брусна Листьевна возвела очи… око в небо, где в добавок к потопу собиралось клочковатое облачко. Мне плакать хотелось от досады, но я сдержалась. Еще дождя не хватало…

Наставница пресекла мокрое дело, заставив воду собраться в ком и распределиться между всеми котлами. А меня… Нет, не отправила на место, оставила у купели веслом мешать быстро заурчавшую воду. Горюч-камням все равно, какой котел греть: с две горсти или с пару бочек. Ему дружно подбулькивали котлы выучениц.

Брусна Листьевна написала на доске наговор для наздоровья после того, как мне велено было входящие в состав отвара травы перечислить. Ерунда, ведь они уже в котле были, и я их видела. Почти все.

Девчонки орудовали ступками, выдергивая из пучков на разносах нужное, бросали перетертое в свои котелки вслед за указаниями наставницы.

Разогретая под котлами от горючих камней подмоченная поляна попахивала болотиной, но запах этот терялся в поднимающемся вверх терпком ароматном мареве. Мне даже жарко стало, так увеличенный наставницын котел пыхал.

— На раз ложки из котлов. Раз!

Котлы одновременно пыхнули струйками душистого пара, купель — целым столбом, а потом мы все хором читали наговор.

— Наздоровье можно хоть на крынку с молоком шептать, все равно польза, но если на правильно составленный отвар, тогда действие усиливается в несколько раз, — уверенно отвечала Лилея на вопрос наставницы. — Первое средство для любого людорожденного, ослабшего от долгой болезни. Для диворожденных совсем другой состав.

— Хорошо. А теперь, шустро похватали ведра и перелили отвар из большого котла, пока не съежился, — приказала наставница и ко мне повернулась. — Как удачно с тобой вышло, Озерина. Разом все сделали. А так пришлось бы в несколько приемов варить, столько мне из лекарской наздоровья заказали. Ложку-то не устала держать?

Я не устала. Даром что огромная, веса всё равно осталось, как было, неловко только. За конфуз с ручьём тоже неловко. Хотя по-хорошему спрос с меня пока небольшой: «Стихии» специальные (С.С.), а не общие (О.С.), как сейчас, начнутся со второго семестра. Но я же водяница, а не какая-то джинния, чтоб с водой не совладать. Видно, на сегодня вся моя природная способность закончилась на остановленном в уборной потопе.

Дома бы принялись журить за неумения, а тут… Я даже ждала, но наставница ничего не сказала. Навидалась неумех помудрее меня?

Отвар успели вычерпать. А уж шуточек про деву с веслом наслушалась… Особенно Лилейка усердствовала, сравнивая с известной в Яснограде статуей на Посольской набережной. Мол всем каменная дева хороша, но я лучше, потому что у меня весло больше и внушительнее. Настолько что могу в Горке в невесты. С таким черпалом на их лодьях мне завсегда рады. И что на нее только нашло? Обычно Румяна шутить горазда была.

Даже обидно стало. Так что я, все же попросив у Брусны Лисьевны нет-воды, получив и выпив испрошенное, нарочно копошилась, чтоб они ушли, не став меня дожидаться.

Нет, ну чего она завелась? Еще и лицо было прямо как у Миланы, когда ее на свидание позвали, она дура-дурой час прождала, а парень не пришел. И правда что ли ждала кого? Платье вон нарядное, будто в город погулять, а не в лес на уроки.

*2.3*

Я едва вслед за белкой на дерево не взлетела от неожиданности. И об отсутствии весла пожалела. Особенно когда тень тенью вышагнула и соткалась в статного темноволосого… Данияра.

— Напугал? — спросил он, чуть прищурившись, оценил степень смертоносности начарованной исключительно с перепугу водяной сети, поросшей кое-где внушительными ледяными иглами (сама удивилась), и тут же ответил: — Напугал.

Сеть мне Нежатка показывал. Отчего-то вбил в голову, раз у меня девчачье всякое не выходит, надо боевое попробовать. Ну и… попробовал. С час потом отмывался от «слизкой скользоты», на которую, по его мнению, моя сеть была похожа, а еще потом недели две слепнем приставал научить, как оно у меня такое вышло. Боевой ценности никакой, зато урон основательный, особенно если под ноги в людном месте бросить.

Мои внезапные чары осыпались моросью.

Глупая я, наверное, дома маялась, что парни меня не замечают, а тут вон какой. Как глянет… Глаза у Данияра бесьи: мягкой малахитовой зелени, как заросшие мхом и травой родниковые окошки в чащобе, и будто угольком черным резко по краю обведены. Красиво, только… Весла отчаянно недоставало. Или Румяны с Лилеей. Или сбежать.

— Одна? Без подружек? — Подкрался и смотрит, макушкой чувствую.

— Разминулся. Вперед ушли. Догонишь еще, — отговорилась я, прикипев взглядом к рукам. В особенности к той, что он под ремень просунул. Рукав у рубашки подвернут, а за отворотом венчик луноцвета. Может даже тот, что я выронила. Вон и лепестки чуть помялись.

— Так я к тебе, а не к ним. Неужели не поняла еще? — Руку протянул и за косу цапнул, задев по лицу. Случайно будто. Будто погладил, а косу чуть повыше кончика пальцами прижал, как кот мелкого мыша за хвост.

Что за день? Растишка, Брусна Лисьевна с приветами, Лилейка с шутками, теперь вот Данияр… щекотки на спину нагнал.

— Мне… Мне идти нужно. Пусти. — Стараясь в лицо ему не смотреть, потянула косу на себя. Данияр, забавляясь, отпускал по чуточке, и хоть косу я освободила, лента из нее осталась у Дана.

— Пущу, — нагло прищурился навий, наматывая атласную синь на пальцы, — если поцелуешь.

Я задохнулась от возмущения. Вот же бесий сын! Думает, раз он весь из себя кругом хорош, пару разочков угостил да три раза словом перекинулись, так теперь я ему, паразиту, на шею брошусь? До той шеи еще поди допрыгни, такая оглобля…

Ой. Я торопливо прижала руками рот, но что думалось, уже сказалось.

— Зачем прыгать? — белозубо просиял Данияр, глаза мигом оказались напротив моих. — Я и наклониться могу, чтоб удобнее было.

Я что было сил толкнула нахала, но тот будто того и ждал, облапил ручищами длинными — не шевельнуться, глядит, не моргая, и прямо в губы шепчет:

— Так что, Русенька, все же хорош или паразит? Будешь целовать? А то я и сам могу. Хочешь узнать как бесьи дети це…

Свалившаяся откуда-то сверху здоровенная с полкулака шишка щелкнула ратоборца по макушке. Следом посыпались чешуйки коры и еще шишки. Данияр отвлекся, я ужом вывернулась из рук и припустила по дорожке.

Вдруг догонит и правда поцелует? Ему-то меня догнать и минуточки хватит…

Щеки горели, коса растрепалась, перед глазами так и стояло красивое лицо с темнеющими глазами, а больше того губы.

Казалось, вот уже за руку схватит, и может пусть бы, раз уж цветочки его, и грошик, наверное, тоже.

Позади охнули, затем затрещало и стихло.

Я резко остановилась, оглянулась. На дорожке никого не было, только у изгиба, где малина, прореха и листьями посыпано.

— Дан? — позвала я, мурашась от подбирающейся паники.

Солнце спряталось, сделалось сумрачно. Ветки поскрипывают, шуршат листья. Ни голосов, ни птиц, ни жуков, только сердце стучит. Враз не по себе стало.

— Данияр? — снова позвала я.

Голос в лесу далеко слышно, а тут будто сквозь перину. Я по шагу, словно кто на привязи тянул, приближалась к изгибу тропы.

Замерла, прислушиваясь, — ничего.

Обозвав себя трусихой, вломилась в проплешину в малиннике и готова была увидеть как бездыханное тело Данияра, так и самой из дуралея бездыханное тело сотворить за глупые шутки, но там была только чуток примятая трава и лента, что Дан из косы вытащил, обернутая вокруг веточки с луноцветом.

Цапнула пропажу, настороженно поглядывая по сторонам, попятилась обратно. Чудилось, смотрит кто-то, как в тот первый день в столовой, когда кусок в горло не лез, а потом вдруг пирожок. Хрустнула под пяткой ветка, я подскочила, с визгом вломилась в куст, вылетела на дорожку и...

Громыхнуло. В вышине ветром дернуло кроны, а в эту вдруг случившуюся прореху с неба плюхнуло водой, щедро окатив выросшее передо мной препятствие.

*2.4*

*4*

Иссякшая тучка плюнула последней горстью воды на макушку внезапно многословного, как баюн, бравого ратоборца и окончательно развеялась.

Сказано было много, с глубоким смыслом и особой приязнью говорившего к посконному. Смысл, если обобщить, как всегда в конце урока по истории Тридевятья требовал Премудрый Алтын, директор отделения мирных наук, был, если я верно разобрала, «как внезапно» и «какая досада».

С кончика косы провокационно пожурчало и быстро стихло, сменившись нечастой, но звонкой капелью. Великан Гор, которого после моих впечатлений от прибытия в Академию Румяна иначе чем Сомиком не звала, свел глаза в кучку, уставившись себе на нос, где медленно вызревала… упала на подставленный язык капля. Из-под переступивших в воде сапожищ смачно чавкнуло.

— Ишь ты… Меня никто в лужу не сажал, чтоб я вот так, а другому даже не брызнуло. Да еще и девка.

Я немножко струсила. Очень уж у искупавшегося ратоборца вид был грозный: похожая на крупную рыбью чешую кольчуга из тусклого металла поверх рубашки, а на поясе затейливо обернутая медной нитью дубинка. И это не считая сурово сдвинутых бровей, плеч, ручищ… А что я? Я водяница, и случайная вода с меня скатывается, как с гуся. Иной раз и вовсе разбегается или не пускает.

Сколько раз было… Сестры на озеро позовут купаться, а заодно в очередной раз пробовать из меня нормальную русалку сделать, в воду поплюхаются, а я водомеркой сверху, потому что не пускает. А внезапный потоп устроить — это да, это мне только моргнуть.

Гор как раз моргнул. Раз или больше. Так и стоял в мелеющей луже — вода споро впитывалась в, казалось бы, утоптанную дорожку — глазел мне на грудь, к которой я прижимала ленту со слегка помявшейся при встрече веткой луноцвета.

Он глазел, а мне дурь всякая в голову лезла навроде зачем парням такие ресницы длинные, хватит ли Горкиной косы, чтобы крепышку вроде Румяны изловить, и с чего бы ему тут в при кольчуге и дубинке гулять. Дивно как. Особенно кольчуга, в которую кроме уже встретившимся с ней лбом еще и пальцем потыкать тянуло, чтобы проверить: правда ли из железа? Очень уж чешуйки ладно пригнаны. Не легендарный ли доспех буянов Чешуя Какжар из шкуры древнего водяного змея?

— А этот где? — вдруг спросил Гор, кивнул на цветы, а сам поверх моей макушки и кустов по сторонам — зырк. И прислушивается. А у меня по спине этак шкряб.

— Только вот был, — как-то очень бодро ответила я. Старалась. Голос по-прежнему звучал, будто я под одеялом сижу. — Из-за дерева выскочил, напугал, в провожатые набивался, пока его белка не побила.

Гор озадачился. Растерянный непонимающий вид лишил его суровости. Громадина ратоборец сделался похожим на набитого ватой морского льва с умильной мордой, с которым Нежат в детстве спал и до сих пор в сундуке с барахлом ныкает.

— Какая белка?

— Просто белка. Шишек с сосны нароняла прямо на макушку, Данияр и…

— Данияр? — снова озадачился Гор.

— Да что происходит? Почему в броне и с оружием?!

— Да по дури. Смежники опять чуду селекционную недоглядели, а она в Густолес сбежала. Хорошо, что хватились вовремя. Нас и третьегодок отправили им в помощь лес прочесать. У кого тут уроки были, еще раньше все вернулись. Я только к воротам, а на меня две девки уклейками. Повисли и орут, что не все.

— Не все, Горочка! — опомнилась я. — Там еще наставница Брусна!

— Тю, глупь. Она в Академии давно. Будет она тебе по дорожкам мыкаться, когда у ней ступа на ходу, а всем премудрым еще и по путь-зерцалу выдают, чтобы по Академии бегать и ног почем зря не бить. Сам видел, как Лисьевна выучениц по головам рядом с воротами в Густолес пересчитывала и что-то воеводе… Ш-ш…

— Что?

— Слышишь? Вроде ржет кто. Тихохонько, как девка в заморской байке про навье зеркало и проклятый чп-ларец. — Теперь мой черед был глазами хлопать, но Гор пояснять про заморские сказки не собирался. — На середину дорожки стань и не сходи, поняла? Или… Знаешь, утекай-ка ты отсюда совсем и быстро. Вот прямо по дорожке и утекай.

Когда такое большое существо, как Гор с решительным видом, вас легонько ладошкой отодвигает, это как против драконьего полымя плевать. Плевать, что вы совсем не собирались никуда двигаться и даже этому движению сопротивляетесь.

Стало еще страшнее. И дурносмех полез. Утекай… Была бы джинией или горыньей, сказал бы: «Дуй»? А…

— А можно я здесь подожду? — пискнула я, стараясь не слишком рот открывать, чтоб смех невместный не выскочил, но всё равно показалось — выскочил и там, за кустами, где пропал Данияр и откуда я на Горку выскочила, сам по себе смеялся…

— Не дрожи, чижик. Премудрые защиту подняли. На дорожке с тобой ничего не будет. Главное — не сходить. И, это… Песнь какую пой или частушки, как идти будешь. Пустое что-нибудь, прилипчивое. Хали-гали, тили-тили, трали-вали, шпили-ви… Э-э-э… Поняла, да? Воевода сказал, этот их сир-сирин зовом цепляет, как… как навьи взглядом. Поддашься и сойдешь.

— С чего бы?..

— С ума. Сначала с дорожки, конечно, а потом уже и…

Нет, вот точно надо Румяну на него науськать. Пусть меряются языками, шутники-затейники.

— А ты?

*2.5*

Не успела на этаж допыхтеть, как две двери в коридор распахнулись, а выскочившие из них подружки набросились на меня, как кухарки на нещипанного и непотрошеного индюка, которому еще час назад положено было в супе сидеть, а он вдруг при перьях и гуляет. Странно, что у лестницы в засаде не сидели с таким-то рвением.

Меня на воротах так не трясли, как эти две…

— Предательницы! Понасмехались и бросили на растерзание! — завопила я что есть дури, а у меня есть, образцовый сестринский хор с братцем запевалой врать не станут.

Распахнутых дверей и зрителей вмиг прибавилось.

На этаже кроме нас, троих первогодок, жили еще девчонки с факультета искусств и несколько с чародейского, с отделения предвидения. Со старших курсов, а то и вовсе выпускницы. Искусницы охотно шли на контакт, а эти нет. Наверное, предвидели, когда в коридоре, кухне или помывочной никого, тогда из комнат и выходили.

Сейчас же даже двери в их комнаты, которые не были похожи на жилые, оказались приоткрыты. Я сама не знала, что вдруг орать брошусь, дурь еще да переживания всякие, как им прозрить?

— Не на растерзание, а на свидание! Кто ж знал, что такое случится? — зарокотала Румяна угрожающе ласковым голосом мне и с такой же угрожающе ласковой улыбкой всем прочим добавила: — Волновались мы! Она с урока в Кавайной роще задержалась, когда объявили, что у творцов страх гипнотический убёг!

Гор говорил «смежники», Румяна сказала «творцы», а на самом деле это были зодчие, чаровники-искусники, одинаково владеющие магией перемен, магией созидания и каким-нибудь изображающим искусством. Они в основном занимались созданием обережников — охранных и сторожевых чар и чуров; лепили или резали по дереву «живые» статуи, писали подвижные виды для пользы или просто для красоты; или вот, как эти, создавали чуд, хотя чуды и без их участия сами собой в дурных местах от сырой силы прекрасно разводятся.

Даже у нас в Ручейках, а уж что спокойное место, однажды чуда завелась, от которой продукты враз изгнивали, стены плесенью покрывались, а вода даже из верхних родников тухлятиной пахла. Приехавшие из Грай-града маги по вызову назвали чуду Гнильцой и две ночи ее по кромке болотины с воем и матюками гоняли, пока не изловили.

Говорили потом, что нам повезло. Бывает, заведется Гнильца, а никто и не заметит, пока заборы с амбарами портит — еще полбеды, а как за людей принимается — тут и беда. Это сразу гниль поверху видна, потом вглубь уходит, здоровый да крепкий душой человек от порченого только животом помается, а слабый да малодушный изнутри гнить начинает, не телом, душой.

Страшно…

— Страшно волновались, — еще радушнее, чем прежде, повторила Румяна, подхватив мое нечаянно оброненное слово, и коридор опустел.

Вдвоем с подозрительно молчаливой Лилеей они не хуже тренированных ратоборцев оттеснили меня к моей же комнате. Я грохнула в двери лопатками и этими же лопатками почуяла ответный шкряб.

Только сбежавшей кукухи для комплекта не хватало…

Девчонки как-то по-своему истолковали мое замешательство. Переглянулись.

— Погоди, ты не знала, что ли, что Данияр тебя ждет? — спросила Лилея.

— И не догадалась, когда я тебе на него и леденец намекала? — загудела другое подружище.

— Какой еще леденец? Когда?

— Большой. — Это Румяна.

— Тогда. — Это Лилея.

— Да растишка же! — снова Румяна. — Мол, он к тебе с леденцом, а ты — цап, и леденец сразу ого-го какой здоровенный. Как мыло в уборной.

Моим ушам сделалось жарко. И Лилейкиным щекам. Но мне и ей, наверное, нужно было тем самым мылом мысли прополоскать, а Румяночке язык. За то, что мелет, что в голову взбредет. Суровая же северянка наше смятение не заметила ни одним глазом, продолжая болтать:

— Мы с Лилейкой тогда еще… Скажи?

— Угу, — отозвалась та.

— Мы подумали, что знаешь или сообразила после подсказки, потому и копошишься, чтоб все вперед ушли, и сами ушли скорее. Тоже чтоб.

— Что? — не поняла я.

— Чтоб не мешать!

— Да он меня напугал до икоты!

Мы с дурью снова перестарались. Двери соседок снова приоткрылись и… позахлопывались. Румяна снова бдила. А упертые в бока рученьки и добрый взор шансов не оставлял.

В наступившей на минуточку тишине раздался очередной раздирающий (в основном мою душу) шкряб.

— Это что это там у тебя ск… скрежещет? — запинающимся шепотом спросила Лилея.

— С-совесть, — заикнулась я. — Стыдно мне. Что волноваться вас заставила. А еще нервы. И… ногти подстричь всё не соберусь. Во!

Я растопырила пятерню, и с полминутки мы втроем ее изучали.

Ногти были не царские, что уж. Чтоб не оконфузиться окончательно, я для примера шлепнула ладонь на дверь и шкрябнула.

Ответного ответа не последовало. Однако Румяна передумала проводить вторую часть дознания в моей комнате — вдруг там правда совесть, еще привяжется — и бессовестно потащила в свою.

— Что там было? — тут же принялась допытываться она, едва не силком усадив на постель, накрытую лоскутным домашним покрывалом, а не тем, что в Академии выдавали. У Румяны вообще много домашних вещей в комнате было, могла бы и вовсе к кастеляну не ходить, но «раз дают забесплатно, чего бы и не взять».

*2.6*

*6*

— Ну? Было? Поцеловал?

— Кто?! — очумела я, потому что сразу представила, как Гор… Нет, потом, конечно, про Дана, и Лилея сказала, что про Дана, но Гор был больше, порядком всё остальное застил, и, наверное, он милый, но… Чтоб мне чистой воды не видать, жуть какая. Так, погодите…

— Я там со страху чуть не умерла, а тебе только про наглые навьи нежности важно?

— Не умерла же, — ляпнула подружка, воссияла ушами и очень решительно и сурово, прямо как Румяна, принялась пальцем тыкать. — Пришла бессмысленно-возвышенная, как искусница с поэтических чтений, коса расплелась, вид помятый и листья в волосах частоколом. Ты мне скажи только, по согласию или он сам!?

Про «было» уже и забыла. Глаза праведным гневом блещут, и разошлась, будто она мне матушка, а я бестолковая дочь, отправленная днем воды набрать и вернувшаяся на зорьке.

Вид у меня и правда как после гульбища с обстоятельствами, любой засомневается, но Данияр вроде повода не давал про него дурное думать. Этак всех красивых, льнущих к девкам парней можно скопом в охальников переписывать.

— А у меня тоже вопрос назрел!

— Это шишка.

— Гора в кольчуге боднуть — всё равно что Великую Шатай-Болтайскую стену. Не сбивай! У тебя лично к Данияру пристрастие или ты просто навьих не любишь, как некоторые пенку на молоке?

— Нужен мне твой Данияр, как эти вот пенки! Ты вообще новостей не читаешь? Навьи вынудили ясноградского князя договор подписать политический, чтоб княжна за беси знает какого сына их Темного владыки замуж шла, а они за это будут в Ясноград зелья всякие, порошки да яды по бросовой цене без ввозной пошлины поставлять и даже людских целителей обучать возьмут.

— Прям-таки вынудили? Что-то пока Яснограду выгоды больше, чем Темному владыке. Зельев дай, лекарей поучи, а ему неизвестно какую с лица девицу, еще и корми ее потом. Мало ли что по площадям и болталкам носят, будто она красы несказанной, а вдруг наоборот, страшнее столетней кикиморы?

С каждым моим словом глаза у Лилеи становились больше, при том что они у нее и так огромные, грудь поднималась, рот открывался… Так что я резво захлопнула свой, но коварное «А тебе что за дело до княжны?» успело выскочить.

— А ничего, — сдувшись, но не растеряв воинственности, ответила Лилейка, — я, может, патриотка! Я, может, за княжну сердцем болею!

— На кой она навьим при таких расходах? У них небось и так очередь из княжон, особенно у сыновей Владыки. Что собственных, что заграничных, даже без замужа. И не просто так, а с полцарствами.

— Вот потому и болею, что будет бедняжка наша в этом темном царстве в позоре и тоске чахнуть, пока навский прынц с очередью развлекается. А как же счастье? Раз княжна, так и не нужно? Исполненным долгом утешаться?

— Так, погоди, про тебя с княжной ясно, что дело темное, а Данияр при чем?

Румяна вернулась. Вошла еще до того, как я договорила, и слышала. Хвостик сказанного про нахального ратоборца уж точно, потому что мигом засияла солнышком, закивала и, всхрюкивая и похихикивая, выдала:

— При чем! Однозначно при чем. Причем по самые, х-хы-ы, помидоры.

У Лилейки сразу сделался сосредоточенный вид. У меня, наверное, тоже, потому что я усиленно представляла, где у Дана могут быть…

— Ты про что? — Это мы хором.

— Видела, как этого темного песца Премудрая Селекта за ухо, будто мальчишку голопятого, к оранжерее тащила и грозила вдобавок к цветам под рубашку крапивы и можжевельника насовать, а к паскудным рукам грабли с мотыгой прирастить. К одной руке грабли, к другой — мотыгу. Да еще показать, чем грядки пахнут и откуда ботва растет…

— Откуда?.. — заикнулась Лилея.

— Ых-хы-ы, — зашлась Румяна, плюхнувшись на постель так, что меня чуточку подбросило. — По другую сторону от помидор!

— Откуда такие подробности? — невозмутимо продолжила защитница княжон.

— Я за ними чуточку прошла, очень уж занятно Премудрая ругалась. Я так поняла, кто-то у нее какие-то ценные цветы обрывал, а Данутка попал. Темным истоком клялся, что не он, но от Премудрой Селекты разве вырвешься? От нее червец-корень не сбежит, не то что навье ухо, — задорно продолжила Румяна, потом умолкла, переглянулась с Лилеей, и теперь они обе с подозрением таращились на меня.

— А что там с беглым чудом? Сир-сирин, кажется? Так его Гор обозвал, — торопливо заговорила я в надежде сменить тему.

— Изловили. Одни говорят, Данияр как раз, другие, что эльф какой-то. Свистят, наверное, откуда у ратоборцев вдруг эльф, когда они все на искусствах? — ответила Румяна, и мне вместо нее, не сойти с места, померещился здоровенный подкрадывающийся… песец.

— Может, из творцов? — робко продолжила я, попытавшись отодвинуться, но дальше была резная спинка, а силы против жаждущих подробностей подруг были неравны раза этак в два с половиной. Потому я сдалась, полезла за пазуху и добыла оттуда мой мятый, унесенный из рощи трофей.

*2.7*

*7*

— Ты? — удивилась Лилейка.

— Без нас? — оскорбилась Румяна.

— А вы бы пошли?

— Нет! — заявили хором эти две, а я, поминутно то заливаясь краской, то ерошась от пробегающих по спине пупырышков, принялась сбивчиво рассказывать про цветочки. Мнения о личности дарителя разделились ровно на двое, но сошлись в одном — нужно на чистую воду выводить, кто бы он ни был.

— Как?

— На живца, — выдала Румяна и потерла ладошки.

— Встрять ее куда-нибудь и подглядывать, кто выручать прибежит? — предложила Лилейка, нацелив меня в жертвы как закоренелая чернокнижница.

— Не-е, еще мимопроходим какой впутается, — возразила более опытная (я прямо нутром чуяла, что опытная) в загонной охоте Румяна. — Нужен верный живец, покрупнее. И такой, чтоб… Гор!

Последнее они выкрикнули хором и тут же принялись обсуждать способы ловли, а заодно убеждать друг дружку, что Сомика непременно нужно за жабры и усы, то есть косу, потому что он подозрительно часто рядышком трется и вообще подозрительный…

Так увлеклись, что совсем про меня забыли, и я тишком покинула вече.

Юркнув к себе, возрадовалась и приуныла. Возрадовалась, что успела косу переплести, пока эти две охотницы на живцов планы строили, иначе ничего не мешало бы волосам дыбом встать. А приуныла от перспектив.

Как Румяна сказала, обед нам доставили прямо по комнатам, и, наверное крышка с разноса открылась и съехала, а запертая и вроде как спящая в коробке́ кукуха проснулась и учуяла.

Птичь была равнодушна к обычной еде ровно до того, пока еда не была рыбой. Особую страсть кукуха питала к живой и сырой, а за неимением живой и сырой, и готовленой готова была налопаться пока влезало. Что не влезало, обязательно надкусывалось или как сейчас — ровным слоем развозилось по доступным поверхностям.

Благо, обожравшееся создание было не в состоянии летать и обед остался исключительно на полу. От порога до окна. Немного на двери, на стекле отпечаткой с разверстыми щербатыми крылами и частично на развернутых с полки тетрадях. Сама кукуха, скрючив лапки на раздутом пузе, покоилась в крышке от разноса, будто павший герой в домовине на торжественной народной тризне.

При моем появлении она приподняла голову на тощей шее, томно глянула одним глазом с подергивающимся веком и брякнулась обратно.

— Чтоб тебя песец сожрал, — вздохнула я.

Кукуха дернула лапой, издала похожий на голубиное курлыканье звук засыпания и, собственно, заснула. Почти мертвым сном. Сходство крышки с домовиной стало до того полным, что я с трудом поборола желание быстренько сбегать и зарыть. Думала к бабуле с приветом от наставницы Брусны отправить, раз уж такая активная. На удачу. Вдруг заплутает по пути туда или обратно и я буду избавлена от необходимости за ней приглядывать хоть какое-то время… Но если уснет, тоже хорошо. Лучше лишний раз помелькать у стоек общей чудо-почты, особенно там, где грошиком одарили, — ну вдруг! — чем признаться, что у меня вместо чп-ларца такое вот… недоразумение.

Пол мыла вручную.

На мою ежиную беготню по коридору с ведром от помывочной до комнаты и обратно выглядывали (уже из комнаты Лилеи!) подружки. Лилея даже спрашивать пыталась, но Румяна дернула ее обратно со словами: “Дай человеку в себя прийти. Я тоже уборку развожу, когда психую, или дрова колоть иду, или в тундру...”

Я бы тоже не отказалась в тундру. Там все понятно: холодно, лысо, трава, кусты, камни, песцы и никаких женихов. Я ведь и правда учиться! Чего они ко мне пристали. Все!

Пятки вдруг поехали, как на прихваченной утренним холодком дорожке. Я оказалась в конце коридора гораздо быстрее и даже на ногах устояла, но грязноватая вода из ведра плеснула вверх. Медленно. Будто на лету ее тем же холодком прихватило. А затем прыснула мелкими брызгами пополам с ледяной крупкой и, как притянутая внезапным сквозняком, быстро всосалась в щели закрывающей выход на чердак крышки с тяжелым навесным замочищем.

На уши снова давило ватной тишиной, как в роще… Нет. Иначе. Там еще страшно было, а здесь только иначе и чудилось — смотрит. Рука сама собой к груди потянулась, но цветка, который я держала всю дорогу до Академии под рубашкой больше не было, только ощущение прохлады там, где голой кожи касались листья и венчик. И вроде шептал кто-то. Или говорил где-то далеко что слов не разобрать…

“Тили-тили, трали-вали,” — само собой завелось в голове в такт подпрыгивающему сердцу. Я ломанулась в помывочную, куда как раз и шла, чтобы воду в ведре сменить. Открыла кран, сунула руки под воду. Отпускало. Подумала, что трех раз для помывки полов хватит с головой, сполоснула ведро с тряпкой, оставила сушиться в бытовом закутке и вернулась к себе.

По пути ничего подозрительного не обнаружилось: ни голосов, ни сквозняков, даже вода расплюханная высохла.

Полы в комнате были не единственной неприятностью. Тем более, что с полами я справилась и прочий порядок навела. Тетрадок было жаль. Пятна с бумаги вывелись с помощью простенького заговора, а въевшийся рыбный дух страницы покидать не хотел, как ни билась. Не вывешивать же конспекты за окошко на веревочке для проветривания?

Последняя попытка закончилась тем, что все записанные слова перепутались. Хорошо, не на заговорах пробовала, а на конспекте по “Вехам искусства”, где и с порядочными словами тот еще балаган был. Премудрый Варган учил занятно, но часто так ловко перемежал исторические события подходящими случаю рассказками, что легко было спутать одно с другим…

*2.8*

*8*

Рявк принадлежал птицелюду Фьюту, одному из младших секретарей директората Академии. Он извинился, что напугал, оправдавшись тем, что грозный горын Иван Горынович грозил хвост подпалить, если замешкается. Теперь Фьют, как бьющий копытом застоявшийся конь, в нетерпении скрёб порог курелапой, пока я косу наново переплела и сбегала в закуток за шкаф переодеться.

Прочь из общежития он меня едва не волоком тащил. Я было остановилась, нечаянно сказав «тпру» этому пернатому коню, и пыталась объяснить про упавшую во-о-он в те кустики тетрадку очень-очень важную, но успела только поглазеть на торчащий из зелени уголок и белеющие странички.

Сожаления, что я такая мелкая и легкая для волочений даже потеснили тревогу о причине вызова к директрисе. Тем более что у волочения были свидетели: народ после всеобщего разгона по комнатам начал постепенно выбираться для обмена послухами и интересностями. Не каждый день по Академии опасные чуды бегают. Как и спасенные от чуд ученицы на секретарской тяге. И хорошо бы как на чуду смотрели так нет, как на ту же загулявшую до утра девку. Неприятно…

— Зачем вызвали хоть, знаешь?

Я пыхтела самоваром, Фьют даже не запыхался и готов был меня в приемную пихать, но согласился что полыхать жарче горына будет невежливо и дал остыть.

— Письмо какое-то. Горынович дым пустил и велел доставить.

— Чего вопил что к директрисе?! — не выдержала я. После всего что сегодня случилось мне уже и все три головы личного секретаря Премудрой Ясени были не страшны .не то что какой-то пронырливый птицелюд.

— Так приемная ее и секретарь ее, значит к ней. Иди уж. Э… стой! Погоди… — Фьют придержал меня сзади за поясок как мамка лезущее в лужину дитятко, затем высоко над нами загудело и грянуло, не так чтобы громко, но гул по стенам и полу прошел, отдаваясь в пятках. — Теперь открывай и входи. А то когда колокол гудит, а дверь в приемную открыта, рамки с дипломами дребезжат. И хоть Горынович после вечернего чая благостный, лучше лишний раз не бесить. Хорошо если только облает, а то и плюнуть может.

— Ядом?

— Чего ядом? — озадачился Фьют, потянувший на себя дверь приемной.

— Он же вроде как…

Дверь распахнулась. Секретарь директрисы стоял посреди приемной почти что спиной. Вполоборота. Это когда с виду человек, а по коже чешуей местами и глаза змеиные. Страшно красиво. Грудь рельефная, не хуже чем у ратоборцев. Спина с затейливым рисунком, как некоторые южные прямо по коже цветными красками делают. Только у горына не краской, а чешуйками. Не то великое мировое древо, не то костистый хребет с костистыми же крыльями… Переливалось, вот и не рассмотрела хорошо.

Откуда знаю? Так он рубашку надевал, голову и одну руку успел просунуть, а тут я.

— …змей, — договаривала я уже глядя в полыхающие праведным гневом огненные очи. Разом вспомнились все слышанные когда либо байки про горынов, дюже падких на девок, особенно беленьких, а директриса Ясень у нас как раз…

— Озёрина? Не больно-то торопилась, — пробрюзжал секретарь, гибко пролез рукой в оставшийся рукав, а рубашку на голый уже без чешуек гладкий живот опускал как-то слишком медленно, и пояс поверх так же медленно надевал. Меня даже в жар бросило.

— Завтра придешь.

— Что?

— Прием закончен. Вечерний звон слышала?

— Фьют сказал…

— Ладно, — сжалился горын устраиваясь за столом, пошуршал по стопочкам, выдернул грамотку, самописец из широкого стакана и на край стола положил. — Ну?

— Чего «ну»?

— Распишись, где коготок и своею рукой рядом: «Ознакомлена, претензий не имею».

— А… за что?

— Оплата за обучение принята, приказ о принятии в обучение заверен, с правилами ознакомлена.

В прошлый раз секретарь не на шутку напугал, а теперь… Это он, как Фьют сказал, после вечернего чая благостный? Что ж там за чай такой?

Пока выводила где сказано, что велено, выслушала выговор за отсутствие совести и личного средства связи, настоятельно рекомендовали родителям напомнить, чтобы обеспечили оным, или чтоб при пользовании общей Академической чудо-почтой хотя бы не писала в обратном адресе «администрация». Достаточно указать факультет, свое общежитие и ходить самой почту забирать у кастеляна, а не заставлять занятого горына отделять местечковые новости от нужного, тем самым отвлекая от важных служебных, дел. Особенно, когда вечерний звон уже прогудел. Тут он полыхнул огневеющим взором в сторону запертой двери в кабинет директрисы Ясени.

— Извините, я больше не буду, — покаялась я под грозным взглядом.

Выходила я прижимая к себе грамотку с «местечковыми» новостями — письмом из дома к которому по очереди приложили руку все. Экономный батюшка отправил требуемые академией документы и личное письмо одним разом. Пока шла, успела на ходу по строчкам пробежать, так соскучилась по всем, но вспомнила про оброненную тетрадку. Клумба с цветистыми пышными кустами осталась как была, только тетрадки в одном из кустов уже не было.

Вот бестолковка… Нужно было подписывать, чья, как Лилейка делает, тогда хоть какой случай есть что вернут. Лишь бы не готовые задачи по мудрозелью, которые только проверить оставалось и Премудрому Камлану сдать, чтоб на общий зачет не ходить.

*2.9*

Где один секрет, там и… следующий. Припрятала очередное подношение в схорон, где сначала обосновалась коробчонка с кукухой, а потом луноцветы.

Цветы скрывались в книжке про академию, но несмотря на приплющено-гербарный вид по-прежнему оставались до странного свежими. Поставь в воду — распрямятся листочки, разгладится венчик и нальется в глубине едва заметным сиянием, видимым только в сумерках.

Рисунок отправился под кукушью коробчонку, чтоб соблазна лишний раз поглазеть не было. А кукуху дергать… Лучше не дергать, спит и спит. К тому наверняка, едва соберусь полюбоваться — кого-нибудь принесет.

Пусть лучше так. Я-то знаю, что есть. Это уже не тайком сорванные в Странносаду цветочки и не байка про грошик, это уже… личное. Навроде Лилейкиной нелюбови к навьим, которой она другую нелюбовь к одному конкретному навьему прячет. Или Румяниной боевитости и шуток, в основном про парней, за которыми она в Академию как бы и поступала, а сама пока что только моими переживаниями живет и ни одного парня, а находились такие смелые, на расстояние для «ламуров» (Лилейкино словцо, посконное) не подпустила.

Зачем меня к директрисе вызывали и что вообще вызывали, я рассказала подружкам на другой день за обедом. У нас было на неделе два дня, когда ни одного общего урока не получалось, и обмен новостями мог растянуть обед почти до полуденника. Гонять из столовой никто не гонял, но поглядывали так, что мы после очередного погляда бодро собрали пустую посуду на разносы.

Румяна всласть порасспрашивала про горына и его рисуночки и, хихикая, поделилась под «только никому» наиправдивейшей сплетней, что секретарь с директрисой Ясенью не просто чай пьют.

— Это как?

— Со смородинскими сластями! — выдала наша осведомленная и бровями поиграла со значением, только я, вспомнив про поход в администрацию, вспомнила и про рисунок, замечталась, и значения не уловила.

— Разве в каганцарстве сласти какие-то особенные? Я только про Смородинский хлеб знаю. Пробовала. Вкусный. Сладкий тоже есть, с цукатами и карамелями. Длинный такой…

— Вот ты, Русенька, вроде взрослая девка, а такое дите, — сокрушенно вздохнула Румяна, стремительно окинув взглядом близлежащие дорожки, отороченные клумбами и деревцами. Как лучник из засады, оценивающий, есть ли в кого пальнуть. Так и просился в белы рученьки тяжелый боевой, даже не охотничий, лук или дубинка, вроде той, что я у Гора в роще видела.

Внезапный тюк промеж бровей… ушей!.. и Сомик… песец!.. тут же с копыт, то есть с лап.

Вот вроде и не слушала их батальные планы во время обеда, перебирая в уме, какие задания на завтра сделать нужно, а оно отложилось.

Лилейка сегодня какая-то… Улыбается вроде, но улыбка отдельно, а взгляд отдельно, и даже на сплетню про Премудрую Ясень, обожаемую и почитаемую, как иные све́тых почитают, не возмутилась.

По мнению Лилеи, директриса факультета чародейства и глава Академии была той, что сама себя сделала. Умница, красавица, единственная сестрица у семи братцев хоть и была отдана за старика без согласия, не сдалась и не зачахла в отдаленном поместье, куда ревнивец красу ненаглядную заточил. Повыучила все книжки, до которых добралась, явилась в Академию, всех своим умом и прозорливостью покорила и сумела добиться и признания, и должности, на которую не всякого ученого мужа возьмут.

Понятно, что правды в биографиях хорошо бы большая половина, хотя если по моему Нежатке судить, лучше семь братцев, чем семь сестриц, даже если их пять. Интересно, мои пять в письме сами писали или батюшка пристыдил? Нежат-то точно сам. У него, если дорвется да настроение нужное, писало отобрать не проще, чем сласти, хоть кляксы умудряется разводить даже зачарованным от клякс самописцем.

Ныл, что батюшка его опять подхватом к чародеям по вызову учиться не пустил и если снова не пустит, то он, Нежат, не видать ему чистой воды, тоже в Академию сбежит. Как я. Будто я сбегала… Хотя, может, и сбегала.

А ведь скучаю. Все тут ещё немного странно и почти совсем самой за себя отвечать странно, но чтоб домой вернуться — нет уж, так они меня все зазаботили.

— Отчего она такая… суровая? — как бы шепотом, но чтобы и отставшая на шаг Лилея слышала, спросила у Румяны. — Вроде за обедом поживее была, а тут совсем…

— От справедливости, — тут же разулыбалась Румянка. — Занялась спорить на «Обычаях» про внутренний уклад княжьих домов людорожденных вместо того, чтоб повторить, как в учебнике писано. Теперь дуется, что в табели вместо отметки «вычет», а за спор с наставником «работная повинность». — Румяна покосилась на поджавшую губы и горделиво, по-княжески задравшую голову Лилейку и тоже повинилась, горячо зашептав мне на ухо: — На самом деле дело в том, что ей «повинность» отрабатывать к Премудрой Селекте назначили, а та-а-ам…

На последнем Румяна сбилась с шепота на полный голос, и Лилейка, вынырнувшая из тяжких дум, спросила, где это загадочное «там»?

— В Чар-граде! — тут же нашлась Румяна. — Выставка-распродажа охотничьих приспособ мастеров-ремесленников со всего Тридевятья. У нас же Богатырские игры в Академии будут, вот всяких выставок и напланировали. Что? Вы не знали будто? Ну вы и… Вы хоть что-то, кроме книжек?.. А пойдемте сходим? Вдруг там салтанатские воздушные кнуты будут? Горыньи петли? Навьи силки, буянские взрыв-камни, наши тараканьские шурх-накидки…

Теперь уже я на Лилейку косилась в надежде, что поможет угомонить разошедшуюся воительницу, но она еще на навьих силках воссияла глазищами, и я снова оказалась в меньшинстве.

*2.10*

До Чар-града было рукой подать. А вот до площади с выставкой и двух бы не хватило. Не потеряться бы…

Помогли вездепроходимая Румяна и добрые люди, охотно подсказывавшие дорогу, а особенно добрые еще и проводить предлагали. Особенно Лилейку.

На выставке любопытных вроде нас толкалось жуть сколько, но было весело да задорно. Мы всласть нагляделись и наудивлялись. Подружка не скупилась на пояснения, чем снискала у части купцов уважение, близкое к любовям.

Особенно уважить хотел могучий, высокий, как Гор, только сильно пошире в поясе, буян с пудовыми кулачищами и тяжелыми накладками на концах рыжих кос. Глазами синими на нашу говорливую блестел и в шатер зазывал кольчужное облачение для бой-дев примерить, мол, на такую красу очень ладно сядет.

Наконец Румяна выторговала себе помянутую горынью петлю, которая выглядела почти так же, как салтанатский воздушный кнут, только рукоять покороче, и мы потолкались прочь, к выходу, забирая вправо, к нажорным рядам. Несмотря на недавний обед, проголодались и дружно решили отведать счаслыка — печеным на углях пряным мясом пахло едва ли не на всю выставку.

Оторопела я еще на подходе к большой полосатой, как шмелиное пузо, палатке, рядом с которой, приглядывая за двумя здоровенными жаровнями, топтался всеми четырьмя копытами диворожденный, виденный мною прежде только на картинках и видах. Длиннолицый, черноглазый, буйно и кудрявоволосый… жеребец с широченными, как у Сомика, плечами ловко орудовал длинной двузубой вилкой, ворочал пруты с надетыми на них кусками. На могучих руках перекатывались валуны мышц, рукава рубахи, а может, угли в жаровнях, потрескивали…

— Это кто?

— Посконец! — загудела в ухо Румяна. — Ты еще пальцем потыкай, темнота трясинная! Да не глазей так!

— Как-то я их по-другому представляла, по… благороднее и более, более… на людей похожими, а не менее.

— Более-менее и есть.

— Вот же страх, — искренне восхитилась я.

Посконец как раз повернулся боком, снимая готовое мясо с жаровни, а я разглядела, что кудри, как холка у лошадей, полосой сбегают под ворот рубахи на спину, а та часть туловища, которая позади и с хвостом, совсем ничем не прикрыта. Ремни только какие-то и накладки навроде подседельника.

— Тихо! Еще обидится, — принялась увещевать Лилейка. — Они знаешь какие обидчивые? Моргнуть не успеешь, а под твоим окном уже демонстрация обиженных в правах и именованиях возвращенцев. Идем давай, раскапустилась барыней…

— Возвращенцы, да еще и демоны?

— Тьфу, какие, к лешим, демоны, — прогудела Румяна.

— Но-но, вы тут эта не того, не эта мне! — забухтело баском из-под Румяниного локоточка, и оттуда же выкатился заросший, как леший… леший. Чистокровный, волосатый, носатый, пузатый и в лаптях. И с узелком.

— Ы-ы-ы, — не сдержалась я, прижимая ко рту ладошки, а Румяна уже тащила прочь от возвышающегося памятником копытного представителя исконного народа Тридесятого к другому краю палатки.

Счаслык оказался выше похвал, потешным боем на шпажках нас развлекли двое мальчишек с палками, обычных мальчишек. Своих чад и девиц посконцы в жестокий мир не пускают.

Потянувшись обратно к Академии, мы соблазнились жив-водой у разносчика, оказавшейся на поверку выдержанным на дикой груше березовым квасом.

Устали. Больше от шума. Даже Румяна притомилась и не сыпала шутками, мечтала только, как придет — сразу ноги протянет. Мне тоже хотелось. А еще задания… Но не обязательно же за столом сидеть, особенно если задали читать?

— Поберегись! Обережно! Отзынь, дурнота! Куда лезешь, чтоб тебе так глаза повылазили! — раздавалось на разные голоса сквозь гомон, стук колес и копыт.

Это вам не тихие Ручейки с тремя улицами и лобным местом, и не на выставке, где только пеших пускали. Тут, по мощеной улице, вдоль которой мы шли по чуть приподнятой дорожке, то и дело прокатывались то конные возки, то телеги, то просто конные. Один раз султанатский паланкин проплыл, застив чар-дымом пол-улицы.

Я плелась хвостиком, сначала держалась рядом, а потом какой-то быстроногий протерся между, я задержала шаг, чтоб не сшиб, и меня сшиб другой. Прямо в колесную толчею. И лежать бы мне лягухой, если б кто-то поперек не схватил и на себя не дернул.

Страшно было, как… Просто страшно. Бухало не в грудине, а где-то там, как раз под удерживающей меня рукой. В голове было пусто, в лопатках было горячо, а в макушке — щекотно. Потому что тот, кто поймал, мне туда говорил, и слова в волосах путались:

— Осторожнее… чижик. Вот бедовая… Только отвернись, с тобой сразу и случается.

— Что случается? — сбившимся голосом спросила я.

— Несуразицы всякие, — отозвался спаситель, и не то дохнул мне в волосы, не то, наоборот, подышал ими, добавил, склонившись к заполыхавшему уху: — Подружки у поворота под аркой со змеями ждут.

*2.11*

День охоты или, скорее, рыбалки, ведь добычей был Сомик-Гор, назначили, потом переназначили и переназначили снова, поскольку в Академии начался балаган. Во-первых, вводные занятия для поступивших закончились, зачеты сдались, и все первогодки нервно ждали распределения по специальностям согласно хотениям, а в большей степени по наклонностям и результатам вводных занятий.

Я старательно огибала «лобное место» с расписанием, где вывешивали списки. Оттуда постоянно слышались то ликующие, то заунывно-стенающие вопли об удавшейся либо загубленной жизни. Ликующие были еще ничего, но горестные — выведенный в Академии сир-сирин и даже его ближайший родич, алконос, обладающий гадостным и повергающим в беспросветную печаль воем, удавятся. Решила, что посмотрю, когда яро-славный плач поутихнет.

В распределительной грамотке в предпочтениях я поставила всего одну галочку — напротив магии перемен. Как наставница Брусна советовала. В остальном полностью положилась на Премудрых. Им виднее, где у меня талантов больше, а куда на полет стрелы подпускать не следует.

Румяна уверенно подалась на лекарское дело и магию вещей.

— Кого только у нас в роду не водилось, — пожала плечами она, когда я спросила, — да и нравится мне с разными штуками возиться. А ле́карство — дело нужное. Если артефакт-оружейника из меня не выйдет, припарки да настойки всегда прокормят.

— А песцы ваши как же? Вот же недавно где-то читала, что не только полсотни пудов мяса и когтей с зубищами, но и страшно ценный мех.

— Ага, очень точно, страшно ценный. Еще и редко добываемый. Но не потому что трудноубиваемый, а потому что закон: одному охотнику за всю жизнь можно только одного песца добыть. Ловить и отпускать — сколько угодно, а чтоб вот совсем — одного. Мало их. Так что даже когда песец сам приходит, охотник сто раз подумает, в глаз его бить или только по уху.

Лилейка, в подражание директрисе Ясени, на стихийное чародейство, мирные науки и на травничество нацелилась. У нее к наукам и воздуху склонность была, а травничество появилось с руки Премудрой Селекты. После наказания как раз.

Мне же стихийного так и так было не избежать. Как водяница, которых к диворожденным относят, я могла не выбирать дополнительную прикладную науку. Это людорожденным обязательно. Нам на «Истоках чар» объясняли, что чародеям из людей, когда те дар развивать начинают, обязательно нужно еще и руки куда-нибудь приложить, для равновесия. Но я выбрала, и мой выбор подтвердили.

Наруч обзавелся знаком факультета чародейства с символом водных чар и загогулиной, обозначающей магию перемен, грамотка с расписанием пополнилась уроками, полка — книжками, разрешенными к выносу, а мое учебное место в библиотеке Академии — книжками к выносу неразрешенными или слишком тяжелыми, чтобы выносить. Впрочем, если приспичит, можно было Румяну попросить. Или Данияра. Этот, как улучал минутку, отирался у входа в девчоночье крыло общежития, равно смущая как учениц, так и пышную тетушку Кудаю, домовушку-вахтера, женщину суровую и готовую грудью встать на страже девичьей чести.

— Шастают, бесьи дети, головы дурят, а бестолковки верят. Лучше с книжками бегать, чем с пузом не пойми от кого.

Талмуд «Истории великих свершений, открытий и казусов», хоть и читался нескучно, был грозно велик, мне доклад задали, а Данияр сам напрашивался, подпирая крылечко и общипав от скуки или из мести за страду в оранжерее жасминовый куст.

За помощь чернявый навий получил спасибо от чистого сердца, обещание сходить как-нибудь в Чар-град погулять, но весь невеликий путь от библиотеки до комнаты (тетка Кудая впечатлилась «Историей» и разрешила Данияру подняться) мне мечталось, чтобы вместо зеленоглазого ратоборца был кто-то другой. Тот другой.

Не успели мы втянуться в новый распорядок занятий, как объявили, что Академия в этом году принимает тур Богатырских игр. Про это все и так уже по послухам знали. Не знали только, что для участников-иноземцев целое общежитие выделят, а всех выучеников потеснят. На время. Ратоборцы и так по двое живут, выпускников совсем трогать не станут, второгодок парами по способностям, а недавно поступивших — по полной программе… Одно хорошо, разрешили самим выбирать, с кем тесниться. Так что теперь подружки стали мне ближе некуда.

Румяна лыбилась и говорила, что совсем как дома, где незамужние и холостые в общинных домах живут. Лилейка воевала за небольшое личное пространство, но сдержать нашествие Румяниных половичков и покрывал было не легче, чем орду дикунов из Чернолесья.

Кроватей в комнате стало три, шкафов и письменных столов по два, прибавилось книжных полок, шума и нервов. Нервничала в основном я и из-за схорона, который устроила в комоде под зеркалом общего пользования. Подружки пользовались деликатно, несмотря на изрядно прибавившееся количество притирок, ароматных вод, масел и прикрас, довольствуясь выделенными ящиками и поверхностью. Я всё равно переживала. Отчаянно стыдилась кукухи, о которой Румяна с Лилеей до сих пор не знали. Кругом чп-ларцы и ясновидение, а у меня облезлая птичь…

Подружки и шкаф упрямо делили на двоих, хотя я освободила часть полок в своем, и будто половину комнаты в мое единоличное владение негласно оставили. Всем бы таких вежливых захватчиков. Разве что утро теперь начиналось не с тишины и прислушивания к доносящемуся от помывочной переругиванию, а почти с такого же переругивания у шкафа, хлопания крышками сундучков, куда сложили немнущееся, и пихания локтями у «салона прикрас». Зеркало было одно, а желающих приукраситься две.

*2.12*

Меня беспощадно тормошили. Но Румяна с Лилейкой не пять сестриц, которые в одночасье с кровати стаскивали, так что я брыкалась, уворачивалась, ныла, чтобы отстали и хотя бы в выходной дали всласть поваляться. Но когда одеяло сдергивают и бесчеловечно в лицо водой плещут… Лицу-то ладно, а вот в мокрой подушке не понежишься.

Настоянная на букетике водица попахивала болотиной, что не доставило приятностей пробуждению. Нахохлившись кудлатой совой, пыталась в полтора глаза определить, которая из двух полила меня из заменяющей вазу кружки. Вид у подружек был одинаково невинный. Я надулась.

— Чего вам, извергини?

Краешек зеркала частично отражал заспанное и недовольное неотразимое. В Заповедной Куще у бабули меня бы влегкую приняли за свою. Кукуху на плечо, метлу или посох с черепком в руки, ноги в ступу…

— Охота же! — не удержалась Румяна, взмахивая руками, зажатая в одной плеть щелкнула по потолочному ободу со светцами, заставив тот подскочить и замигать. Лилея продолжала держать руки за спиной и бочком отходить к окошку, где валялся поникший букет.

Ладно. Раз им так охота… Тем более что я сама напросилась. Напрашивалась еще когда они в первый раз собирались. А что потом передумала, не считается.

Но опять пришлось отложить. Нас, с легкой руки Премудрой Ясени, вооружив швабрами, тряпками и ведрами, отправили на ратные подвиги наводить порядок в Галерее Слав и Имен.

Собственно, не одни мы тут трудились. На других факультетах тоже есть Премудрые директора, которые всегда знают, как выучеников от свободного времени избавить. Особенно тех, кто провинился или внезапно под руку попался. Так что страдальцев набралось прилично.

Для славы не поскупились, выделив громадный зал — дракон-горын в обороте ляжет, и даже не тесно ему будет. Представляете, сколько пылищи? И никакой магии, чтобы не повредить старинные экспонаты.

Нам с Лилейкой и Румяной достался угол с древними живописями. Работа спорилась, мы как черные копатели (изгваздались потому что уже по самые уши) добывали нетленное из-под пыли, пока не случился культурный шок.

Во-первых, красота сама на нас со стены рухнула, едва Лилейка пристроилась с рамы шваброй паутины смотать. Во-вторых, Румяне по ноге. Хоть и вскользь, а все равно неприятно.

— Ы-ы-ы… Тебя б так по макухе шваркнули, как ты на месте не висишь, — баском орнула подружка.

От падения большая часть пыли ссыпалась сама собой.

Когда мы с Лилеей, чихая как лихорадочные, протерли припорошенные глаза, Румяна уже прислонила полотно к стене и задумчиво разглядывала. С прищуром. А в ее голове мысли ворочались и гудели.

А, нет, это она сама в задумчивости гудит и мокрой тряпкой, с которой на пол каплет, в той же задумчивости помахивает.

Мы с Лилеей сторонились по сторонам: я от тряпки, Лилея от спорых капель.

— Кто ж ты, гой еси, добрый молодец? — вопрошала Румяна. — Вроде на Илию похож, вон и меч-гладенец в руке, и рожа зверская. Ну-ка гляньте? Мне глаза новые нужны или тут вместо богатырского коня у богатыря между ног богатырский… бык?

Лилейка мигом увлеклась, потому что любила богатырское. Я в спор не лезла, мне еще доклад аукался и недавний опросник по боговедению, которое будет у нас все три года с обязательным экзаменом в конце мучений. Воспользовалась моментом перевести дух и, допротерев глаза, глазела по сторонам.

На соседнем участке работ возле огромной каменной вазы в форме цветка возился, ссутулившись, длинноволосый белобрысый в серебро парень. На краю подставки, свесив длинные шнурки, лежал развернутый кожаный футляр с двумя дюжинами кармашков, откуда торчали разные кисти, какие-то скребки, щеточки, костяные и деревянные спицы.

Парень сосредоточенно шуршал по углублениям в затейливой резьбе то одной, то другой кисточкой, стряхивая вековые наслоения. Иногда отходил на пару шагов, чесал краем кисточки в волосах за длинным острым ухом, бровь скреб, отчего та забавно ерошилась, затем снова принимался за тяжкий труд. Еще одна кисточка, с шариком пушистого мягкого ворса, была зажата во рту, и похоже было, что белобрысый про нее вообще забыл.

Подружки продолжали спорить о принадлежности портрета разным историческим личностям (боговедение с историей свершений и их не минуло), и казалось, что ухо соседа нет-нет да и поворачивается в сторону спорщиц.

— Так, — сказала Румяна, упирая руки в бока. Тряпки она так и не выпустила, потому выглядела очень грозно и решительно. — Нужен эксперт. — Глянула зорким глазом… — Эй ты, с ушами, иди сюда.

— Зачем? — слегка шепелявя, спросил блондин, скосив лукавые синие глаза.

— Ты же эльф?

Парень повернулся целиком, а не только вполглаза и ухом, кисточку изо рта достал.

— Ну.

Взъерошенная бровь будто сама собой улеглась, плечи развернулись, да и сам он сразу стал как-то значительно выше.

— Да какой он эльф? Какой эльф будет «ну» говорить? И вообще он с ратного, видишь знак на рубахе? А там одни дуболомы, — принялась возражать Лилейка.

— Тихо. Эльфы не бывают дуболомами, они, наоборот, как раз по дубам, даже если выражаются как дровосеки. Как звать?

— Миль, Камиэль Тинда из дома Первой луны, — он вдруг очень церемонно и очень по-эльфийски поклонился. Не то чтоб я знала, как эльфы кланяются, но не по людски — точно. А когда выпрямился, глаза были устремлены не на завязавшую разговор Румяну, а как раз на меня.

*2.13*

Я сделала вид, что ни при делах, и даже отошла подальше. За Лилейку. Хотелось и вовсе сбежать. От взгляда было беспокойно, а от голоса… еще беспокойнее и щекотно, будто в макушку шепчут.

— Видишь? Эльф! — Румяна оглянулась, тоже посмотрела почему-то на меня, а не на Лилею, еще и брови задрала до ободка, который удерживал торчком ее кудри, вечно сползающие на глаза в самый неподходящий момент. Потом снова на эльфа. — Слушай, ты же древнюю историю знаешь? Может, даже видел…

— Я не настолько эльф, — скорчил рожу белобрысый.

— А про это что скажешь? — Тряпка указующе мотнулась к полотну.

— Не эльф.

— Мы сами видим, что не эльф, — подала голос Лилея. — Мы понять не можем, почему богатырь Илий верхом на быке?

— Это не Илий, — охотно отозвался парень, подходя поближе очень плавно, будто подкрадывался, — это его средний брат Добрын. Вообще Добрын не имя, а прозвище за то что основательно удобрялся. Медовуху очень уважал, сбитень, вареное вино, крепкий квас…

— Ты, я смотрю, тоже эксперт, — уважительно покивала Румяна.

— Чисто академический интерес.

— Ага, ага, уже верю. Дальше что?

— Ну… И вот когда он как следует удобрялся, любил побузить, но так, беззлобно.

— Ага, по-доброму. Поняли уже. Бык при чем? — нетерпеливо поторопила рассказчика Лилея.

— При том, — уверенно сказал парень. — Как-то Илия в селе не было, он за Смородку ездил, к теще, та еще горынья. Добрын проснулся, сбитнем позавтракал. Плотненько, чтоб до обеда хватило. А тут дикуны из Чернолесья на село набежали и ну бесчинствовать: избы жечь, скотину угонять, баб да девок… Хм… Опустим. В общем, Добрын в сарай за лошадью ринулся, чтобы, значит, не только двумя нетвердыми ногами недобрых гостей встречать. Верная каурка от богатырского духа шарахнулась, а бык не успел. Дикуны тоже не успели. Отсюда и пошло выражение «быковать».

— Во! Слышала, Лиль? А ты неканоническое, неканоническое, самое каноническое, что есть!

— Ага, — засомневалась подружка, с подозрением поглядывая то на «эксперта», то на Румяну. — Он точно боевик, а не баюн? Очень уж складно врет, так и чешется гусли ему в руки дать и послать в… чисто поле.

— В Благословенный лес, — поправил Миль.

— Угу, именно! У искусников, баюнов да сказителей, таких белобрысых пустомель, как ты, полно. Все на одно лицо и врут как дышут.

— Не вру! Не сдать мне боговедение, — горячо и истово поклялся представитель дружественной расы.

— Сплюнь, дивий сын, еще сглазишь, — испугалась Румяна, а эльф возьми и сплюнь. Не так чтобы прям… Прядка на лицо упала, он ее вот так губами — фыр, как породистая лошадка.

У меня в груди дернулось, а завязочки с языка слетели.

— Врет. Слушать надо на искусствах, а не в водный бой играть, — попеняла я подружкам. — Не было никаких быкований. Живописцу Мазилу заказали портрет эпического характера для чествования светлой памяти Илия. Мазил деньги взял и прогулял, а как время сдавать пришло, спохватился. Недописанное полотно Добрына взял. Подумал, что раз они с Илием братья и с лица похожи, только волосы чуточку перемаза… тьфу, переписал. Коня же с пустого изображать нужно было. Но коня вдруг для натуры не нашлось, а бык нашелся. Работу приняли, не разворачивая холстины, а на чествования князь приезжал. И когда полотно развернули…

— Того? — Румяна мазнула поперек шеи, щедро оросив брызгами с так и не иссякшей тряпки и эльфа, и нас с Лилейкой.

Лилее больше досталось, она ближе стояла, мне всё равно не промокнуть от случайной воды, а эльф пальцами рогульку свернул и защи́тился. Капли в загустевший воздух угодили и расцвели не то снежинками, не то цветами, как мороз по стеклу рисует. Растаяло быстро. Притом Миль как таращился на меня мимо девчонок, так и продолжал. Хоть беги.

Вот еще, придумал. И вообще, тоже мне эльф… Штаны с пузырями, тесьма на рубашке обмахрилась, сапогами будто все его предки до седьмого колена щи хлебали. Но краси-и-ивый… Чур меня! Еще не хватало в этого дивьего хвоща влю… Ой.

— Того? Я кого спрашиваю? Того?

От подружеского толчка полегчало, и щекотные памятки об удержавшей на краю дороги руке и другие разные растаяли как недавние случайные капли на воздушном щите.

— Почему сразу того, — проворчала я, стараясь не натыкаться на эльфа взглядом. — Вот ты кровожадная! Мазила, конечно, розгами посекли, и то только потому, что у князя от смеха колики случились. А его мазню… полотно велели сохранить для потомков. Народное достояние как бы.

Все дружно посмотрели на стоящее у стены достояние.

И этот из дома Первой луны тоже стоит. Таращится. Будто девчонок никогда не видел, а из девчонок тут только я.

— Свободен, ратоборец! — не хуже воеводы скомандовала Румяна.

— Что? — отмер блондин.

— Иди, говорю. Без твоих ушей разберемся.

Эльф поулыбался. Сначала всем, потом мне. Отдельно как-то. А когда уходил, два раза обернулся. Кисточки свои собрал и ушел, будто он тут ради удовольствия вазу чистил, а не как все другие, посланные на подвиги.

*2.14*

Занятий у нас троих с утра не было, а у ратоборцев были те самые тренировочные для игр, но Румяна, чтоб ее песец покусал, умудрилась поднять нас раньше. Мы спросонья даже поверили, что это для того, чтобы места получше занять.

— Знаете, сколько желающих на красоту да удаль посмотреть? — подбадривала нас подружка и жабой давила так, что мы, еще не понимая за что, сами готовы были удавиться, но не отдать. — Так-то зрителей с полигона гоняют, а теперь нарочно пустили, — нагнетала она, но выводы, как всегда, делала внезапные: — Заодно и лавки на крепость проверят, которые третий день сколачивают да чарами на устойчивость и от заноз заговаривают.

Окончательно проснулись уже возле ратовища. Лилейка обнаружила у себя в волосах розочки из тюля, в кармане пузырек с розовым елеем. А я, что на мне Лилейкин сарафан в василечки по ясноградской моде с разрезами до колен, под который длинная специальная двойная рубашка из тонкого ситца поддевается, но рубашка моя, обычная, и бодрый утренний ветерок мне через эти разрезы не только поперек коленей гуляет, но и вдоль по везде.

Сама Румяна оделась в тараканьскую тунику, штанишки и сапожки, пояс нацепила и обожаемую, купленную на выставке горыньскую плеть прихватила. Как ни крути, со всех сторон охотница-пастушка, осталось на нас с Лилькой плетью прищелкнуть. Но она только гудела что-то разухабистое, как загулявший комар-переросток, и мы перебирали ногами, чтоб не провоцировать.

Полигон, как и свежесколоченные на манер ступенек лавки вокруг оного, были удручающе пусты. Пахло хорошо: утром, только распиленным деревом, немного печивом (ветер со стороны столовой дул) и еще немного розовым елеем. Кажется, Лилейка пробку плохо притерла, когда принюхивалась, что в пузырьке.

— Ну? — Румяна подергала на меня бровями и простерла руку в сторону длинного сооружения, где сменяли друг дружку бревна, лестницы, преграды, маятники, веревки с узлами, сети, дыры, шесты…

К полигону мы подошли со стороны, оказавшись почти у самой тропы препятствий. Рядом шумели кронами В-Дубы, небольшая роща, про которую болтали, будто там жив-древы есть, и куда лучше не соваться, если ты не зрящий, например, оракул, джинн, навий или эльф, или хотя бы первый курс закончил и «Тварей и творения» на достойно сдал.

— Э-э-э… Ты первая! — ляпнула я, уверенная, что Румяна отступится, я с чистой совестью тоже, раз она не полезла, и мы спокойно пойдем досыпать. Примерно то же читалось в глазах Лилеи, все еще не до конца верящей, что не спит и…

— И-их-ха! — орнула Румяна, доскакала до начала мучильни, дернула какой-то рычаг, и снаряды на полосе пришли в движение. А потом мы с Лилейкой, раскрыв рты, смотрели, как она играючи промчалась по всем этим бревнам и доскам, увернулась от маятников и перепрыгнула перегородки и дыры. Затем она, раскрасневшаяся, запыхавшаяся и довольная, оказалась рядом и едва не подпрыгивая пинала меня в спину.

— Ерунда! По зелёной беги, там любой пройдёт! Ух, весело-то как! Ну?

Ну? Сама сказала же… Вот и наука — думать, прежде чем сказать. Ботиночки мягкие, как раз бегать, а Нежат меня в набитый мяч всегда играть брал, пока батюшка не запретил, и меня даже не гнали прочь, как других девчонок, и не так и страшно там с виду, вон как Румяна лихо справилась. Ну и…

И я ступила на край доски. Поглядела вперёд, вроде не сложно, только громко. Со стороны не слышно, а как станешь — всё поскрипывает, свистит, гудит и скрежещет. Наверное, специально, чтоб отвлекать. Вон девчонки руками машут и кричат что-то, подбадривают, наверное. Но мне уже и самой интересно…

Я качнулась с мысков на пятки, подумала, что очень ловко на мне этот сарафан, мешаться не будет, как побегу, и побежала.

Ух как это было! Даже думать оказалось некогда, только успевай пригибаться и прыгать. Кое-где даже пригибаться особо не пришлось, я-то пониже Румяночки, полегче и поувертливее, но почти у самого конца полосы как раз Румянина стать была бы к месту. Чтобы выскочить на ровное с крутящегося бревна и не угодить под набитый ватой мешок, нужно было толкнуть соломенное чучело. Разгона мне не хватило. А когда остановилась, отскочив на неподвижную часть бруса, на меня напал коварно подкравшийся мешок.

Падая спиной вниз в натянутую под брусом сеть, я поняла, что девчонок дух простыл, ратоборцы появились, этот странный звук, доносящийся до меня сквозь стук сердца и скрипы со скрежетами, — дружный гогот, а удобный для бега сарафан для таких вот кульбитов совсем-совсем никуда не годен. Это когда в нем стоишь — разрезы до колен, а когда тебя в сетке подбрасывает, аккурат до того места, к которому свежесорванную крапиву от дурости прикладывают.

И вот я лежала, сетка качалась, а они смеялись. Даже воевода в кулак перхал и, отворачиваясь, слезу утирал, а Данияр зубы скалил. И только Миль не смеялся. Подошел, сетку придержал, сарафан пониже одернул и руку протянул.

Кто бы знал, что мне Миланина наука вдруг пригодится? Никто, даже я сама. Но едва Миль протянул руку, я хлопнула глазами и как бы лишилась сознания. Сестрица советовала млеть исключительно рядом с лавками и пригожими парнями и, приложив белу рученьку ко лбу, оседать лебедушкой желательно на грудь добра молодца, в крайнем случае на лавку, но чтоб молодцу видно было хорошо.

Молодцы уже насмотрелись, до лавок было далеко, лебедушки из меня не вышло, хотя летела красиво, разбросав не только рученьки, но и ноженьки, а из белого — рубашка и исподнее. При таких делах кто угодно беспамятство изобразит. Но сердце замерло вовсе не от стыда — оттого, что Миль меня на руки взял. Легко, как пушинку. Причем как-то так, чтобы я лицо свое полыхающее у него на груди спрятала, а колени он мне сам прикрыл.