Аксинья. Лечить нельзя калечить

Глава 1

Больничная тишина не похожа ни на какую другую. Её не встретишь в собственном доме или в лесной чаще. Это наступающее после отзвучавшего крика безмолвие, пауза в противостоянии жизни и смерти. Здесь любой шум становится противником, поэтому окружающие стараются не производить ни единого звука.

Аксинья Власова шла по коридору хирургического отделения, и ее шаги звучали предательским цокотом по кафельному полу, разбивая хрупкое безмолвие на осколки. Лампы дневного света устало гудели ровным, надоедливым, проникающим в висок гулом.

Четырнадцать часов. Четырнадцать часов она стояла над чужим телом, раздвигала края ран, перевязывала сосуды, сшивала ткани, боролась за жизнь мужчины с острым перитонитом. Она вытащила его. Вычистила, промыла, зашила. Стояла над ним несколько часов, руки не занемели, а спина не превратилась в одну сплошную боль. Теперь пациент лежал в реанимации, дышал, жил. А еще недавно был близок к краю.

Аксинья остановилась у окна. За ним — чернота. Осень, глухая пора, когда город тонет в темноте уже к шести вечера, а к одиннадцати кажется вымершим. Фонари во дворе горели через один — экономия, сказали в управе. Наверное, там, наверху, не думают, что хирурги тоже ходят домой пешком. Что медсестры часто возвращаются домой ночью. Что чья-то бабушка может упасть на этом темном участке и сломать шейку бедра, а потом лежать и звать на помощь, пока не охрипнет.

В стекле отразилась женщина. Почти тридцать, а выглядит на все сорок после каждой смены – почти всегда. Темные короткие волосы. Удобно убирать под медицинский колпак. Лицо бледное, синяки под глазами от хронического недосыпа. Она смотрела на свое отражение и думала: «Надо бы выспаться. Один раз. Просто выспаться. Чтобы проснуться самой, не от будильника, не от звонка из больницы, не от того, что соседи сверху снова сверлят стену».

Из раздумий ее вырвал звук. Шаги. Быстрые, почти бегущие. Она обернулась.

По коридору шел Сережа, ночной медбрат реанимации. Молодой мужчина в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза похожими на совиные. Он нес в руках карту.

— Ксёна, — выдохнул он, заметив ее. — Ты еще здесь? Я думал, уже ушла.

— Собралась, — голос сорвался в хрипотцу, пришлось откашляться. — Что там?

— Да все то же, — Сережа махнул рукой, поправляя очки. — Семен Ильич твой дышит, стабилен. Я не о том. Ты как? Белая вся.

Он говорил, а сам смотрел на нее с той особой тревогой. Медработники вообще умеют читать по лицам. Кто цветет и пахнет, а кому и капельница не помешает. Ну или чашки три кофе.

— Сейчас приду домой, залезу в ванну и потом сразу спать.

— Ага, главное прям в ванне с телефоном не усни, — Сережа посмотрел в окно. — Темно там. Фонари не горят. Может, такси?

— Да тут пару дворов пройти. Я пешком, мне проветриться надо. От этого запаха... — Аксинья повела носом, втягивая воздух, пропитанный хлоркой, йодом, антисептиком и еще чем-то неуловимым, больничным, что въедается в одежду и волосы.

Сережа хотел возразить, но передумал.

— Завтра тем более выходной, — напомнила Аксинья, снимая с крючка свою куртку. Легкая, демисезонная, не по погоде. В кармане зашуршала упаковка стерильных салфеток — она всегда носила их с собой, привычка, от которой не могла избавиться. Как курильщик носит зажигалку. — Если что — звони. Только если реально «что». Если у Селиванова снова желудок прихватит — пусть выпьет таблетку. Я ему сто раз говорила: диета. Не, он будет шаурму на ночь жрать.

Сережа усмехнулся в усы:

— Ладно, иди уже.

— Ага, — кивнула Аксинья, натягивая капюшон. — Прям сразу усну. У меня талант — отключаться за секунду. Тело падает, сознание следом.

Она шагнула к двери, ведущей на улицу. Положив ладонь на холодную металлическую ручку. обернулась.

— А ты веришь, что где-то есть другой мир?

Медбрат поднял брови, линзы блеснули:

— Другой мир?

— Ну, — она пожала плечами, сама не зная, зачем спросила. — Где не надо работать по четырнадцать часов. Где фонари горят. Где можно просто лечь и выспаться.

Сережа хмыкнул, покачал головой:

— Ксан, такой мир только в гробу. Там спи — не хочу. А пока живые — работаем.

— Работаем, — согласилась она. — Ладно, давай.

Толкнула дверь.

Холодный воздух ударил в лицо. Осень. Запах прелых листьев, сырости, где-то далеко — выхлоп проезжающей машины.

Аксинья сделала первый шаг. Второй. Пошла вдоль стены, держась ближе к свету, который все равно почти не спасал.

Впереди была дорога домой. Через детскую площадку. Через пустырь, где вечерами гоняют мяч подростки. В темноту, которая уже ждала.

Продолжение в 12 по Москве