Александр I и тайна Федоровны

Глава 1. Гатчинский призрак

11 марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок

Ночь была плотной и неестественно тихой, будто сам город затаил дыхание. В спальне великого князя Александра Павловича горела единственная свеча, отбрасывая тревожные тени на стены. Двадцатитрехлетний наследник не спал. Он сидел у камина, в котором уже давно погасли угли, и смотрел в пустоту. Его пальцы судорожно сжимали и разжимали ручки кресла.

В ушах стоял навязчивый, пугающий звук — скрип сапог по паркету в коридоре. Тяжелый, мерный скрип, который он узнавал с детства. Шаги отца. Императора Павла.

«Неверный шаг! Косой взгляд! Я вижу в вас всех измену!» — эхом отзывался в памяти истеричный крик отца на сегодняшнем утреннем разводе. Солдата, прослужившего двадцать лет, за малейшую оплошность отправили в Сибирь. И Александр, как всегда, стоял рядом, опустив глаза, чувствуя жгучую смесь стыда и страха.

Дверь в его покои бесшумно приоткрылась. Александр вздрогнул. На пороге стояла его жена, Елизавета Алексеевна, тогда еще юная великая княгиня. Ее лицо было бледным, а глаза огромными от ужаса.

— Александр, — прошептала она, едва слышно. — Они здесь. В замке.

Он поднялся, сердце его заколотилось.
— Кто? Что случилось?

— Пален... Беннигсен... Зубовы... — она сделала шаг внутрь, дрожа. — Они говорят... он должен отречься ради России. Они требуют твоего согласия.

Александр почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он знал о заговоре. Догадывался. Граф Пален, военный губернатор Петербурга, намекал ему, что «необходимы перемены». Но сейчас, когда это стало реальностью, его охватила паника.

— Я не могу... Отец... — он схватился за голову.

— Ты должен! — в дверях появилась фигура его матери, императрицы Марии Федоровны. Ее осанка была, как всегда, горделивой, но в глазах горел холодный, решительный огонь. — Ты видишь, во что он превратил страну! В какой-то гатчинский плац! Он безумен, Александр! Он погубит все, что строила бабушка! И нас всех вслед за собой!

— Но он мой отец! — с отчаянием воскликнул Александр.

— А ты будущий император! — властно оборвала его Мария Федоровна. — И долг твой перед империей! Подпиши отречение. Это единственный способ избежать кровопролития.

В этот момент в коридоре послышались приглушенные шаги, быстрые шаги, затем глухой удар и звенящая тишина. Александр замер, вглядываясь в полумрак за дверью, пытаясь понять...

И вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял граф Пален. Его мундир был в беспорядке, на перчатке темнело пятно.
— Все кончено, Ваше Высочество, — его голос был хриплым, но твердым. — Он... он не пожелал подчиниться. Произошла борьба. Несчастный случай.

Александр смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он понимал. Понимал все. «Несчастный случай». Убийство. Отцеубийство.

— Где... он? — с трудом выдавил он.

— В своих покоях. Врачи... но уже поздно.

Александр, не помня себя, выбежал из комнаты и помчался по темному коридору к апартаментам отца. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос. Опрокинутая мебель, разбросанные бумаги. И на полу, в центре комнаты, лежало тело Павла I. Его лицо было обезображено, на шее виднелись красные следы. Рядом валялась массивная золотая табакерка — орудие убийства.

Александр остановился как вкопанный. Воздух вырвался из его легких свистящим звуком. Он смотрел на мертвого отца, и в душу ему заглянул такой ужас, такой всепоглощающий стыд и отвращение к самому себе, что он почувствовал физическую тошноту.

Он медленно опустился на колени. Не для молитвы, а от бессилия.

— Ваше Величество... — позади него раздался голос Палена.

Александр резко обернулся.
— Не называйте меня так! Никогда!

— Но, государь... — начал Беннигсен.

— Молчать! — крикнул Александр, и в его голосе впервые прозвучала не юношеская истерика, а гнев настоящего властителя. — Все... все вы... вон!

Когда заговорщики, потупив взоры, вышли, он остался наедине с трупом отца. Он подполз ближе и протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но отдернул ее, будто обжегшись.

— Прости... — прошептал он, и слезы, наконец, хлынули из его глаз. — Прости меня, отец... Я не хотел... Я не верил, что они...

Он замолк, понимая всю лицемерность своих слов. Он знал. Он допускал. Он позволил этому случиться.

В этот момент ему показалось, что веки мертвого Павла дрогнули. Что его остекленевшие глаза медленно повернулись и уставились прямо на него. Прямо в его душу.

И тогда, в звенящей тишине мертвецки-бледного утра 12 марта 1801 года, прозвучал голос. Тихий, сиплый, но абсолютно ясный.

«Царствуй, — прошептали безжизненные губы. — Царствуй на костях отца твоего. Убийца».

Александр вскрикнул и отполз, ударившись спиной о стену. Он сидел, дрожа, глядя на неподвижное тело, но призрачный голос продолжал звучать в его голове, сливаясь со звоном в ушах.

Этот голос будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Через войны с Наполеоном, через либеральные мечтания и аракчеевский террор, через все двадцать четыре года его царствования. Он будет шептаться в шелесте придворных церемоний, звучать в залпах орудий на Бородинском поле и эхом отдаваться в тишине его кабинета. Это был его личный гатчинский призрак. Его вечное проклятие. Цена трона, купленного ценой отцовской крови.

Глава 2. Первые дни власти

Три дня спустя после смерти Павла I в кабинете нового императора стояла тяжелая тишина. Александр сидел за массивным письменным столом, уставленным еще неразобранными бумагами покойного отца. Перед ним стояли трое: граф Пален, князь Зубов и генерал Беннигсен.

— Ваше Величество, — начал Пален, разложив на столе несколько документов. — Необходимо срочно решить вопрос о наградах офицерам, проявившим особую преданность в ночь с 11 на 12 марта.

Александр медленно поднял на него глаза.
— Наградах? — переспросил он. — За что именно? За верную службу? Или за нечто иное?

В воздухе повисло напряженное молчание. Платон Зубов, бывший фаворит Екатерины, нервно поправил кружевной жабо.

— Государь, — вмешался Беннигсен. — Эти люди рисковали жизнью ради блага России. Справедливость требует...

— Справедливость? — Александр резко встал, опираясь руками о стол. — Вы говорите о справедливости? Вы, которые ворвались в спальню спящего человека и...

Он не договорил, с силой сжав кулаки. По его бледному лицу пробежала судорога.

Пален сохранял ледяное спокойствие.
— Ваше Величество, позвольте напомнить, что мы действовали с вашего молчаливого согласия. И ради вашего же блага. Теперь же важно закрепить успех и обеспечить лояльность гвардии.

Александр тяжело опустился в кресло. Он чувствовал себя загнанным в угол. Эти люди держали его в своих руках. Они знали его тайну. Они могли в любой момент объявить его отцеубийцей.

— Хорошо, — безжизненно произнес он. — Составьте список и я подпишу.

— И еще один вопрос, государь, — продолжил Пален. — О ссыльных. Многие из тех, кого... кого удалил от дел покойный император, просят разрешения вернуться в столицу.

Александр взглянул на портрет Екатерины, висевший на стене.
— Имеются в виду сподвижники бабушки? — спросил он. — Те, кого отец сослал или заключил в крепость?

— Именно так, Ваше Величество.

Александр почувствовал слабый проблеск чего-то похожего на надежду. Вот оно! Его первый настоящий шаг. Шаг к тому, чтобы стать правителем, которым он хотел быть. Правителем милостивым, просвещенным.

— Освободить их всех, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала уверенность. — Немедленно. Вернуть им чины и имущество. Пусть знают, что с воцарением новым начинается и новая эра.

Пален слегка улыбнулся, быстрой, довольной улыбкой.
— Мудрое решение, государь. Это принесет вам популярность в дворянских кругах.

Когда заговорщики удалились, Александр остался один. Он подошел к окну, выходящему на Неву. Лед на реке уже тронулся, огромные глыбы с глухим скрежетом плыли в сторону моря. Как и его жизнь — уносимая течением, над которым он не имел власти.

В дверь тихо постучали. Вошла Елизавета Алексеевна. Ее лицо было печальным.

— Александр... — начала она.

— Они заставляют меня подписывать награды своим сообщникам, — перебил он ее, не оборачиваясь. — Я становлюсь их соучастником. Официально.

Она подошла к нему и осторожно положила руку ему на плечо.
— Ты должен быть сильным. Ты теперь император.

— Император? — он горько рассмеялся. — Я марионетка, Луиза. Они дергают за ниточки, а я пляшу. И буду плясать, пока... — он замолчал.

— Пока что? — тихо спросила она.

— Пока не найду способа избавиться от них, — так же тихо ответил он. — Всех.

Он повернулся к ней. В его глазах горел странный огонь — смесь отчаяния и решимости.

— Я буду править, Луиза. По-настоящему. Но сначала мне нужно очистить этот трон. Очистить от крови. И от тех, кто эту кровь пролил.

Он снова посмотрел в окно. По Неве плыла огромная льдина, на которой темнело пятно. Ему показалось, что это пятно очертания человеческого тела. Тела его отца.

Он резко отвернулся.
— Принеси мне Библию, — попросил он. — Я буду молиться. Молиться о прощении и о силе.

Силе, чтобы нести этот крест. И чтобы однажды сбросить с плеч тех, кто возложил его на него. Его правление началось. Началось с крови, лжи и страха. И он поклялся себе, что оно не так и закончится.

Глава 3. Маска милосердия

Весна ворвалась в столицу внезапно, словно пытаясь смыть память о кровавой зиме. Снег растаял, обнажив грязные, ухабистые улицы, но воздух уже был напоен запахом талой воды и надежды. По всему городу передавались из уст в уста слухи о «золотом веке», который должен был наступить с воцарением молодого императора.

Александр принимал просителей в Малиновом кабинете Зимнего дворца. Он сидел за резным бюро, подаренным еще Екатериной, и старался придать своему лицу выражение внимательной доброты. Перед ним, согнувшись в почтительном поклоне, стоял седой как лунь старик в поношенном мундире екатерининских времен.

— Ваше Императорское Величество, — голос старика дрожал от волнения, — позвольте пасть к стопам вашим и возблагодарить за высочайшую милость... За возвращение из сибирской ссылки, где провел я последние пять лет...

Александр поднял его.
— Встаньте, генерал. Негоже старому солдату кланяться подобным образом. — Он улыбнулся, и эта улыбка требовала от него невероятных усилий. — Империя нуждается в верных слугах. Особенно теперь.

— Ваше Величество... — у старика на глаза навернулись слезы. — Если бы вы знали, что творилось... Ни суда, ни следствия... Просто приказ: в двадцать четыре часа покинуть Петербург... Жена умерла в дороге, не вынесла...

Александр слушал, и внутри у него все сжималось. Это был один из многих, пострадавших от произвола его отца. Каждая такая история ложилась на его плечи новым грузом вины.

— Вам будет возвращено ваше имение, — сказал Александр, стараясь, чтобы голос его звучал тепло. — И вы получите должность, достойную ваших заслуг. Россия помнит своих героев.

Когда старик, рыдая и целуя ему руки, удалился, Александр откинулся на спинку кресла, чувствуя смертельную усталость. Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел Пален. Он наблюдал за сценой из соседней комнаты.

— Прекрасно сыграно, государь, — тихо произнес Пален, подходя к столу. — Именно такие жесты создают нужный образ. «Ангел-освободитель». Народ в восторге.

Александр смерил его холодным взглядом.
— Это не было игрой, граф. Я искренне сочувствую этому человеку.

— Тем лучше, — Пален пожал плечами. — Искренность роскошь, которую мы не всегда можем себе позволить. Но в данном случае она полезна.

— Чем вы заняты сейчас? — сменил тему Александр, с неохотой разглядывая новые бумаги на столе.

— Завершаем формирование нового Непременного совета, — деловито ответил Пален. — Ваш указ об его создании уже готов к подписанию. Это ограничит произвол отдельных ведомств и... — он сделал многозначительную паузу, — концентрацию власти в чужих руках.

Александр понимал, на что намекает Пален. Совет должен был стать противовесом влиянию таких людей, как сам Пален и его сообщники. Ирония ситуации не ускользала от него: он использовал одних заговорщиков, чтобы обуздать других.

— А как насчет... — Александр запнулся, — дела участников недавних событий? Все ли спокойно?

Пален усмехнулся.
— Более чем. Никто не посмеет и слова сказать против. Все слишком замешаны. Но... — его лицо стало серьезным, — есть один человек, который вызывает беспокойство. Генерал Талызин. Он слишком много говорит в офицерских собраниях. Вспоминает старые времена. Может создать ненужные слухи.

Александр почувствовал знакомый холодок страха.
— И что вы предлагаете?

— Скромную должность где-нибудь в провинции. Подальше от столицы и праздных разговоров.

Александр смотрел на Палена и видел в его глазах не просто совет, а приказ. Он снова был марионеткой.

— Распорядитесь, как считаете нужным, — устало сказал он, отводя взгляд.

Когда Пален ушел, Александр встал и подошел к окну. На Дворцовой площади толпился народ, надеясь увидеть своего нового царя. Увидев его в окне, несколько человек помахали руками. Кто-то крикнул: «Ура! Да здравствует государь!»

Он машинально помахал им в ответ, на лице его застыла та самая, отрепетированная улыбка. Он был их «ангелом», их надеждой. Они не знали, что творится у него в душе. Не знали, что каждую ночь ему снится окровавленная табакерка и лицо отца. Не знали, что их «освободитель» был пленником в собственном дворце.

Он отошел от окна и снова сел за стол. Перед ним лежал указ о создании Непременного совета — первый шаг к реформам, о которых он мечтал. Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и твердой рукой вывел внизу страницы: «Александр».

Это была его подпись. Подпись императора. Но глядя на нее, он видел не себя, а того юношу, который когда-то мечтал дать России свободу. Теперь он понимал, что свобода понятие относительное. И прежде чем дать ее другим, ему предстояло обрести ее самому. И путь к этой свободе лежал через лабиринт интриг, предательства и крови. И он был готов пройти по нему. Ради России и ради своего собственного спасения.

Дорогим и любимым читателям

Доброго времени суток, дорогие читатели!

Мне бесконечно приятно познакомить вас с моим новым творением. От всего сердца надеюсь, что эти страницы согреют вашу душу, а герои этой истории станут вам по-настоящему близки.

С великой радостью и трепетом приглашаю вас в путешествие в эпоху парчовых салонов, бальных огней и великих тайн Российской империи. Моя книга это попытка оживить одну из самых загадочных страниц в жизни императора Александра I, его отношения с супругой, Елизаветой Алексеевной (урожденной принцессой Луизой Марией Августой Баденской).

Это не хроника, а роман. Роман в двух смыслах: любовная история и художественное произведение. Я позволила себе домыслить неизвестные истории диалоги, наполнить эмоциями то, что скрылось за вуалью времени, и слегка отклониться от фактов ради красоты и целостности повествования. Моя цель не дать урок истории, а рассказать пронзительную историю любви, долга, надежд и разочарований двух людей, чья жизнь была навсегда связана с судьбой целой империи.

Надеюсь, их судьбы тронут ваше сердце так же, как тронули когда-то мое.

Ваша Диана Эванс))

Глава 4. Игры теней

Поздняя весна разукрасила Летний сад в нежные пастельные тона. Молодые листья кленов и лип отбрасывали ажурную тень на аккуратные песчаные дорожки. Воздух был напоен ароматом цветущих сиреней и свежескошенной травы. В такой идиллической обстановке, на уединенной скамейке у берега Фонтанки, сидел император Александр. Рядом с ним его давний наставник и друг, Фредерик Сезар де Лагарп.

Бывший республиканец, швейцарец Лагарп, приглашенный когда-то Екатериной для воспитания внуков, был, пожалуй, единственным человеком, перед которым Александр мог быть полностью откровенным.

— Я чувствую себя актером, Фредерик, — тихо говорил Александр, ломая в пальцах веточку сирени. — Каждый день я надеваю маску. Маску сильного, уверенного правителя. А внутри... внутри пустота и ужас.

Лагарп, человек с умными, проницательными глазами, внимательно слушал.
— Власть всегда требует жертв, Александр. Но важно, чтобы ты не принес в жертву самого себя или свои идеалы.

— Идеалы? — горько усмехнулся император. — Они разбились о стены Михайловского замка в ту ночь. Я мечтал о конституции, о свободах... а начал свое правление с того, что должен покрывать убийц и раздавать им награды.

— Ты находишься в сложном положении, — мягко сказал Лагарп. — Но помни, даже из самых темных времен можно извлечь свет. Используй свою власть, чтобы сделать жизнь людей лучше. Пусть твои реформы станут искуплением.

— Они не дадут мне этого сделать, Фредерик! — страстно прошептал Александл, озираясь, не подслушивает ли кто. — Пален, Зубовы... Они держат меня на коротком поводке. Они напоминают мне о моей... причастности. И требуют за свое молчание все новых уступок.

— Тогда тебе нужно стать хитрее их, мой друг, — Лагарп положил руку ему на плечо. — Бороться с ними их же оружием. Создавай свою партию, ищи верных людей. Не в гвардии, не среди этих развращенных вельмож, а в университетах. Среди честных чиновников. Таких, как Сперанский.

— Сперанский? — переспросил Александр. — Сын сельского священника? Тот, что служит в канцелярии?

— Он гений администрации, — уверенно сказал Лагарп. — Ум острее любой шпаги. И что важно, он никому не обязан своим положением, кроме тебя. Он может стать твоим главным оружием в грядущей борьбе.

Александр задумался, глядя на воду. По Фонтанке медленно проплывала лодка с парой влюбленных. Они смеялись, не подозревая, что в нескольких шагах от них сидит человек, от которого зависит судьба миллионов, и размышляет о политических интригах.

— Ты прав, как всегда, Фредерик, — наконец сказал он. — Я вел себя как ребенок, позволяя им диктовать мне условия. Пора взрослеть. Пора брать власть в свои руки.

— Но осторожно, — предупредил Лагарп. — Одно неверное движение и они сомкнутся вокруг тебя, как волки. Помни, они опасны не только своей жестокостью, но и связями.

В этот момент к ним приблизилась высокая фигура в парадном мундире. Это был граф Пален. На его лице играла легкая, почти насмешливая улыбка.

— Ваше Величество, простите, что прервал вашу прогулку. Срочное донесение из Москвы. Требуется ваше немедленное внимание.

Александр почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он обменялся с Лагарпом быстрым взглядом, полным понимания.

— Конечно, граф, — ровно сказал он, поднимаясь. — Мы возвращаемся во дворец.

По пути обратно, идя по аллее между двумя мужчинами, своим старым другом и своим тюремщиком, Александр снова почувствовал на себе тяжелую, невидимую мантию власти. Но на этот раз это ощущение было иным. Не обреченности, а вызова.

Пален, не сводя с него своего пронзительного взгляда, сказал:
— Кстати, государь, насчет того дела... с генералом Талызиным. Он, к сожалению, внезапно скончался. Апоплексический удар. В такие времена нервы у многих сдают.

Александр остановился как вкопанный. Кровь отхлынула от его лица. Он смотрел на Палена, и впервые в жизни ему захотелось не убежать, а нанести удар.

— Как печально, — произнес он, и его голос был на удивление спокоен. — Распорядитесь насчет достойных похорон. И... позаботьтесь о его семье.

— Уже сделано, государь, — Пален слегка склонил голову.

Они продолжили путь. Александр шел, выпрямив спину. В его голове уже созревал план. Первым делом вызвать к себе этого Сперанского. Потом начать постепенно удалять с постов людей Палена, заменяя их своими. Это будет долгая и опасная игра. Игра в кошки-мышки, где роль мыши ему уже наскучила.

Он посмотрел на Палена, который шел рядом, уверенный в своей безнаказанности, и подумал, что пришло время поменяться ролями. Тень отца, преследовавшая его, вдруг отступила, уступив место другому чувству — холодной, расчетливой решимости. Он был императором. И пора было начать вести себя соответствующим образом.

!!! ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 16 ЛЕТ !!!

Приглашаю вас в свою новинку в жанре исторического любовного романа

Уроки госпожи Орловой

https://litnet.com/shrt/0SuV

Россия, 1870-е. Анна, дочь разорившегося дворянина, становится гувернанткой в семье грубоватого, но могучего промышленника-выскочки Семёна Рябинина.

Ее хрупкий мир стихов и чести сталкивается с жестокой энергией нового века — паровозов, денег и беспринципной хватки. Заблудившись между презрением и вынужденным уважением к хозяину дома и его утонченным, но слабым сыном, Анна оказывается в центре бури.

Ей предстоит понять, где в этом ломающемся мире искать настоящую силу, благородство и своё место.

📚«Уроки госпожи Орловой» — история о цене прогресса и выборе, который приходится делать, когда рушатся все старые правила.

Глава 5. Молодой орел

Солнечный луч, пробиваясь сквозь высокое окно, ложился на стопки бумаг, аккуратно разложенные на массивном дубовом столе. Воздух в кабинете был напоен запахом старого дерева, воска и чернил. Александр сидел, откинувшись на спинку кресла, и внимательно изучал человека, стоящего перед ним.

Михаил Михайлович Сперанский. Невысокий, худощавый, в скромном чиновничьем мундире. Его лицо, обрамленное темными волосами, было некрасивым, но необычайно выразительным. Особенно глаза — умные, проницательные, живые.

— Ваше Императорское Величество, — тихо, но четко произнес Сперанский, склонив голову.

— Господин Сперанский, — начал Александр, перебирая в руках его послужной список. — Я ознакомился с вашими записками о системе государственного управления. Они... производят впечатление.

— Вы слишком милостивы, государь, — ответил Сперанский, но в его глазах вспыхнула искорка гордости.

— Нет, не милостив, — возразил Александр, откладывая бумаги. — Я объективен. Вы предлагаете ни больше ни меньше как полную реформу всего государственного аппарата. Отменить коллегии, ввести министерства, разделить власть... Смелые идеи. Очень смелые.

— Смелость, государь, — сказал Сперанский, — это роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кто обладает знанием. А знание приходит из изучения. Я изучал системы управления Европы — и монархические, и республиканские. И пришел к выводу, что Россия нуждается в собственном пути. В системе, основанной на законе.

— Законе... — задумчиво повторил Александр. — Мой отец тоже любил законы, но его законы были писаны шпицрутенами.

— Не закон виноват в жестокости правителя, государь, а отсутствие контроля за его исполнением, — парировал Сперанский. — Я предлагаю создать не просто новые учреждения, а систему сдержек и противовесов. Чтобы ни один чиновник, от последнего канцеляриста до... — он сделал легкую паузу, — до первого лица в государстве, не мог стать выше закона.

Александр смотрел на него с растущим интересом. Этот человек говорил с ним не как подданный с монархом, а как равный с равным. В его голосе не было и тени лести или страха. Лишь уверенность в своей правоте и жгучее желание преобразований.

— Вы понимаете, какие силы восстанут против таких перемен? — спросил Александр. — Знать, чиновничество... они не захотят расставаться со своими привилегиями.

— Перемены всегда встречают сопротивление, Ваше Величество, — согласился Сперанский. — Но сила государства не в привилегиях немногих, а в благосостоянии многих. Сильная, централизованная власть, опирающаяся на закон, а не на произвол, — вот основа процветания. Вспомните Рим. Вспомните... — он снова запнулся.

— Говорите, — подбодрил его Александр.

— Вспомните правление императора, чье имя вы носите, — закончил Сперанский. — Александра Македонского. Он создал империю не только мечом, но и мудрыми законами, уважением к обычаям покоренных народов.

Александр улыбнулся. Лесть, даже столь изящно поданная, была лестью. Но в словах этого провинциального чиновника была и правда. Та самая, которую он жаждал услышать.

— Хорошо, — сказал он, вставая. — Я назначаю вас моим статс-секретарем. Вы будете работать непосредственно под моим началом. Мы начнем с подготовки указа о создании министерств. Вы составите подробные проекты.

На сей раз Сперанский не смог скрыть своего изумления. Его глаза расширились.
— Ваше Величество... я не знаю, что сказать... Такой чести...

— Это не честь, господин Сперанский, — серьезно сказал Александр. — Это ответственность. Тяжелая и опасная. Многие будут вам завидовать. Многие ненавидеть. Вы готовы к этому?

Сперанский выпрямился. Его неказистая фигура вдруг обрела неожиданную стать.
— Я служу России, государь. И своему императору. Если мои скромные способности могут быть полезны делу преобразования Отечества, то я готов на любые трудности.

— Прекрасно, — кивнул Александр. — Тогда начинаем работу. Сегодня же.

Когда Сперанский, низко поклонившись, вышел из кабинета, Александр снова подошел к окну. Он чувствовал необычайный прилив энергии. Впервые за долгие месяцы он видел перед собой не тень отца, а светлое, пусть и отдаленное, будущее. Он нашел человека. Не царедворца, не интригана, а мыслителя и деятеля.

Он знал, что Пален и его клика не одобрят этого назначения. Что они будут строить козни, пытаться дискредитировать Сперанского. Но теперь у него был свой союзник. Свой талантливый и преданный помощник.

«Игра начинается, — подумал Александр, глядя на свою отражение в стекле. — И на сей раз я буду диктовать правила».

Он повернулся к столу, где лежали проекты Сперанского. Горы бумаг, испещренные четким почерком. План нового государственного устройства. План его собственного освобождения от пут прошлого. И он был полон решимости воплотить его в жизнь.

Глава 6. Первая битва

В просторном кабинете, прозванном «молодыми друзьями» императора Негласным комитетом, царила напряженная атмосфера. За длинным столом из красного дерева сидели ближайшие сподвижники Александра: граф Виктор Кочубей, князь Адам Чарторыйский, граф Павел Строганов и Николай Новосильцев. В углу, скромно устроившись за небольшим столиком, сидел Михаил Сперанский, быстро записывая ключевые моменты обсуждения.

Александр ходил по кабинету, его лицо было озабоченным.
— Итак, господа, проект манифеста о вольности дворянства готов. Но я чувствую сопротивление. Сильное сопротивление.

Кочубей, опытный царедворец, покачал головой.
— Ваше Величество, знать не поймет этого шага. Они видят в обязательной службе свою многовековую привилегию и долг. Освободить их от этого значит лишить их основы существования.

— Основы? — вспылил молодой и пылкий Строганов. — Основы в том, чтобы быть паразитами на теле государства? Дворяне должны служить не из-под палки, а по велению долга и чести! Как в просвещенных странах Европы!

Чарторыйский, всегда сдержанный и дипломатичный, поднял руку, призывая к спокойствию.
— Виктор Павлович прав в том, что это вызовет недовольство. Но и Павел Александрович не без оснований. Вопрос в том, как преподнести эту реформу. Не как ослабление дворянства, а как акт высочайшего доверия и признания их зрелости.

Александр остановился у камина, опершись о мраморную полку.
— Я знаю, кто будет главным противником. Граф Пален. Он уже выражал свое... недоумение по этому поводу.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Имя Палена действовало на всех как ушат холодной воды.

— Он контролирует гвардию, — тихо сказал Новосильцев. — И имеет огромное влияние в Сенате. Открытый конфликт с ним... опасен.

— Опасен? — раздался тихий, но четкий голос из угла. Все повернулись к Сперанскому. Он отложил перо и смотрел на собравшихся своими живыми глазами. — Позвольте заметить, что бездействие в данном случае куда опаснее.

— Объясните, Михаил Михайлович, — кивнул ему Александр.

— Граф Пален и его сторонники это прошлое, — сказал Сперанский. — Они мыслями категориями застоя и личной выгоды. Ваше Величество пытается заложить основы будущего. Столкновение неизбежно. Вопрос лишь в том, когда и на чьих условиях оно произойдет. Если мы отступим сейчас, то потеряем инициативу навсегда. Они почувствуют слабину и будут диктовать свою волю по всем вопросам.

— Вы предлагаете идти на открытый разрыв? — с недоверием спросил Кочубей.

— Я предлагаю действовать решительно и быстро, — поправил его Сперанский. — Окружить себя верными людьми. Укрепить свои позиции. И представить манифест как свершившийся факт. Без долгих обсуждений в тех инстанциях, где у графа Палена большинство.

— Это рискованно, — покачал головой Чарторыйский.

— Управление государством — это всегда риск, князь, — парировал Сперанский. — Но расчетливый риск.

Александр слушал этот спор, и в его душе боролись страх и решимость. Он знал, что Сперанский прав. Пришло время показать, кто в этом дворце настоящий хозяин.

— Манифест будет подписан, — твердо заявил он. — Через неделю. И обнародован без предварительного обсуждения в Сенате.

— Государь! — воскликнул Кочубей. — Это вызовет бурю!

— Пусть, — ответил Александр. — Пора проветрить эти затхлые залы. Господин Сперанский, подготовьте окончательный текст. Остальные будьте готовы к тому, что после обнародования манифеста нам придется отражать атаку. Информационную и, не исключаю, вполне реальную.

***

Неделю спустя манифест был обнародован. Как и предсказывали, он вызвал шквал негодования в консервативных кругах. Но Александр был готов. Он лично принимал делегации недовольных дворян, объясняя свою позицию с неизменной мягкостью, но и твердостью.

Граф Пален, как и ожидалось, пришел к нему с визитом. Его лицо было темным от сдержанного гнева.

— Ваше Величество, я вынужден выразить крайнее недоумение по поводу вашего последнего указа, — начал он, не скрывая раздражения. — Такой важный акт, принятый в обход...

— В обход кого, граф? — спокойно прервал его Александр. — В обход Сената? Но Сенат совещательный орган. Последнее слово всегда остается за императором. Или вы с этим не согласны?

Пален был ошеломлен. Он привык к неуверенному, колеблющемуся Александру. А перед ним стоял другой человек — уверенный в себе правитель.

— Конечно, государь... но традиции... прецеденты...

— Традиции хороши, когда они служат прогрессу, граф. Когда же они становятся его тормозом, с ними пора прощаться. Манифест подписан, вопрос закрыт.

Пален смотрел на него, и в его глазах читалось не просто злость, а удивление и... уважение. Он понял, что его юный питомец вырос. Игра изменилась.

— Как прикажете, Ваше Величество, — склонил он голову, но в его поклоне чувствовалась новая, опасливая почтительность.

Когда Пален ушел, Александр подошел к окну. Его руки дрожали от перенесенного напряжения, но на душе было необычайно легко. Он выиграл свою первую настоящую битву. Не на поле брани, а в тиши кабинета. Но это была лишь первая схватка в долгой войне. Войне за свое право быть настоящим императором и он был полон решимости победить.

Глава 7. Меняться куда сложнее, чем приспосабливаться

Октябрь 1801 года. Царское Село.

Осень в Царском Селе была великолепна. Парк пылал багрянцем и золотом, а воздух был свеж и прозрачен. Александр и Сперанский прогуливались по аллеям, утопая в шелесте опавшей листвы. Император, казалось, помолодел за последние недели; тяжесть, давившая на его плечи, немного ослабла.

— Ваше Величество, реакция на манифест начинает утихать, — докладывал Сперанский, стараясь попасть в шаг с более высоким и быстрым Александром. — Негодование знати постепенно сменяется... любопытством. Они видят, что вы не отступаете, и начинают приспосабливаться.

— Приспосабливаться? — усмехнулся Александр. — Им придется не просто приспосабливаться, Михаил Михайлович. Им придется меняться, а это куда сложнее.

— Безусловно, государь. Но первый, самый трудный шаг сделан. Теперь мы можем двигаться дальше. Проект министерской реформы почти готов. Я также подготовил предварительные наброски к уложению государственных законов...

Александр остановился у большого пруда, где лебеди грациозно скользили по темной воде.
— Вы знаете, что мне сказал вчера граф Пален? — спросил он, глядя на птиц. — Он сказал: «Орленок научился клевать. Тогда научится и когти пускать в ход».

Сперанский нахмурился.
— Это угроза, государь.

— Нет, — покачал головой Александр. — Это признание. Он понял, что его время безраздельного влияния подходит к концу. Теперь вопрос в том, как он будет действовать дальше.

— Он опасен, — тихо сказал Сперанский. — Опасайтесь его, Ваше Величество. Такой человек, лишенный власти, способен на многое.

— Я знаю, — вздохнул Александр. — Но я не могу устранить его, как... — он не договорил, но Сперанский понял: «как они устранили моего отца».

Они молча шли дальше, каждый погруженный в свои мысли. Внезапно из-за поворота аллеи появилась высокая фигура в дорожном плаще. Это был граф Пален. Он шел им навстречу, и на его лице играла легкая, почти дружелюбная улыбка.

— Ваше Величество! Какая неожиданная и приятная встреча! — он поклонился, затем кивнул Сперанскому. — Господин статс-секретарь.

— Граф, — сухо ответил Александр. — Я не знал, что вы в Царском.

— Проездом, государь. Решаю некоторые дела по имению. И, конечно, не мог не воспользоваться случаем, чтобы насладиться красотами парка. И, если позволите, обсудить один небольшой вопрос.

Александр и Сперанский обменялись быстрыми взглядами.
— Говорите, граф.

— Дело о некоторых... злоупотреблениях в провиантском ведомстве, — сказал Пален, делая вид, что рассматривает кленовый лист. — Вскрылись весьма неприятные подробности. Замешан ряд чиновников, близких к... некоторым лицам в вашем окружении, государь. — Он многозначительно посмотрел на Сперанского.

Александр почувствовал, как у него похолодело внутри. Это была первая открытая атака. Пален пытался дискредитировать Сперанского и его реформы, указывая на коррупцию среди «новых людей».

— И какие же это лица? — спросил Александр, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно.

— О, я не стал бы пока называть имена бездоказательно, — с наигранной скромностью ответил Пален. — Расследование только начинается. Но я счел своим долгом предупредить вас, государь. Чтобы вы... были осторожны в своем доверии.

Сперанский, бледный, но совершенно спокойный, шагнул вперед.
— Граф, если у вас есть конкретные факты, прошу вас предоставить их мне. Я лично займусь этим делом и представлю государю исчерпывающий отчет.

Пален улыбнулся, как кот, поймавший мышь.
— Не сомневаюсь, Михаил Михайлович, что вы разберетесь. Вы же известны своей неподкупностью и рвением. — Он снова повернулся к Александру. — Ваше Величество, я не смею более отвлекать вас от прогулки. Счастливо оставаться.

Он поклонился и пошел дальше по аллее, его темный плащ скоро скрылся за золотой листвой.

Александр сжал кулаки.
— Наглец! Он прямо намекает на твою причастность!

— Он не намекает, государь, — тихо сказал Сперанский. — Он предупреждает. Он показывает, что у него есть рычаги влияния. Что он может в любой момент создать проблемы для ваших реформ, дискредитировав тех, кто их проводит в жизнь.

— Что же делать? — с отчаянием спросил Александр. — Я не могу допустить, чтобы он разрушил все, что мы начали!

— Мы должны действовать быстрее, государь, — решительно сказал Сперанский. — И хитрее. Укрепить министерства своими людьми. Взять под контроль финансы. И... — он сделал паузу, — начать потихоньку удалять людей Палена с ключевых постов в гвардии. Медленно, осторожно, но неуклонно.

Александр смотрел на воду, где лебеди, словно ничто не произошло, продолжали свой величавый танец. Он снова чувствовал на себе тяжелую тень прошлого. Тень отца, заговора и теперь тень бывшего союзника, превратившегося в опасного врага.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Начнем с финансов. Подготовьте указ о ревизии государственных расходов за последние пять лет. Пусть граф Пален и его друзья почувствуют, что значит оказаться под пристальным взглядом. Если он хочет войны, он ее получит.

Он повернулся и твердым шагом пошел обратно ко дворцу. Сперанский, едва поспевая за ним, смотрел на его прямую спину и думал, что, возможно, впервые видит настоящего Александра — не затравленного юношу, не мечтательного идеалиста, а государя, готового бороться за свою власть и свои идеи. И в этой борьбе ему, Сперанскому, предстояло стать не только советником, но и оружием. Острым, точным и безжалостным.

Глава 8. Сеть интриг

Кабинет графа Палена в его столичном особняке был обставлен с подчеркнутой, почти спартанской строгостью. Никаких излишеств, лишь необходимое: большой стол, несколько кресел, карта Российской империи на стене да портрет Екатерины Великой — единственное украшение. Сам Пален стоял у камина, в котором весело потрескивали поленья. Перед ним, нервно теребя перчатки, стоял невысокий, полный человек в мундире провиантского ведомства — генерал-интендант Захарьев.

— Я сделал все, как вы сказали, ваше сиятельство, — бормотал Захарьев, избегая встретиться взглядом с Паленом. — Подложные счета, фиктивные поставки... все как будто ведет к канцелярии Сперанского. Но... но он ведь раскусит это! Он же не дурак!

Пален медленно повернулся к нему. Его лицо было бесстрастным.
— Я и не надеюсь, что он не раскусит, Алексей Федорович. Я надеюсь, что он начнет расследование.

Захарьев смотрел на него с недоумением.
— Но... зачем? Если он начнет копать...

— Он наткнется на другие ниточки, — холодно пояснил Пален. — Ниточки, которые ведут к людям, гораздо более близким ко двору. К тем, кто не захочет, чтобы их делишки стали достоянием гласности. Они надавят на императора. Заставят его остановить это расследование. Или... убрать Сперанского.

— Но государь, кажется, доверяет ему...

— Доверяет? — Пален усмехнулся. — Молодой государь доверяет своим иллюзиям. Он видит в этом выскочке гения. Но когда этот «гений» начнет ворошить такое гнездо, из которого выползут змеи, способные ужалить самого императора... доверие быстро испарится.

Он подошел к столу и налил два бокала мадеры. Протянул один Захарьеву.
— Не волнуйтесь, Алексей Федорович. Ваша роль в этом деле останется в тайне. А ваша... финансовая деятельность за последние годы под надежной защитой. Пока вы мне полезны.

Захарьев с жадностью выпил вино, рука его заметно дрожала.
— Слушаюсь, ваше сиятельство. Я... я всегда к вашим услугам.

— Я знаю, — Пален похлопал его по плечу с наигранным дружелюбием. — А теперь идите. И помните ни слова никому. Особенно тем, кто вдруг начнет задавать вопросы.

Когда Захарьев, кланяясь и задевая косяк двери, выскользнул из кабинета, из глубины комнаты вышла другая фигура. Высокая, элегантная, в темном, дорогом кафтане. Князь Платон Зубов.

— Жестоко, — произнес Зубов, подходя к камину. — Бедняга Захарьев, я думаю, после этого разговора он не будет спать неделю.

— На то он и «бедняга», — равнодушно сказал Пален. — Мелкая сошка и разменная монета. А вы, князь, как? Готовы ли вы оказать нам поддержку в Совете?

Зубов взял со стола второй бокал, недопитый Захарьевым, и с отвращением поставил его обратно.
— Я поддерживаю все, что ослабляет этого выскочку Сперанского и его покровителя. Но я должен быть уверен, что после всей этой истории мои собственные... предприятия не пострадают.

— Ваши предприятия под самой надежной защитой, князь, — успокоил его Пален. — Ведь именно вы, если что, можете напомнить государю, кому он обязан своим троном. Так же, как и я.

Они помолчали, глядя на огонь.

— Он меняется, наш юный орел, — задумчиво произнес Зубов. — Становится тверже, опаснее.

— Все орлы меняются, когда впервые пробуют вкус настоящей власти, — ответил Пален. — Но даже у орлов есть уязвимые места. И самое уязвимое место нашего орла — его совесть. Его страх перед тенью отца. Мы сыграем на этом.

— Каким образом?

— Если прямое давление не сработает, — тихо сказал Пален, — мы напомним ему о мартовской ночи. О том, что те, кто помог ему взойти на трон, могут и помочь с него слезть. Что он не единственный Романов, имеющий права на престол.

Зубов смотрел на Палена с нескрываемым восхищением и страхом.
— Вы играете с огнем, граф. Это уже пахнет не просто интригой, а изменой.

— Это пахнет выживанием, князь, — поправил его Пален. — А в политике выживает тот, кто не боится пахнуть чем угодно. Даже изменой.

Он подошел к карте России и провел рукой по обширным территориям империи.
— Мы создали этого императора. Мы вложили в его руки скипетр и если он вздумает повернуть этот скипетр против нас... что ж, у нас достаточно сил, чтобы забрать его обратно.

В камине с треском прогорело полено и рухнуло, рассыпавшись снопом искр. Пален и Зубов стояли в молчании, два заговорщика в полумраке кабинета, плетущие паутину, способную опутать даже императора. И где-то в другом конце города, в своем скромном кабинете, Михаил Сперанский, не подозревая о надвигающейся буре, усердно работал над проектами реформ, которые должны были изменить Россию. Не зная, что его собственная судьба уже стала разменной монетой в великой игре за власть.

Глава 9. Гроза над Невой

Зимний вечер опустился на Петербург, зажигая огни в окнах дворцов и особняков. В кабинете императора, однако, царило яркое освещение — несколько ламп и канделябров боролись с наступающей тьмой. Александр сидел за столом, заваленным бумагами, а перед ним, бледный и взволнованный, стоял Сперанский.

— Ваше Величество, я получил эти документы сегодня утром, — голос Сперанского был непривычно резким. — Анонимно. Но источник, я уверен, самый что ни на есть официальный.

Александр взял протянутые листы. Это были выписки из счетов, отчеты о поставках, ведомости — весь набор, умело сфабрикованный, чтобы указать на гипотетическую причастность канцелярии Сперанского к крупным хищениям в провиантском ведомстве.

— Чушь, — отбросил он бумаги. — Глупая, неумелая подделка. Любой аудит это сразу выявит.

— Безусловно, государь, — кивнул Сперанский. — Но дело не в качестве подделки. Дело в цели. Мне кажется, это прелюдия. Провокация, чтобы заставить меня начать расследование, которое выведет на куда более влиятельных лиц. Или... чтобы дискредитировать меня в ваших глазах, когда я откажусь это делать.

Александр встал и начал мерно ходить по кабинету.
— Пален, — прошептал он. — Это его работа. Он проверяет нас. Смотрит, как мы отреагируем.

— И как мы должны отреагировать, государь? — спросил Сперанский.

— Мы сделаем вид, что ничего не заметили, — решил Александр. — Мы не будем реагировать. Продолжим свою работу.

— Но это может быть воспринято как слабость! — возразил Сперанский. — Они станут наглеть еще больше!

В этот момент в дверь резко постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел граф Пален. На его лице играла легкая, почти извиняющаяся улыбка.

— Ваше Величество, простите за вторжение в столь поздний час. Но дело не терпит отлагательств. — Он бросил быстрый взгляд на Сперанского. — А, и вы здесь, Михаил Михайлович. Как раз кстати.

— В чем дело, граф? — холодно спросил Александр.

— Неприятное происшествие, государь. Генерал-интендант Захарьев... — Пален сделал драматическую паузу. — Обнаружен мертвым в своем кабинете. Самоубийство. Оставил записку... с признанием в крупных растратах. И с упоминанием... — он снова посмотрел на Сперанского, — некоторых имен в высших правительственных кругах, которые, якобы, покрывали его махинации.

Александр почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он смотрел на Палена, и впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно. Это был не намек. Это была ловушка. И Захарьев стал в ней первым козлом отпущения.

— Какие именно имена? — тихо спросил он.

— О, в записке нет прямых указаний, государь, — с невинностью в голосе сказал Пален. — Лишь намеки. Но, знаете ли, в свете последних разговоров... некоторых реформ... могут возникнуть нехорошие подозрения. — Он перевел взгляд на Сперанского. — Особенно учитывая, что покойный Захарьев в последнее время часто бывал в здании... где размещается канцелярия статс-секретаря.

Сперанский стоял, выпрямившись во весь свой небольшой рост. Его лицо было белым как мрамор, но голос не дрожал.
— Я видел генерала Захарьева лишь однажды, граф, на официальном приеме. И никогда не вел с ним никаких дел. Это легко проверить.

— Конечно, конечно, — Пален кивнул с преувеличенным пониманием. — Я лично не сомневаюсь в вашей невиновности, Михаил Михайлович. Но, увы, слухи... они, как зараза. Распространяются быстро. И могут серьезно повредить репутации... не только вашей, но и тех, кто вас приблизил.

Александр понял весь замысел. Пален бил не по Сперанскому, а по нему. По его авторитету. «Смотрите, — будут шептаться при дворе, — молодой государь попал под влияние коррупционера. Не лучше ли было оставить все как при покойном императоре?»

— Расследование этого... самоубийства будет проведено под моим личным контролем, — твердо заявил Александр. — И я требую, чтобы все материалы по делу о растратах были немедленно переданы мне. Никаких слухов, только факты.

Лицо Палена на мгновение выразило удивление, затем снова стало непроницаемым.
— Как прикажете, Ваше Величество. Но, если позволите совет... в таких деликатных делах... возможно, господину Сперанскому стоило бы временно отойти от дел. Для его же блага. Пока не прояснится эта неприятная история.

— Господин Сперанский остается на своем посту, — отрезал Александр. — И будет заниматься своими прямыми обязанностями. В том числе и подготовкой реформы государственного контроля, которая положит конец подобным «неприятным историям» в будущем.

Это была открытая декларация войны. Пален понял это. Он медленно склонился в поклоне.
— Ваша воля, государь. Распоряжусь о передаче документов.

Когда он вышел, в кабинете повисла тяжелая тишина. Александр подошел к окну. Начиналась метель. Крупные хлопья снега кружились в свете фонарей, застилая город белой пеленой.

— Он убьет нас, государь, — тихо сказал Сперанский. — Сначала меня. Потом... тех, кто останется верен вам.

— Нет, — Александр обернулся. Его глаза горели. — Он перешел черту. Убийство... пусть и замаскированное под самоубийство... это уже слишком. Теперь я знаю, с кем имею дело и я не намерен больше церемониться.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Сперанский.

— Мы ускорим реформу министерств, — сказал Александр. — И в первую очередь — создание Министерства внутренних дел. С широкими полномочиями. В том числе и по расследованию должностных преступлений. А вы, Михаил Михайлович, возглавите его.

Сперанский смотрел на него с изумлением.
— Государь... я... я не знаю, что сказать...

— Говорите «да», — улыбнулся Александр, и в его улыбке не было ни страха, ни сомнений. — И готовьтесь к бою. Ведь теперь вы будете не только реформатором, но и следователем. И вам предстоит вести дело против самых влиятельных людей империи. Начиная с графа Палена.

За окном метель усиливалась, завывая в печных трубах. Но в кабинете императора было жарко от разгоравшейся борьбы. Первые робкие реформы остались в прошлом. Начиналась настоящая схватка за будущее России. И Александр, наконец, был готов к ней. Не как ученик, а как полководец. И его первым выстрелом в этой войне стало назначение Сперанского. Выстрелом, который громом прокатится по всему Петербургу и возвестит о начале конца эпохи заговорщиков.

Глава 10. Тихий вечер с призраками

Январь 1802 года. Апартаменты императрицы Елизаветы Алексеевны.

Зимний вечер мягко окутывал покои императрицы. В камине тихо потрескивали дрова, отбрасывая танцующие тени на стены, обитые нежно-голубым шелком. Воздух был наполнен тонким ароматом лаванды и сушеных васильков — любимых цветов Елизаветы. Она сидела у окна, вышивая шелками по белому батисту, но взгляд ее был рассеянным и устремленным в темноту за стеклом.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошел Александр. Он выглядел уставшим; на его лице лежала печать напряженных дней и бессонных ночей, проведенных в борьбе с Паленом и его кликой.

— Луиза, — тихо произнес он, останавливаясь у камина. — Ты не спишь?

Она вздрогнула, словно возвращаясь из далеких странствий, и обернулась. Увидев его, на ее лице появилась мягкая, но печальная улыбка.
— Александр. Нет, не сплю, присаживайся. Ты выглядишь изможденным.

Он тяжело опустился в кресло напротив нее, протянув руки к огню.
— Вечные интриги, Луиза. Этот дворец... он как болото. Чем больше пытаешься вырваться, тем сильнее засасывает.

— Ты борешься за хорошее дело, — мягко сказала она, откладывая вышивку. — За реформы, за лучшую Россию.

— Борюсь? — он горько усмехнулся. — Иногда мне кажется, что я просто отбиваюсь. Пален... он как тень. Его не возьмешь голыми руками. А он тем временем наносит удар за ударом.

Они помолчали, слушая треск поленьев. За окном пронесся порыв ветра, завывая в печной трубе.

— Знаешь, о чем я думала сегодня? — тихо начала Елизавета, глядя на огонь. — О Машеньке.

Имя, произнесенное вслух, повисло в воздухе, словно хрустальный колокольчик, готовый разбиться. Мария Александровна. Их первая дочь. Умершая в 1800 году и прожившая всего полтора года.

Александр замер, его лицо исказилось от боли.
— Луиза... зачем?

— Она родилась в такой же зимний вечер, — продолжала императрица, ее голос дрогнул. — Помнишь, какой крошечной она была? Такая легкая, словно перышко. И такие цепкие пальчики... она так крепко хваталась за мой палец.

Александр закрыл глаза, и перед ним встал образ: крошечное личико в кружевах, темные глазки, смотревшие на мир с безмятежным любопытством. И страшная, ледяная пустота в груди, когда он понял, что эти глазки больше никогда не откроются.

— Я помню, — прошептал он. — Я все помню.

— Иногда мне кажется, что если бы она жила... все было бы иначе, — голос Елизаветы стал совсем тихим, почти неслышным. — Она бы... связала нас. Дала бы нам силы. Мы бы не стали такими... чужими.

Александр поднял на нее глаза. В ее словах не было упрека. Лишь бесконечная, давно похороненная грусть.

— Мы были так молоды, Луиза, — сказал он, чувствуя, как ком подступает к горлу. — И так глупы. Мы думали, что любовь — это навсегда. Что она может пережить все. Даже этот проклятый дворец. Даже тень его отца.

— А она не пережила, — констатировала она с печальной прямотой. — Смерть Машеньки... она не сблизила нас в горе, как это бывает с другими. Она... она возвела между нами стену. Каждый из нас горевал в одиночку.

— Я не знал, как тебя утешить! — воскликнул он с внезапной страстью. — Я сам был сломлен! Я видел, как ты угасаешь с каждым днем, и не мог ничего сделать! А потом... потом случилось все остальное. Трон, заговоры, убийство отца... Мне некогда было горевать. Мне нужно было выживать. Царствовать.

— И ты научился царствовать, — сказала она. — Но разучился быть мужем. А я... я разучилась быть женой. Мы стали двумя одинокими людьми, живущими под одной крышей. Связанными долгом и памятью о той маленькой девочке, которая могла бы все изменить.

Она встала и подошла к маленькому секретеру. Открыла потайной ящик и достала оттуда миниатюру в золотой оправе. На ней был изображен младенец с большими темными глазами и светлым пушком на голове.

— Я смотрю на нее каждый день, — прошептала Елизавета. — И спрашиваю себя... простила ли бы она нас? За то, что мы позволили нашей любви умереть вместе с ней?

Александр подошел к ней и взял миниатюру дрожащей рукой. Он смотрел на личико дочери, и по его щеке скатилась слеза. Первая за многие годы.

— Она бы простила, Луиза, — тихо сказал он. — Потому что дети... они умеют прощать. В отличие от нас, взрослых.

Она посмотрела на него, и в ее глазах стояли такие же слезы.
— Мы похоронили ее в Александро-Невской лавре. Вместе с нашим будущим.

Александр положил миниатюру обратно в ее руку и сжал ее пальцы.
— Может быть... может быть, еще не все потеряно? — неуверенно произнес он. — Мы не можем вернуть Машеньку. Но мы все еще живы. И у нас все еще есть Россия. Пусть даже как... как союзники и как друзья, мы есть друг у друга.

Елизавета медленно кивнула, сжимая миниатюру в ладони.
— Как друзья, — тихо согласилась она. — Это уже что-то. Это больше, чем было вчера.

Они стояли вместе у камина, муж и жена, соединенные не любовью, а общей болью, общей потерей и общим бременем короны. И в этот миг этого было достаточно. Достаточно, чтобы согреться у одного огня. Достаточно, чтобы в этом холодном дворце, полном интриг и опасностей, не чувствовать себя совершенно одинокими. Призрак маленькой Машеньки, их нерожденного будущего, на мгновение перестал быть упреком и стал тихим, печальным напоминанием о том, что они когда-то были другими людьми. И, возможно, еще могли ими стать.

Глава 11. Указ и его тени

Величественный Тронный зал Зимнего дворца был полон. Под сводами, расписанными сценами из русской истории, собралась вся высшая знать империи, генералитет, члены Государственного совета и Сената. Воздух гудел от сдержанных разговоров, в которых сквозили напряжение и любопытство. Все ждали появления императора и объявления того самого Указа, слухи о котором несколько недель будоражили столицу.

На возвышении под балдахином из малинового бархата стоял трон, пока пустой. Рядом, у его подножия, с невозмутимым видом расположился граф Пален. Он обменивался легкими поклонами с проходящими вельможами, но его холодные глаза постоянно скользили по залу, оценивая расстановку сил.

Рядом с ним, чуть поодаль, стояла небольшая группа «молодых друзей» императора — Кочубей, Чарторыйский, Строганов. Их лица были серьезны и сосредоточенны. Они знали, что сегодняшний день может стать переломным.

— Ну что, Виктор Павлович, — тихо, с усмешкой, произнес Пален, обращаясь к Кочубею. — Скоро мы станем свидетелями исторического момента. Наш юный орел решил перекроить империю по чертежам своего... гениального секретаря.

Кочубей сохранял ледяное спокойствие.
— Империя нуждается в обновлении, граф. Застой губителен для любого государства.

— Обновление? — Пален усмехнулся. — Или разрушение вековых устоев? Мы скоро узнаем.

В этот момент распахнулись высокие двустворчатые двери, и церемониймейстер громко возгласил:
— Его Императорское Величество Государь Император Александр Павлович!

В зале воцарилась мертвая тишина. Все замерли в почтительных поклонах. В зал твердым, уверенным шагом вошел Александр. Он был в парадном мундире Преображенского полка, через плечо — голубая лента ордена Андрея Первозванного. Его лицо было спокойным, но в глазах горела решимость. Он прошел к трону и, не садясь, обвел взглядом собравшихся.

— Господа, — его голос, чистый и звучный, легко достиг самых дальних уголков зала. — Благодарю вас за присутствие. Мы собрались здесь сегодня, чтобы совершить важный шаг на пути преобразования нашего Отечества.

Он сделал небольшую паузу, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей.

— Многолетний опыт показал, что существующая система коллегий, доставшаяся нам в наследство от Великого Петра, уже не отвечает потребностям времени. Она громоздка, медлительна и порождает безответственность. Для управления современной империей нам нужны иные инструменты. Более гибкие, более эффективные.

В зале пронесся сдержанный гул. Александр поднял руку, восстанавливая тишину.

— Сегодня я подписал Указ об учреждении министерств. Восьми министерств, которые возглавят важнейшие отрасли государственного управления: военных сухопутных сил, морских сил, иностранных дел, юстиции, внутренних дел, финансов, коммерции и народного просвещения. Во главе каждого будет стоять единоличный министр, несущий персональную ответственность за вверенную ему сферу.

Теперь гул стал громче. Это была революция. Ликвидация коллегий означала лишение власти десятков влиятельных семей, столетиями делавших карьеру в этих учреждениях.

— Министры, — продолжал Александр, — будут образовывать Комитет министров, который станет главным совещательным органом при особе императора.

Он снова сделал паузу и посмотрел прямо на графа Палена. Их взгляды встретились — молодого, полного решимости императора и старого, опытного интригана.

— И первым министром внутренних дел, — четко произнес Александр, — я назначаю тайного советника Михаила Михайловича Сперанского.

В зале наступила оглушительная тишина, которую затем прорезал один-единственный возглас, полный неподдельного изумления:
— Кого?!

Все головы повернулись к выходу, где в дверях, скромный и невысокий, стоял Сперанский. В своем простом чиновничьем мундире он резко контрастировал с расшитыми золотом мундирами и камзолами собравшихся.

Он медленно прошел по ковровой дорожке к трону, не глядя по сторонам, и низко склонился перед императором.

— Ваше Императорское Величество, — его тихий, но четкий голос был слышен в наступившей тишине. — Я принимаю эту высокую честь и тяжелое бремя. И клянусь служить России и вашему величеству верой и правдой.

Александр улыбнулся ему, открытой, одобряющей улыбкой.
— Встаньте, Михаил Михайлович. И займите место, подобающее вашему новому званию.

Когда Сперанский поднялся и отошел в сторону, встав рядом с «молодыми друзьями», зал взорвался. Уже не сдержанным гулом, а открытыми возгласами протеста, удивления, злорадства. Старая знать была в ярости. Выскочка, сын священника, обойдя десятки князей и графов, получил один из ключевых постов в империи!

Граф Пален стоял неподвижно. На его лице не было ни удивления, ни гнева. Лишь тонкая, холодная усмешка тронула уголки его губ. Он смотрел на Александра, и в его взгляде читалось: «Хороший ход, государь. Очень хороший, но игра еще не окончена».

Александр же, глядя на бушующий зал, чувствовал не страх, а странное, почти опьяняющее чувство власти. Он бросил вызов. Он назвал имя. И теперь все, и друзья, и враги поняли, что у него есть воля. И есть человек, готовый эту волю исполнять.

Битва за реформы только начиналась. Но первый, самый важный удар был нанесен. Указ о министерствах стал не просто административной реформой. Он стал манифестом. Манифестом молодого императора, заявившего о своем праве управлять империей так, как он считает нужным. И Сперанский был его знаменем и его щитом.