Алёнка для опричника

Глава 1

По холодному зимнему небу, высокому и безоблачному, разносился рождественский колокольный звон. Казалось, по такому небу звон долетал из самой свято престольной Москвы, такой он был чистый, тонкий и не оглушающий. Как будто осевший сверканием на белоснежных сугробах.

— Слышишь, Алёнка, как благодать разливается? — негромко проговорил сгорбленный старик. Он едва мог переставлять ноги в тяжелых меховых чунях по снегу, и остановился отдохнуть у высокого сугроба. — Ишь ты, как звонят… Вот бы в такую благодать тихо помереть, — как всегда про себя проговорил он.

Алёнка грустно посмотрела на дедушку. В последнее время он всё чаще говорил, что скоро умрёт, и каждый день жить ему всё тяжелее. И не умирает он только потому, чтобы успеть Алёнку выдать замуж, а не оставлять её в этом мире совсем одну с бабкой, которая её после смерти сына — Алёниного отца — не любит. Хоть это и была случайность: пол Москвы тогда сгорело в страшном пожаре, огонь утробно выл и полыхал в двух шагах, пока отец искал спрятавшуюся в сундук, пятилетнюю Алёнку. Дочку нашел, а жизнь потерял. Ни он, ни матушка, ни нажитое ими купецкое добро не пережили тот пожар. Пришлось деду и бабке с Алёнкой оставить столицу и сводить концы с концами в старом доме. С тех пор бабушка считала, что Алёнка только беды и горе всем приносит, бранила её и не могла дождаться, когда можно будет сплавить сироту с глаз долой. Дедушка же не позволял Алёну обижать, всегда любил и защищал. Но, кажется, с каждым днём ему это давалось всё труднее.

Сейчас, задрав голову к небу, Алёна вслушивалась в причудливые переливы, надеясь, что дедушке подарят еще много лет. Но колокольный звон и надежда постоянно перебивались каким-то глухим, тревожным уханьем. Не то сердце в груди зашлось от мороза?.. Она приложила тонкую ладонь к душегрейке — сердце гулко и сильно стучало, отзываясь в ушах. И так это было громко, что даже старик, который вот уже сколько времени недослышал, встрепенулся.

— Не конники ль скачут, Алёна? — тревожно спросил он и медленно завертел неповоротливой головой из стороны в сторону.

Алёна вздрогнула и тоже резво заозиралась. Глухое уханье всё меньше походило на удары сердца, и всё больше — на топот копыт. Он как молоток гвоздями прибивал к земле колокольный звон и радость. Совсем скоро на дальнем конце улицы показались всадники. Они неслись по улице, дыбя снег. От тяжелых лошадиных боков и морд в стороны валил пар. Алёнка как заворожённая смотрела на них, пока дедушка снова беспокойно у неё что-то не спросил. Она тут же очнулась, схватила старика за руку и потянула в сторону.

— Уйти надо, дедушка, не то затопчут нас. А чёрные какие, как углём измазанные! Да давайте же, дедуня, поворачивайтесь, вон они уже!..

Но отойти было некуда. Всю дорогу по маковку забора занесло, а сил пробираться по сугробам у старика не было. Он повернулся в одну сторону, потом в другую, шагнул вперёд. Конский топот грохотал совсем рядом, всадники заулюлюкали. Алёна попыталась потянуть неповоротливого дедушку в сторону, но тут на них налетели всадники, как чёрный осиный рой. Огромный храпящий чёрный конь ударил старика грудью. Он пролетел несколько шагов и неловко рухнул прямо под взвившиеся передние копыта.

— А ну шевели задом, старик! — крикнул сверху всадник, пытаясь удержать танцующего на месте коня. — Расшиперился тут, иль дорогу на тот свет отыскать не можешь? — он замахнулся нагайкой и рассёк ею воздух, не сумев дотянуться до распластанного старика.

— Дедушка! — взвизгнула Алёна, бросившись прямо под испуганную лошадь и хлёсткий удар.

Остальные всадники с криками и руганью разбивались друг о друга, как льдины в ледоход. Чей-то конь разрезал грудью огромный сугроб, обдав всех снегом, третий перемахнул через занесённый невысокий забор. Алёна рухнула грудью на тело деда и зажмурилась от страха. Конь под твёрдой рукой ездока потанцевал на задних ногах и обрушился передними в сторону. От седла оторвалась чёрная собачья голова, стукнулась о снег и покатилась под уклон.

— Ах ты сучка бесовская! — рявкнул всадник и стеганул Алёну по спине. — Под коня бросается, чтоб я рёбра все себе переломал. Да я тебя сейчас!..

Но Алёна ничего не слышала, мир вокруг неё гудел и плавился, как снег под горячей, дымящейся кровью. Она заливала голову деда и всё вокруг. Алёна хватала еще чистый снег, пыталась отереть им щеки и глаза дедушки, трясла за полушубок и задыхалась от рыданий:

— Дедушка! Что ж они, безбожники, наделали! Дедушка!

— Обо мне не тревожься. Видать, услышал Он мои молитвы, и дал срок в чистый праздник помереть. А ты — беги отсюда, Алёнка, — прохрипел дедушка. Не открывая глаз, он осенил внучку крестом, и умер.

Алёнка закричала, прижавшись к нему всем телом, ни ноги, ни руки её не слушались, никуда она бежать не могла и не хотела. Но кто-то сверху схватил её за воротник и поднял на ноги. Шапка слетела с головы и на спину рухнула тяжелая светло-рыжая, как пролитое на солнце масло, коса.

— Ты смотри, какая овца божья! Румяная, как яблочко, и на косу богата. Красавица, бросай своего старика, его уж на том свете с фонарями обыскались. Поехали с нами, будешь пьяная, весёлая! — загоготал огромный детина, шаря мелкими сальными глазками по Алёниному лицу.

Она испуганно на него смотрела большими, светло-голубыми глазами и не понимала, что он хочет. А детина подхватил пальцами её косу, но та, не затянутая шнурком, как шёлковая выскользнула из его ручищи, распавшись на тонкие, золотые ленты. Тогда он наклонился ниже, но рядом с ним поравнялся другой всадник с косматой непокрытой, рыжей головой.

Глава 2

В низкой горнице было душно от запаха десятка потных мужиков и зажжённого огня. На длинном столе стояли миски с кислой капустой, лежал раскрошенный хлеб и кусками варёное мясо в глиняных мисках. Кое-где уже успели пролить мимо кружек вино, и оно липкими лужами блестело в красном мерцающем свете огня.

Матвей сидел у самого угла, низко опуская голову не то от того, что ему там было тесно, не то от того, что не хотел видеть всё, что происходило вокруг. Он бы ушёл, и в этот раз никто не стал бы возражать, но внутреннее, немного притупленное чувство злости, его остановило.

— Что ты творишь, Платон?! Ты же не уличную девку схватил, — зло, но тихо сказал он, когда увидел, что девчонку из подмосковного села притащили в опричные казармы. Платон снял её с седла и трепал за скудную душегрейку, как будто хотел её раздеть прямо там.

— Ты говори, да не заговаривайся! — зло прорычал он, а потом весело, но лживо усмехнулся, показав дыру на месте давно выбитого зуба. — Можешь убираться, сегодня тебя тут никто не держит.

“Никто не держит”, — прорычал Платон, но Матвей глянул на перепуганное, зарëваное лицо девчонки, и не смог тогда уйти. Её золотистые, чуть-чуть рыжеватые волосы совсем растрепались. И, когда толпа мужиков уже в горнице сорвала с неë душегрейку, они обняли тоненькую, хрупкую фигурку как будто золотым платком. По бледному лицу прыгали огненные всполохи, голубые глаза девчонки здесь стали совсем тëмными. Её зажали в угол, а потом придумали развлечение: каждый из отряда опрокидывал чарку и после срывал с неё что-то из одежды. Матвей сам не понимал, почему эти игрища именно сейчас казались ему дикими. Вот уже с самого августа он царский пёс-опричник, выметал врученной ему метлой ересь и предательство. И всегда Платон развлекался, как мог и как хотел. Щупал за зады дочек провинившихся бояр и их белотелых, пухлых мамаш. Все смотрели на это сквозь пальцы, а Матвей сильно не задумывался о них — осуждённые царским судом заслужили кары. Но сегодня всё было по-другому. Эта девчонка просто случайно им попалась на улице. Она так кричала по своему деду, затоптанному ни за что, ни про что. И такие у неё были глаза… Как опрокинутое небо.

А сейчас, в том закопчённом углу, они совсем черные. Матвей смотрел на девчонку из-под падающей на глаза челки, и её рыдания до него доносились как через хмель, хоть он и не был пьян. Сегодня ни к чему в этой комнате прикасаться ему не хотелось. Несколько раз его подбрасывало встать, но каждый раз он сам себя останавливал, бросая тёмные взгляды на опричников.

Опричникам же было весело. Они забрасывали в себя чарку за чаркой. Платон, отправив в рот щепоть капусты, вытер пальцы в рассоле о штаны и поднялся над столом, как огромный дикий зверь. Он сделал несколько шагов и навис над девчонкой. На ней осталась одна нижняя рубашка, которую она прижимала руками к груди и ногам, и со слезами звала маму.

— Да не реви ты. Поцелуешь меня разок и пойдёшь домой, к мамочке, папочке… — причмокнул Платон, схватился за ворот девичьей рубашки и одним рывком разорвали её надвое.

Мужики застучали кружками по столу и загоготали, девчонка закричала, пытаясь скрыть тонкими руками небольшие, девичьи груди. Платон тут же примерился к ним своими огромными ладонями, сдавив меж пальцев розовые, крошечные соски. Матвею стало жарко, будто в голову всё-таки дало так и не выпитое вино. Он во все глаза смотрел на девушку и чувствовал накатывающую злость — эти грязные с волосами на фалангах пальцы на белоснежной нежной коже хотелось отрубить немедля. Матвей, тяжело выдохнув сквозь сцепленные зубы, выпрямил спину и упёрся ладонями в ребро стола.

— Хороша девка, да? — ткнул его в плечо сидевший рядом, уже окосевший от выпитого, опричник. — Белая какая…

— Ты ж моя хорошая, — мерзко облизнулся Платон, оглаживая белые девичьи бëдра. На боку у неё разливалось красное пятно от тряской и долгой поездки ребром на седле. — И впрямь как яблочко румяное, — сказал он и прикоснулся губами к этому пятну.

Девчонка взвизгнула и кинулась в сторону, но он её тут же поймал за волосы. Дëрнул, прижав спиной к себе. Рубашка соскользнула с плеч на пол, оставив её совсем беззащитной. Руками она пыталась прикрыть свой сокровенный девичий треугольник. Там у неё были такие же светлые, наверняка мягкие волосы, с кроваво-огненными всполохами огня.

— Ну дай, дай хоть кусочек откушу тебя, моя радость, — прохрипел ей в шею Платон, а потом провёл языком по плечу. — Ох ты ж, просолоновалась вся… Надо тебе сладости прибавить!.. Ну-ка, Митька, дай-ка мёд, царёв подарок! Сейчас и употребим… по назначению, — загоготал он и толкнул девушку к столу.

Она кинулась в сторону, как птица, ударилась о стену, но её тут же схватили несколько рук и, сметая посуду, распяли на столе, держа за руку и за ноги. Платон подхватил миску с тягучим жёлтым мёдом, окунул в него два пальца и мазнул девчонке по нижним, женским губам. Подтянув её к себе за бёдра, он только успел наклонился, и Матвей не выдержал. Он вскочил, прогрохотав скамьей по полу.

— Платон! — раскатисто рявкнул он и крик прокатился над головами. Быстрее, чем осознал, что ещё ему сказать, Матвей сделал широкий шаг и схватил верзилу за запястье. Пальцы сами собой едва коснулись мягких, чуть завивающихся женских волос. По руке к вискам прокатился жаркая волна. Матвей сильнее сжал пальцы и отбросил лапищу Платона.

— Повеселились и хватит! Оставьте девку в покое, вам что, шлюх не хватает? — сказал он и обвëл всех тяжёлым взглядом. Девчонка уставилась на него огромными, перепуганными глазами, и доверчиво распахнула губы, будто хотела что-то сказать, но через плач не могла.

Глава 3

Перепуганная Алёнка не смогла понять, что случилось. Только почувствовала обжигающий холод, когда они с молодым опричником вывалились на улицу. Ледяной снег как будто острыми зубами обхватил босые ноги. После душной, наполненной чадом, вонью и жаром комнаты, на улице оказалось слишком много воздуха. Алёна пыталась вдохнуть, но от ужаса получалось только всхлипывать. Голова закружилась, сил стоять не было, и она рухнула на колени, зачерпнула снега в ладони и начала растирать кожу, лишь бы смыть, уничтожить ощущение чужих мерзких пальцев. На руках, на груди, на бёдрах, и там, где её еще никто не касался. Снег обжигал кожу так, что она ничего не чувствовала, но внутреннее чувство мерзости невозможно было унять. Рыдая, она пыталась стереть с себя следы мужских пальцев, как вдруг на неё сверху что-то накинули. Как будто мешок! Снова её хотят куда-то увезти?! Она испуганно вскрикнула, попытавшись скинуть с себя материю, но сильные руки обхватили её и не позволили.

— Дура! — сказал над ухом тот, кого все остальные называли Матвеем. Тот, кто единственный попытался её защитить. — Замёрзнуть насмерть хочешь, раз копаешься в снегу?!

Матвей провёл рукой по её спине. Алёна вздрогнула, почувствовав ладонь на ягодицах, и удивлённо охнула, когда он подхватил её под колени и поднял на руки, так легко, будто она была совсем ребёнком. Острые белые коленки мелькнули перед глазами, но Матвей, прежде чем уйти со двора опричников, поудобнее перехватил Алёнку на руках, накинув на девичьи ножки край черного кафтана. Сам он остался в простой льняной рубашке, ворот которой трепал крепкий, зимний ветер. В темноте наступившей ночи Матвея было почти не видно. Алёна смогла разглядеть только упрямую, прямую линию челюсти и аккуратную, тёмную бороду. Этой самой бородой он коснулся её кожи, когда пытался… Пытался защитить, но быстрее этой мысли в голове промелькнуло воспоминание, как он прижался губами к её груди. Случайно, конечно. Но… Алёнка заёрзала на его руках, чувствуя, как даже ночью под одним лишь мужским кафтаном ей становится жарко. Она закрыла глаза от стыда и совсем забыла спросить, куда он её несёт. Может, в первую же канаву и выбросит.

Но Матвей упрямо шел вперед по занесённой дороге. Алёна его почти не видела в темноте, только слышала тяжелое и частое дыхание и чувствовала, как он сильнее сжимает руку на её бедре, чтобы не уронить. Ветер бил им прямо в лицо, взвивая с сугробов белые снежинки, они оседали на её лице и его тёмной бороде. Пальцы ног и всё, что было ниже его рук, замёрзло настолько, что она уже ничего не чувствовала. Только старалась сжиматься в комочек, чтобы занимать как можно меньше места и, закрывая глаза, каждый раз думала, что умирает и больше никогда не очнётся. Но потом глаза всё-таки открывались, и она всё ещё была жива, а Матвей всё так же крепко держал её на руках, лишь изредка останавливаясь, чтобы прижать к себе сильнее. Он прошел уже несколько заборов и канав, и нигде не попытался из замерзающей, дрожащей девушки избавиться. Их почти совсем замело, борода Матвея стала белая от снега, будто седая, Алёнка перестала даже его руки чувствовать, когда он, наконец, подошел к какому-то высокому забору.

Вот и всё… Тут он её и оставит, выбившись из сил. Но она настолько замёрзла, что даже заплакать от осознания своего страшного конца не могла. Только прикрыла глаза, сильнее сжимая в кулачки его замёрзшую, вставшую колом рубаху. А Матвей меж тем её не бросил. Он оглушительно громко саданул сапогом в деревянную калитку. А потом еще раз, и еще. Тут же раздался собачий лай, а за ним — мужской голос.

— Это ктой-то по ночам шарится? Иди отсюда, бандюга!

— Открывай дверь, Тихон, чтоб тебя холера подобрала! Быстро!

Звонко лязгнул засов. Дверь быстро отворилась, и Матвей вошел во двор. Большая собака на цепи его как будто признала и тут же замолчала, вернувшись в будку. Двор был небольшой и вычищенный от наваленного снега, Матвей мог бы преодолеть его в пять быстрых шагов, но устал, и шел по дорожке к крыльцу медленно под причитания старого конюха Тихона, который держал светильник в высоко над головой. Он качался на ветру, высвечивая поочередно то заострившееся, сердитое лицо Матвея, то испуганное личико Алёнки.

— Ох ты ж, царица небесная, батюшка Матвей Захарыч! Да где же вы вечерили то, мы уж и не думали вас дождаться! Да и где ж шуба то, батюшка? И шапка то, шапка, пропала! Ох, батюшка, Матвей Захарыч, нето какие лихие люди напали, а?..

— Да помолчи ты, — устало бросил конюху через плечо Матвей и, с трудом пригнувшись, вошел в тёплую, пахнущую сеном и обувью, светлицу. Тут он уселся на скамью прямо с Алёной. До неё звуки доносились как будто через гул ветра. Руки, ноги и плечи ужасно кололо, сил ни на что не хватало. Казалось, она примёрзла к груди своего случайного спасителя, и больше никогда не сможет от него оторваться.

Тепло облизало покрасневшие, онемевшие пальчики и болью поползло вверх, Алёна застонала и подняла голову, уткнувшись носом в мягкую, влажную от растаявшего снега щеку. От неожиданности она широко распахнула глаза и удивлённо посмотрела на Матвея. Как же он был близко, дышал ей прямо в ямочку между ключицами и не сводил с Алёны взгляда. У него были строгие, тёмно-серые, как талая вода, глаза и длинные, тёмные брови. Они постоянно двигались, то сходясь над переносицей с горбинкой, то ломались на излёте. Он так пристально смотрел на Алёну, что у него ни разу не дрогнули ресницы. А Алёнке совсем не было страшно, она так и не смогла разжать кулачки, которыми цеплялась за его рубаху, как будто не было в мире больше ничего важнее. Казалось, если он сейчас прикроет глаза и отпустит её, что-то сломается.

Тихон, всё это время суетившийся рядом, осторожно постучал в дверь и негромко позвал домовую девку Проську. Она вышла через минуту в домашнем платье и платке, с лучиной в руках и испуганно глянула на молодого барина, а потом и на его ношу.

Глава 4

Отец ничего не сказал, но по наклону головы и взгляду Матвей понял — можно одеться во что-то теплее льняной рубахи. Он быстро скинул свою, промокшую от снега, и бросил на лавку. На минуту призадумался, не послать ли Проську на бабскую половину, чтобы она принесла каких-нибудь их юбок и нижних рубах… Но какие уж тут юбки, если им в одном седле ехать. Только ветер и снег подолом загребать. Одеть её как себя — молодым человеком, и, авось, проедут без приключений? Матвей открыл огромный мужской сундук, стоявший у стены, и несколько минут раздумывал над его раскрытым нутром, а потом без колебаний вытянул оттуда две душегрейки, две пары штанов, рубашки, два коротких зипуна и сапоги. Взять богатые, расшитые мехом, шубы Матвей постеснялся, и без того отец-батюшка отнесся к нему очень снисходительно. Единственное, о чем Матвей жалел, так это о том, что его оружие осталось в казарме. А как ему ехать в ночной лес безоружному?.. Немного поколебавшись, он, не спрося разрешения, прошел в оружейню и взял саблю старшего брата. Ничего, он её вернёт, брат, если и впадёт во гнев, то быстро отойдёт. Взяв саблю в ножнах, Матвей пристегнул её к поясу, когда оделся, а то, что из одежды осталось, сгрëб в руки и, тихо, чтобы не шуметь, вышел из горницы в светëлку.

Девушка сидела там, где он её оставил, только завернулась по самые уши в старый, залатанный тулуп. Только красные блики лучины прыгали на её блестящих волосах, как там, в пропахшей кислятиной и мужским потом опричьей горнице, как у них… Матвей нахмурился, чувствуя, как ему захотелось на девчонку надеть платок, лишь бы огонь не прилипал к ней, как сальные взгляды хмельных мужиков. А она подняла на него глаза и испуганно посмотрела.

— Я отвезу тебя домой, — строго сказал Матвей и протянул одежду. — Оденься. Платье мужское, но так оно сейчас лучше. Ты одевайся, я выйду пока.

Девчонка коротко кивнула и спрятала лицо за волосами. Матвей глянул на неё и, ничего более не сказав, вышел из дома. Ему нужно было седлать коня в дорогу, но Тихон, старый верный конюх, уже и сам управился.

— Да куда же это, батюшка Матвей Захарыч, в такую тёмную, студёную ночь? — причитал он, выводя уже осёдланного коня Угля. Он был настолько тёмным, вороным, что в ночи его было совсем не видно. Только слышно, как он дышит, да снег под копытами хрустит. Глядишь, проскачут они чёрной тенью и никто, никогда их не поймает.

— Уж переночевали бы, Матвей Захарыч! Вам бы батюшке в ноги броситься, он, добросердечный заступник наш Захар Лукич, вас и простил бы. И не нужно никуда бежать, ох, Матвей Захарыч, спаси, Господи, и сохрани.

Но Матвей старого конюха не слушал, вечно он всех, как нянька, баюкал. Потрепав доброго, крепкого коня по шее, шепнул ему в гриву доброе слово, но конь повёл головой в сторону. И тут же за воротами раздался конский топот, а потом крепкий стук в калитку. Тихон снова перепугался и под заливистый собачий лай, пошел открывать. В ворота прямо на коне ворвался всадник, но, поравнявшись с Матвеем, всадник спрыгнул на землю, обдав его снегом и горячим паром разгоряченного тела.

— Фёдор! — узнал Матвей среднего из трёх братьев и тут же насупился. Брат тоже служил в опричниках, но при другом командире, и сейчас вряд ли среди ночи он так гнал коня с хорошими новостями.

— Ну ты, Матвейка, шороху навёл, малюк, — отдышавшись, быстро сказал Фёдор. Он огляделся и, не обращая внимания на очередной поток слов Тихона, отвёл младшего в сторону. Собака, захлёбываясь лаем, не замолкала, несмотря на конюха, который махал на неё рукавицами. — Платон ваш ревёт, как лось, мечется по казармам на пьяном глазу и орёт, что порубает и тебя и девку на куски. Хочет ехать искать… — сказал брат и глянул и на Матвея и на осёдланного коня. — Ты куда собрался?

— Хотел девицу отвезти к родителям.

Фёдор задумчиво окинул его взглядом, пригладил широкой ладонью длинную бороду, а потом медленно кивнул.

— Уезжай. Только дальним объездом, я уж тут постараюсь его сдержать. Но ты гляди в оба на каждый пень!

И, не дожидаясь какого-нибудь ответа, Фёдор вскочил в седло и умчался через калитку, которую Тихон ему живо открыл. Матвей проводил брата взглядом, чувствуя, как внутри у него крепнет чувство опасности. Глупо было думать, что Платон рухнет под лавку и прохрапит там до утра. Конечно, он захочет проучить не в меру наглого молодого Матвея, который еще и из рода Зубовых. “Богатенький боярский сынок решил поразвлечься, косточки молодые поразминать?”, — говорили о Платоне в отряде, он всегда, развлекался развязнее и дурнее всех. Может, лучше было б отсидеться за высоким отцовским забором и девицу за ним скрыть? Но нет. Одна только мысль, что он, Матвей Зубов, дворянский сын, будет прятаться под полой отцовской шубы, заставляла Матвея скрипеть зубами. Он уже не дитя, каким его считают все вокруг. Он заварил эту кашу, сам теперь и будет разбираться. Уж защитить одну девчонку Матвей сможет.

Еще раз уверенно похлопав по шее сильного, смелого коня, будто беря его в соратники, он развернулся и вошел в светёлку.

Там девушка уже оделась. Мужские длинные штаны были ей велики, она с трудом заправила их в такие же большие сапоги. Объёмной душегрейкой можно было такую тонкую, как деревце, девчонку трижды обернуть. Матвей задумчиво почесал бороду. Какая она хрупкая, беззащитная, совсем утонула в этой одежде. Казалось, заплетенная коса толще, чем ноги. Она её скрутила, как скручивают мокрые косы девки летом на реке, и заправила под душегрейку. Провела ладошками по голове, приглаживая волосы… платка-то он ей и не дал. Быстро окинув взглядом светлицу, Матвей увидел, что у входа на гвозде висел потрёпанный, из серой овечьей шерсти Проськин платок, в котором она ходила управляться по двору. Матвей его сорвал с гвоздя и накинул девушке на голову, пряча от всего чужого мира расплавленное золото волос.

— Как тебя зовут? — приглаживая платок, он задержал руки на её щеках.

— Алëнкой звали… — несмело ответила девчонка, распахнув пухлые, искусанные губы. Глаза у неё были такие большие и доверчивые, будто она вместе с именем всю себя ему вверяла: в этом платке, в этих штанах, с этой длинной девичьей косой и этим взглядом. Матвей медленно кивнул, сглотнув, и только потом отнял руки от её лица.

Глава 5

Послушав брата, Матвей поехал дальним объездом, чтобы ни на кого на дорогах Москвы не напороться. Только сторожевые его иной раз окликали, но он отзывался именем царского слуги опричника Зубова и ехал дальше. Вот уже и лачуги окраины остались позади, а впереди только лес. Матвей чуть придержал коня, чтобы не напороться в темноте на какой-нибудь пень или ветку. Опричные казармы остались позади и тревога сама собой растворилась. Матвей перестал до боли в глазах вглядываться в черноту и редкие всполохи факелов у домов, принимая их за факелы всадников. Теперь он всё чаще опускал голову, чтобы посмотреть на Алёнку. А она всё так же сидела по-девичьи, боком прижимаясь к его бедру и плечом упираясь в его грудь. Только сейчас он рассмотрел, какой маленький у неё, вздёрнутый кверху носик и круглые щечки, подвязанные платком. Рождественский мороз стоял крепкий, но Матвей его не чувствовал. Огонь поднимался от девичьего бедра по его ноге и распалялся в груди. Хотелось быстрее гнать коня, налетая грудью на маленькую девичью фигурку, касаться подбородком её макушки и хватать ртом ледяной воздух, чтобы он хоть немного остудил нутро. Но вместе с тем, куда же он спешит? Сам хочет отвезти девицу, передать родителю и сказать, чтобы она забыла всё, что случилось? И пьяные рожи опричников, и его, Матвея, вместе с ними. Может, не нужно так торопиться…

Матвей сжал зубы и опустил голову, с удивлением ощутив, как подбородок коснулся не пушистого платка, а гладкой кожи. Алёна, будто поняв, что он думает о ней, повернулась, упершись носом в его бороду. В темноте взглядов друг друга было не разобрать, зато чувства были острее, жар обжигал губы изнутри, а остальной мир вокруг замёрз. Пар от последнего выдоха поднялся в небо и между ними ничего не осталось. Матвей еще ниже наклонился, почувствовав губами мягкость девичьей щеки.

— Куда же ты везешь меня?.. — тихо-тихо спросила Алёнка ему в щеку, чуть выше кромки бороды, и Матвей ощутил, какие у неё губы тёплые и мягкие. Он сильнее сжал повод в руках, и тут его как будто невидимой рукой отшвырнуло назад. Конь, вдруг резко встал, будто напоровшись на что-то. Взвился передними копытами, испуганно заржал, забился из стороны в сторону, обмотав кусок сорванной с двух деревьев верёвки вокруг шеи. Матвей едва успел обхватить Алёну руками и скатился с коня вместе с ней в сугроб под огромной сосной. Снег забился за ворот, залепил лицо и мгновенно охладил внутренний жар и отрезвил.

— Куда это ты так спешишь, поскрёбыш Захаринский? — послышался хриплый, но до боли в сжатых скулах знакомый крик. — На дорогу смотреть надо, а ты на что вылупился?

— Платон, — прорычал Матвей и поднялся из сугроба, оставляя Алёнку за спиной. Он пытался разглядеть его в темноте, но тени, голые стволы деревьев и кусты смешивались, превращаясь в уродливых чудовищ.

— Знал… — довольно проговорил Платон и вышел на лунный свет так, чтобы его было видно. — Знал, что за отцовым забором не отсидишься. Эх ты, дуболом. Задрал бы девке юбку на башку — и в сенник. Всему вас, молокососов, учить надо.

Матвей почувствовал, как внутри у него начинает закипать. Опять он разговаривает с ним будто с ребёнком, который никак уразуметь не может, что ему голову, как цыплёнку свернут. Фигура Платона отделилась от кривого подлеска и начала медленно приближался. От него горячей волной исходила опасность и ядом впитывалась в кожу. Вот здесь, на этой дороге между ними всё и решится… Матвей глубоко вдохнул, взявшись рукой за саблю, и вышел из сугроба.

— Но поосторожничал ты, как обычно. Дальней дорогой поехал, а я напрямки. Думал, Платона вокруг пальца можно обвести? — он перестал скалиться, голос стал злой, а у Матвея к плечам будто палку привязали. Он выпрямился, чувствуя, как недостойный страх проклятой внутренней дрожью поднимался от колен. И чем выше он полз, тем сильнее Матвея выпрямлял. Кого, пьяного борова ему бояться что ли? Этого мерзавца?! Да никогда этого не будет! Он защитит Алёнку и мир от этого ублюдка спасёт.

— Так не получится у тебя никогда Платона обмануть, сучонок, — продолжил Платон и резко дёрнул рукой в сторону. Матвей дёрнулся в ответ и тут же услышал девчачий визг. Какая-то тень выскочила из-за елей и, схватив её за талию, утащила за сугроб.

— Алёна! — вскрикнул Матвей и кинулся за ней, но из-за дерева на него вышли два огромных, как медведи, мордоворота. — Так ты и дружков с собой прихватил?! — рявкнул он, двое тут же перемахнули сугроб и схватили Матвея за руки, не дав ему даже шага сделать к Платону. Рядом с тем как из под земли вырос еще один. Алёнка кричала где-то за их спинами, крик её долетал до неба и гулким эхом отражался от звёзд, Матвей вертел головой, но никак не мог понять, в какой она стороне. Его повязали, а он не мог заставить себя думать о врагах. Не уберёг, не довёз!

— Из нас двоих только ты дурак, — со смешком ответил ему Платон и свистнул в сторону. — Эй, Бабай! Тащи девку сюда!

Бабай — коренастый, черноглазый и безбородый мужик — вышел из-за спины Платона, таща на себе девушку. Она визжала и отчаянно отбивалась, душегрейка на ней расстегнулась, а платок сбился и волосы рассыпались по спине.

— Ай, ты какая красивая, — противно причмокивал он.

Бабай попытался поцеловать Алёнку, но она хлопнула его ладонью по морде и вывернулась.

— Эй-эй! Ты лапы то свои не распускай, не на твой роток платок, — зло рыкнул Платон и дёрнул Алёну за руку на себя. Матвею в голову шарахнула ярость, разойдясь белыми пятнами перед глазами. Двое, что его держали, посмеялись этой перебранке и слегка ослабили хватку, поэтому он смог дёрнуть плечами и одним рывком вырваться.