Алиса и Тёмные Твари - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Игорь Рудай (самиздат)

ВАЖНОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

ВАЖНОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

Эта книга — художественное произведение. Все герои, события, диалоги и ситуации вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, случайны.

Эта история не является призывом к каким-либо действиям. То, как поступала главная героиня, — не выход. Молчание, терпение, попытки уйти от проблемы в одиночку — это путь в никуда. Я написал эту книгу не для того, чтобы кто-то повторил путь Алисы, а для того, чтобы кто-то узнал себя и остановился.

Если вдруг ты столкнулся с похожей ситуацией — знай: ты не один. Ты не виноват. И выход есть.

Мы живём в 21 веке. Время, когда ребёнок или подросток должен бояться в собственном доме, — давно должно остаться в прошлом. Но если так случилось, что рядом оказался человек, который причиняет тебе боль — физическую или моральную, — не молчи.

Существуют анонимные линии помощи, где работают профессионалы. Они не читают нотаций, не осуждают, не задают лишних вопросов. Они просто помогут тебе понять, что делать дальше.

Телефоны доверия (Россия):

· Всероссийский детский телефон доверия: 8-800-2000-122 (круглосуточно, анонимно)
· Линия помощи «Дети онлайн»: 8-800-25-000-15 (если проблема связана с интернетом или давлением)

Если тебе просто нужно поговорить с кем-то, кто не осудит, кто выслушает и поймёт, — ты всегда можешь написать мне.

Я не психолог. Я просто человек, который написал эту книгу. Но я гарантирую: всё, что ты расскажешь, останется между нами. Твоя история не уйдёт дальше этого чата. Ты можешь быть полностью анонимным.

Мои контакты (только для тех, кому действительно нужна поддержка):

В ВКонтакте меня найти очень просто напиши в поиске Игорь Рудай и так ты найдёшь меня в ВКонтакте

Пожалуйста, не повторяй ошибок Алисы. Твоя жизнь — это самое ценное, что у тебя есть. Даже если сейчас кажется, что это не так.

С заботой и верой в тебя,
автор Игорь Рудай

ГЛАВА 1

---

Мать сказала: «Ты должна быть идеальной».

Я смотрела, как она поправляет скатерть. Руки у неё красивые — ухоженные, с маникюром свежим. Двигаются быстро, привычно. Стол уже идеален, но она всё трогает, трогает. Как будто если перестанет — всё рухнет.

— Ты слышишь меня, Алиса?

— Да.

Она обернулась. Взгляд скользнул по мне, зацепился за волосы. Я ещё не собрала их. Сижу на диване в его толстовке — старой, выцветшей, которая пахнет папой, даже если этот запах давно выветрился.

— Это сними, — сказала мать. Голос ровный, спокойный. Но глаза дёрнулись. Я знаю этот взгляд. — Сегодня важный вечер.

— Сниму.

Я не сняла. Я сидела и смотрела, как она накрывает на стол. Красивая посуда. Дорогая. Мать выбирала её месяц, ездила в какой-то магазин за городом. Отчим заплатил.

Отчим.

Он ещё в кабинете. Я слышу его голос за дверью — говорит по телефону, смеётся. Голос густой, уверенный. Людям нравится. На людях он всегда такой: обаятельный, щедрый, «душа компании». Мать рядом с ним светится. Она думает, что никто не видит, как она светится. Но я вижу. Я вижу всё.

— Алиса.

Я подняла голову. Мать стояла надо мной.

— Я сказала: сними.

Она протянула руку. Не спрашивая, не разрешая — просто стянула с меня толстовку. Рванула так, что шов на рукаве хрустнул.

— Мам...

— Замолчи. Иди причешись. И губы накрась. Ты как бледная поганка.

Я встала. Толстовка осталась у неё в руках. Я смотрела, как она комкает её, как мнёт ткань, в которой ещё оставался мой папа.

— Убери это с глаз моих, — сказала она. — Чтобы я не видела.

И бросила толстовку на пол. Прошла мимо, даже не наступив. Аккуратно обошла.

Я подняла. Прижала к груди. Постояла так секунду. Потом пошла в ванную.

В зеркале — я. Бледная, да. Глаза как у рыбы. Волосы висят. Скулы острые. Иногда я смотрю на себя и не понимаю: это я или не я? Вроде двигаюсь, дышу, говорю «да, мам», «конечно, мам», «как скажешь, мам». А внутри пусто.

Я достала помаду. Красная, яркая. Купила сама, тайком, положила в карман куртки, когда мать отвернулась. Дома нельзя такое — «шлюхи красятся, приличные девушки нет». Но сегодня вечер. Сегодня гости. Сегодня мать сама скажет: «подкрась губы, ты как бледная».

Я накрасила. Губы стали чужие. Красивые. Как у тех девушек на картинках.

— Алиса!

Я вздрогнула. Помада чуть съехала. Стерла пальцем, размазала по щеке красное пятно. Вытерла. Всё равно видно чуть-чуть. Ладно.

— ИДИ СЮДА, Я СКАЗАЛА!

Я вышла.

В прихожей уже стояли гости. Какие-то друзья отчима. Один толстый, в очках, с женой — женщина в синем платье, слишком ярком, пахнет духами за версту. Другой — молодой, лысоватый, с цепким взглядом. Он посмотрел на меня, улыбнулся.

— А это, наверное, дочка?

— Да, — мать подошла, встала рядом, взяла меня под руку. Пальцы у неё холодные и жёсткие. — Наша Алиса. Умница, красавица, отличница. Золотая медаль будет, да, Алис?

Я кивнула.

— Гордость наша, — добавил отчим. Он вышел из кабинета, подошёл сзади, положил руку мне на плечо. Ладонь тяжёлая, горячая. Я застыла.

— Красавица, — сказал лысоватый. И посмотрел так... как смотрят на вещь. Прицениваются.

— Садитесь за стол, — мать засуетилась. — Алиса, помоги.

Я помогла. Носила тарелки, улыбалась, отвечала «да», «спасибо», «приятного аппетита». Внутри — тишина. Как в выключенном телевизоре.

Сели. Отчим во главе стола. Мать справа. Я слева, у края. Рядом — лысоватый.

— Алиса, а кем хочешь стать? — спросила женщина в синем.

— Пока не решила.

— У неё всё впереди, — мать улыбнулась. Улыбка у неё красивая. — Главное — образование, а там...

— Врачом, — перебил отчим. — Хорошая профессия. Престижная.

Я промолчала. Я не хочу быть врачом. Я вообще не знаю, чего хочу.

Под столом чья-то рука коснулась моего колена.

Я дёрнулась. Посмотрела вправо. Лысоватый ел, смотрел в тарелку. Лицо спокойное.

Рука лежала. Не двигалась. Просто лежала.

Я сжалась. Вся. Как будто меня выключили. Сидела и смотрела перед собой. Мать говорила про мои оценки. Женщина в синем кивала. Отчим смеялся, рассказывал что-то про бизнес.

А рука лежала.

Потом она двинулась. Чуть-чуть. Выше.

Я резко встала.

— Алиса? — мать уставилась на меня.

— В туалет.

И вышла.

В ванной я смотрела в зеркало. Губы красные. Глаза пустые. В углу глаза — что-то мокрое. Я вытерла. Слёзы? Нет, не слёзы. Просто вода попала.

Я достала помаду. Подправила губы. Руки дрожали. Совсем чуть-чуть, но дрожали.

Надо вернуться. Нельзя сидеть тут вечно. Мать будет злиться.

Я вернулась.

За столом всё по-прежнему. Лысоватый жевал. Отчим разливал вино. Мать сияла. Идеальная семья.

Я села. Под столом рука снова легла на колено. Я не дёрнулась. Я смотрела в тарелку и ела. Мясо было сухое. Я жевала и думала: если я закричу прямо сейчас, что будет?

Ничего. Мать скажет: «девочка устала». Отчим улыбнётся. Гости сделают вид, что не слышали.

Поэтому я молчала.

Ужин кончился. Гости ушли. Лысоватый на прощание пожал мне руку — слишком долго, слишком крепко. Сказал: «Рад был познакомиться, Алиса. Красивое имя».

Мать засветилась.

Отчим ушёл в кабинет.

— Помой посуду, — сказала мать. — И спать иди. Завтра в школу.

— Хорошо.

Я мыла посуду. Горячая вода обжигала руки. Я смотрела на свои пальцы — красные, распаренные — и думала о том, что моя толстовка лежит где-то в маминой комнате. Она забрала. Она всегда забирает.

Ночью я лежала и смотрела в потолок.

Дверь скрипнула.

Я зажмурилась. Сердце забилось где-то в горле.

— Не спишь?

Отчим.

Я не ответила. Лежала, не дыша.

Он подошёл. Сел на край кровати. Матрас прогнулся. Я чувствовала его вес, его запах — дорогой парфюм, смешанный с вином.

— Ты сегодня была умницей, — сказал он тихо. — Молодец.

Рука легла мне на плечо. Поверх одеяла. Но я всё равно чувствовала — горячо.

ГЛАВА 2

---

Мне было шестнадцать.

В тот день я получила пять с минусом по алгебре. Обычная оценка, нормальная. Для любого другого человека — даже хорошо. Для моей матери — катастрофа.

— Почему минус? — спросила она, когда я вернулась из школы.

Я стояла в прихожей, ещё не сняв куртку. Мать уже прочитала дневник. Она всегда читает. Электронный журнал, бумажный дневник, смс от классной — у неё везде доступ.

— Ошибка в примере, — сказала я. — Один пример. Остальное правильно.

— Один пример. Один, — она засмеялась. Не весело. — Ты понимаешь, что из-за одного примера у тебя может быть не пятёрка в четверти? Понимаешь?

Я понимала. Я всегда всё понимаю.

— Иди в комнату. Вечером поговорим.

Я пошла.

В комнате я села на кровать и достала толстовку. Она лежала под подушкой — я теперь всегда там её прячу. Надела. Зарылась носом. Пахнет уже не папой, а просто старой тканью. Но мне всё равно. Главное — она есть.

Вечером ужин.

Обычный ужин. Без гостей. Мать накрыла на стол, как всегда красиво. Отчим сидел во главе. Я — слева. Мать — справа.

— Что в школе? — спросил отчим.

— Нормально.

— Оценки?

Я посмотрела на мать. Она молча резала мясо. Лицо спокойное.

— Пять с минусом по алгебре, — сказала я.

Отчим кивнул.

— Молодец. Умница.

Я опустила глаза в тарелку. Ела. Старалась не думать.

Под столом его рука легла мне на колено.

Я замерла.

Он продолжал есть. Левой рукой. Правой — на моём колене. Спокойно, уверенно. Как будто так и надо.

Я подняла глаза на мать. Она смотрела в тарелку. Жевала. Потом отпила вино. Потом сказала:

— Завтра сходишь к репетитору. Подтянешь эту алгебру.

— Хорошо, — сказала я.

Рука на колене не двигалась. Просто лежала. Тяжёлая, горячая.

Я сжалась. Вся. Как будто меня нет. Есть только тело, которое сидит за столом, жуёт мясо, кивает. А меня нет.

Мать посмотрела на меня.

— Ты бледная какая-то. Ешь давай.

— Ем.

Я ела.

Рука на колене чуть сжалась. Пальцы. Чуть-чуть. Как напоминание: я здесь.

Я смотрела в тарелку и считала про себя. Раз, два, три, четыре... До ста. Потом сначала. Чтобы не думать. Чтобы просто быть.

Ужин кончился.

Отчим убрал руку. Встал. Пошёл в кабинет.

Мать собирала посуду.

— Помоги убрать, — сказала она.

Я встала. Ноги дрожали. Я взяла тарелки, понесла на кухню.

Мать мыла. Я стояла рядом, вытирала. Молча.

— Ты знаешь, — сказала мать, не оборачиваясь, — я для тебя всё делаю. Всё. Лучшую школу. Репетиторов. Одежду. Еду. Крышу над головой. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— А ты? Ты что делаешь для меня? Пятёрки с минусами приносишь?

Я молчала.

Она резко обернулась. В руках — мокрое полотенце.

— Я спросила: что ты для меня делаешь?

— Я стараюсь, — сказала я. — Правда.

— Стараешься? — она засмеялась. — Ты не стараешься. Ты существуешь. Ты просто есть. А надо быть лучшей. Понимаешь? Лучшей.

Я кивнула.

Она шагнула ко мне. Ближе. Я увидела её глаза — пустые, злые. Красивое лицо, а глаза мёртвые.

— Сними это, — сказала она.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Это. — Она дёрнула меня за рукав толстовки. — Сними сейчас же.

— Мам...

Она ударила.

Ремня не было. Она просто размахнулась и ударила ладонью по лицу. Звонко. Щека загорелась.

— Сними, я сказала.

Я сняла. Стянула через голову. Отдала ей.

Она взяла толстовку, посмотрела на неё с отвращением.

— Сколько можно, а? Сколько можно эту тряпку носить? Отец твой... — она запнулась. — Отец твой умер, поняла? Умер. Десять лет назад. А ты как дура...

Она разорвала толстовку.

Просто взяла и рванула. Швы были старые, ткань тонкая. Треск — и рукав отделился от тела.

Я смотрела.

Она рвала дальше. Полоска за полоской. Ткань падала на пол.

— Чтобы я больше не видела, — сказала она. — Поняла?

Я кивнула.

— Вслух!

— Поняла.

Она выдохнула. Поправила волосы. Улыбнулась. Спокойно, красиво. Как будто ничего не было.

— Иди спать. Завтра к репетитору.

Я пошла.

В комнате я села на кровать. Щека горела. На полу остались куски толстовки — я принесла их с собой, сама не заметила как. Собрала. Сложила на коленях. Один большой кусок, два рукава, какие-то лоскуты.

Я сидела и смотрела на них.

Потом заплакала.

Тихо. Чтобы не услышали. Слёзы текли по щекам, капали на тряпки. Я гладила их руками и плакала. В первый раз за долгое время. Не потому, что больно. Потому что это всё, что у меня было. Папа. А теперь и этого нет.

Я не знаю, сколько я так просидела.

Дверь открылась.

Я замерла. Быстро вытерла слёзы. Спрятала лоскуты под подушку. Легла, отвернулась к стене.

Шаги. Тяжёлые. Медленные.

Отчим.

Он подошёл. Сел на край кровати. Матрас прогнулся. Я закрыла глаза, заставила себя дышать ровно. Сплю. Я сплю.

— Не спишь? — тихо спросил он.

Я молчала.

Он помолчал. Потом рука легла мне на плечо. Погладила. Медленно, лениво.

— Ты не плачь, — сказал он. — Мать у тебя с характером, да. Но она любит. По-своему.

Я не отвечала.

Рука скользнула ниже. По спине. Потом под одеяло.

Я сжалась.

— Не надо, — сказала я шёпотом.

— Тихо, — он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание на шее. Пахло вином и табаком. — Тихо, Алиса. Я же по-хорошему.

Рука легла мне на грудь.

Я замерла. Всё тело как каменное. Дышать невозможно.

— Красивая, — сказал он. — Вырастешь — разобьёшь много сердец.

Я молчала. Я не могла говорить. Я вообще не могла дышать.

Он пощупал. Просто пощупал, как вещь в магазине. Спокойно, уверенно.

— Спи, — сказал он. Убрал руку. Встал. — Завтра трудный день.

Шаги. Дверь закрылась.

Я лежала.

Смотрела в стену. Дышала. Раз. Два. Три.

Потом достала из-под подушки лоскуты толстовки. Прижала к лицу. Вдохнула. Ничем не пахнет. Совсем.

ГЛАВА 3

---

Дверь закрылась. Я слышала, как щёлкнул замок.

Щёлк.

Я лежала и смотрела в стену. Дышала. Раз. Два. Три. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я считала, потому что считать — это единственное, что меня держало. Если я перестану считать — я расклеюсь. Развалюсь на куски. Прямо здесь, на этой кровати.

Раз, два, три, четыре...

Он не ушёл.

Я услышала, как скрипнул пол. Он стоял у двери. Не уходил.

— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Я молчала.

Он подошёл. Снова сел на край кровати. Матрас прогнулся, и я покатилась к нему чуть-чуть — сама, нечаянно. Отодвинуться не могла. Тело не слушалось.

— Повернись, — сказал он.

Я не повернулась.

Рука схватила меня за плечо и развернула насильно. Я оказалась лицом к нему. В темноте я видела только силуэт, блеск глаз. Он улыбался. Я чувствовала эту улыбку, даже не видя.

— Так лучше, — сказал он. — Хочу видеть твои глаза.

Он провёл рукой по моей щеке. Ладонь шершавая, горячая. Я зажмурилась.

— Открой глаза, — сказал он. — Смотри на меня.

Я открыла.

— Умница.

Рука скользнула вниз. По шее. По ключице. Остановилась на груди. Поверх футболки. Я лежала, не дыша.

Он помял. Как тесто. Как будто проверял, спелое или нет. Мне было противно до тошноты. Комок подкатил к горлу, я сглотнула.

— Не бойся, — сказал он. — Я не сделаю больно. Если ты будешь слушаться.

Рука нырнула под футболку.

Холодно. Его пальцы холодные, а кожа горячая. Я вздрогнула. Он засмеялся тихо.

— Холодно? Сейчас согреем.

Он трогал. Просто трогал. Мою грудь. Сжимал, мял, гладил. Я смотрела в потолок и считала. Раз, два, три, четыре... Сбилась. Начала заново. Раз, два, три...

— Какая ты... — сказал он. — Мягкая. Нежная. Твоя мать уже не такая. А ты — самочка. Спелая.

Я закрыла глаза. Открыла. Всё та же темнота. Всё тот же он.

Рука пошла ниже. По животу. Остановилась на резинке пижамных штанов.

— Нет, — сказала я. Шёпотом. Почти без звука.

— Что?

— Не надо. Пожалуйста.

Он наклонился. Ближе. Лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом вина.

— Надо, Алиса. Надо.

И рука нырнула под резинку.

Я зажмурилась. Сжалась. Вся. Каждая мышца, каждая клетка. Я хотела провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю. Исчезнуть. Испариться. Стать воздухом.

Но я была здесь.

Его пальцы лезли туда, куда не должны. Щупали, гладили. Мне было больно. Не физически — внутри. Там, где должно быть что-то моё, личное, только моё — туда влезли грязными руками.

— Не сжимайся так, — сказал он. — Расслабься. Так всем лучше будет.

Я не могла расслабиться. Я вообще не могла дышать.

Он возился там долго. Минуту? Пять? Десять? Я потеряла счёт времени. Была только темнота, его дыхание и эти руки.

Потом он убрал.

Я выдохнула. Впервые за всё это время.

Но он не ушёл.

— А теперь поговорим, — сказал он.

Он сел поудобнее. Поправил подушку. Как будто мы собрались чай пить, а не вот это вот всё.

— Слушай меня внимательно, Алиса. Я скажу один раз. Запоминать не надо — ты и так запомнишь.

Я смотрела на него. В темноте лица не видно, только голос.

— То, что сейчас было, — это наша с тобой тайна. Если ты расскажешь маме — я скажу, что ничего не было. Что ты врёшь. Придумываешь. Что у тебя фантазии больные и ты хочешь разрушить нашу семью.

Он помолчал.

— И она поверит мне, Алиса. Ты знаешь, что поверит. Потому что я — её муж. Я даю ей деньги, дом, статус. А ты — просто дочь, которая мешает. Которая приносит пятёрки с минусами и носишь старые тряпки покойника.

У меня внутри всё оборвалось. Покойник. Он сказал про папу «покойник».

— Она тебя изобьёт, — продолжил он спокойно. — Сильнее, чем сегодня. Может, ремнём. Может, по лицу. Она злая будет, что ты её позоришь, что ты семью разрушаешь. А ты знаешь, какая она злая.

Я знала.

— Если ты расскажешь кому-то в школе, — он наклонился ближе, — учителям там, подружкам, психологу этому школьному... Я узнаю. У меня везде люди. И тогда я позвоню куда надо. И тебя отправят в интернат. Знаешь, что такое интернат для таких, как ты?

Я не знала.

— Там хуже, чем здесь, — сказал он. — Там таких, как ты, ломают быстро. Без меня. Без мамы. Без всего. Ты там никому не нужна будешь. Вообще никому. И трогать тебя там будут все. Не только я.

Он взял меня за подбородок. Сжал так, что больно стало. Заставил смотреть на себя.

— Значит так, Алиса. У нас с тобой будут вот такие правила игры.

Пауза. Длинная. Тягучая.

— Ты даёшь мне тебя трогать. Где я захочу. Сколько я захочу. И когда я захочу. — Он говорил медленно, по слогам. — Где. Захочу. Сколько. Захочу. Когда. Захочу.

Он улыбнулся. Я увидела белые зубы в темноте.

— И тогда у тебя будет всё хорошо. Мама не будет бить. В интернат не отправят. Будешь жить, учиться, поступишь куда-нибудь, уедешь потом. А если нет...

Он разжал пальцы. Откинулся чуть назад.

— Если нет — ты уже знаешь, что будет.

Я молчала.

— Ты поняла меня?

Я кивнула.

— Вслух.

— Поняла, — сказала я. Голос чужой. Не мой. Чей-то другой.

— Умница. — Он погладил меня по голове. Как собачку. — Я знал, что ты умная девочка. Вся в маму.

Он встал. Поправил одежду. Посмотрел на меня сверху.

— Спи. Завтра трудный день.

И ушёл.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Я лежала.

Смотрела в потолок.

Где я захочу. Сколько захочу. Когда захочу.

Слова крутились в голове, как пластинка заевшая. Где захочу. Сколько захочу. Когда захочу.

Я перестала быть человеком. Я стала вещью. Мебелью. Предметом. Который можно трогать. Где захочется. Сколько захочется. Когда захочется.

Я лежала и смотрела в потолок.

Потом медленно, очень медленно, как старая, больная, я встала. Подошла к столу. Включила лампу. Свет резанул по глазам.

ГЛАВА 4

---

Я не помню, как вышла из подъезда.

Помню дверь. Тяжёлую, железную. Она всегда закрывалась с грохотом, но я придержала, и она щёлкнула тихо. Как выстрел игрушечный. Как будто я уже не здесь, не совсем.

Двор. Качели пустые. Скамейка, на которой летом сидят бабки, — сейчас никого. Только фонарь жужжит, мигает, и от этого кажется, что мир дёргается. Как плёнка в старом кино.

Я пошла.

Куда — я знала. Но не думала об этом. Нельзя думать — если начнёшь думать, то остановишься. А останавливаться нельзя.

Ноги сами несли. Кеды старые, разношенные — папины когда-то были, потом мои. Подошва стёрта, но идти можно.

Я шла и смотрела под ноги. Асфальт. Трещины. Жвачка прилипла, серая от времени. Окурок. Ещё окурок. Лужа — обошла.

Потом подняла голову и увидела людей.

Они шли навстречу. Парень с девушкой, обнявшись. Девушка смеялась чему-то, парень ей вторил. Они прошли мимо, и девушка посмотрела на меня. Странно посмотрела. И парень тоже.

Я отвернулась. Пошла дальше.

Потом мужик. Пьяный, наверное. Шатался, курил. Увидел меня — и замер. Смотрел. Открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Просто проводил взглядом.

Я ускорила шаг.

Почему они смотрят? Что со мной не так?

Я провела рукой по лицу. Помада на месте? На месте. Волосы? Не знаю, не смотрела. Одежда? Куртка надета, кеды на ногах. Всё нормально.

Но они смотрят.

Я дошла до проспекта. Здесь всегда людно, даже ночью. Белые ночи — народ гуляет. Компании, парочки, просто шатающиеся.

Я вышла из арки и остановилась.

На меня смотрели.

Все.

Не то чтобы прямо пялились — но оборачивались. Провожали взглядами. Кто-то шептался. Девушка в компании ткнула подругу локтем и кивнула в мою сторону.

Я посмотрела на себя.

Куртка. Старая, чёрная, на молнии. Обычная.

Кеды. Стоптанные, но кеды как кеды.

А ниже...

Я опустила глаза.

Пижамные штаны.

Серые, в мелкий цветочек. Тёплые, флисовые. Те, в которых я лежала, когда он... когда он трогал. Я в них из комнаты вышла. Не переоделась. Даже не подумала.

Я стою посреди ночного Питера в пижамных штанах.

И тут до меня дошло.

Они смотрят не потому, что узнали. Не потому, что я особенная. Они смотрят, потому что я — ненормальная. Девушка ночью в пижаме. Либо пьяная, либо дура, либо... либо то, что я есть на самом деле.

Я хотела провалиться сквозь землю.

Но земля не проваливалась. Я стояла. Люди шли. Фонари горели.

И я пошла дальше.

Потому что какая разница? В чём встречать смерть — в пижаме или в платье? Мёртвым всё равно. А мне уже почти всё равно.

Я шла по Невскому. Сначала быстро, потом медленнее. Ноги гудели. Я не знала, сколько прошла. Может, час. Может, два.

Потом свернула куда-то. В переулки. Там тише. Фонарей меньше. Людей почти нет.

Я шла и вспоминала.

Как папа учил меня кататься на велосипеде. Мне было лет семь. Я упала, разбила коленку, ревела. Он посадил меня на лавочку, достал платок (у него всегда был чистый платок в кармане), вытер слёзы и сказал: «Ничего, доча. Упадёшь сто раз — на сто первый поедешь. Главное — вставать».

Я вставала. Сто раз. Тысячу. А сейчас не могу.

Как папа читал мне на ночь. «Маленького принца». Я не понимала тогда, почему принц улетел. Папа объяснял: «Он полюбил розу. А когда любишь — ты в ответе за того, кого приручил». Я думала, это про меня. Что он меня приручил и теперь отвечает.

А он умер.

И никто за меня не отвечает.

Я остановилась у какого-то дома. Красивого, старого, питерского. Смотреть на него было легче, чем думать.

Потом пошла дальше.

В голове крутилось: где я захочу, сколько захочу, когда захочу. Эти слова въелись в мозг, как грязь под ногти. Не отскрести.

Я попыталась представить завтра. Утро. Мать найдёт записку. Что она сделает? Заплачет? Удивится? Или просто скажет: «Опять проблемы»?

Отчим. Он прочитает записку и поймёт. Или сделает вид, что не понял. Будет сидеть за завтраком, пить кофе, как ни в чём не бывало.

А меня не будет.

Я не знаю, есть ли там что-то. После. Папа говорил, что есть. Бабушка говорила, что нет. В школе говорили, что душа бессмертна. Отчим говорил, что все байки для дураков.

Я не знаю.

Но если есть — я хочу к папе. Если нет — я хочу просто не быть.

Я вышла к набережной.

Нева. Тёмная, спокойная. Вода блестела в свете фонарей. Мост разведён — крылья в небо, как будто город молится.

Красиво.

Я постояла, глядя на воду. Прыгнуть в неё — тоже вариант. Быстрый. Наверное, больно, но быстро.

Но я хотела на крышу.

Там, где высоко. Где ветер. Где видно всё.

Я пошла дальше.

Улица, ещё улица, арка, двор. Я знала это место. Мы с папой когда-то гуляли здесь. Он говорил: «Смотри, Алиса, какие дома. В каждом — своя жизнь. Кто-то любит, кто-то ненавидит, кто-то умирает. А город стоит и смотрит».

Город смотрел.

Я зашла в подъезд. Дверь была открыта — в Питере вечно открыто. Лифт старый, с железной решёткой. Я не стала вызывать. Пошла пешком.

Ступени. Много. Я сбилась со счёта на шестом этаже. Ноги гудели, в боку кололо. Но я шла.

Выше. Выше. Ещё выше.

Последняя дверь на лестницу. Железная, ржавая. Я толкнула — она поддалась.

Выход на крышу.

Я вышла.

Ветер ударил сразу. Сильный, холодный. Он рвал волосы, забирался под куртку, леденил спину. Но мне было всё равно.

Я подошла к краю.

Город лежал внизу. Огни. Тысячи огней. Машины ползли, как жуки. Люди — точки. Никто не смотрит вверх. Никто не видит меня.

Я смотрела вниз.

Высоко. Очень высоко.

Если шагнуть — будешь лететь несколько секунд. Целую вечность. Успеешь подумать: «А зря я, наверное». Или не успеешь.

Я стояла на краю.

В пижамных штанах. С красными губами. С пустотой внутри.

Ветер выл.

Я закрыла глаза.

— Красиво отсюда, да?

Я вздрогнула. Резко обернулась.

ГЛАВА 6

---

Проснулась я от боли.

Она была везде. В спине — как будто кожу содрали и посыпали солью. В ногах — синяки горели синим пламенем. Попа — отдельная история. Лежать на спине нельзя, на животе тоже больно, на боку — давит на рёбра, которые тоже досталось.

Я села. Медленно, очень медленно. Каждое движение отдавалось во всём теле.

Комната. Моя. Серая, маленькая. Стол, стул, кровать. На стене — старые обои в цветочек. Мать хотела переклеить, но всё руки не доходят. И хорошо. Цветочки — единственное, что здесь напоминает о детстве.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала смотрела чужая девушка. Бледная, с синяками под глазами. Волосы спутанные. На скуле — красное пятно. Не помада. След от удара.

Я разделась. Медленно, морщась от боли. Повернулась к зеркалу спиной.

Спина была полосатой. Красные, синие, фиолетовые полосы — следы ремня. Кое-где запеклась кровь. Попа — вообще кошмар. Чёрно-синяя, как будто я на ней сидела на углях.

Я смотрела на себя и не понимала: это я? Это моё тело? Как будто чужое. Как будто не моё.

— Алиса!

Голос матери из коридора. Резкий, как удар.

Я вздрогнула. Сердце заколотилось.

— Алиса, вставай! Завтрак!

— Иду, — сказала я. Голос хриплый, севший от криков.

Я оделась. Выбрала самую мягкую футболку, самую свободную кофту, чтобы не касалось тела. Джинсы натирали, но терпимо.

В коридоре я остановилась. Вспомнила вчерашнее. Как лежала на этом полу. Как блевала. Как тёрла.

Пол блестел. Я хорошо вымыла.

На кухне мать накрывала завтрак. Яичница, тосты, кофе. Как всегда. Как будто ничего не было.

— Садись, — сказала она, не глядя на меня.

Я села. Аккуратно, на самый краешек стула. Боль прострелила спину, но я не показала.

Отчим уже сидел за столом. Читал новости в телефоне, пил кофе. Когда я вошла, поднял глаза. Посмотрел. Долго. На лицо, на шею, ниже. Улыбнулся чуть-чуть.

Я опустила глаза в тарелку.

— Ешь, — сказала мать. — Сегодня сидишь дома. Уроки будешь делать. Я позвоню учителям, возьмёшь задания.

— Хорошо.

— И чтобы порядок в комнате был. Я проверю.

— Хорошо.

Я ела. Яичница казалась картоном. Кофе горчил. Я глотала и не чувствовала вкуса.

Отчим встал. Подошёл к кофеварке. Проходя мимо, положил руку мне на плечо. На секунду. Сжал пальцы.

— Поправляйся, — сказал он. И вышел.

Я замерла. Его пальцы оставили на плече горячий след. Как клеймо.

Мать не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

— Помоешь посуду, — сказала она. — И за уроки.

— Хорошо.

Она ушла в свою комнату.

Я осталась одна.

Сидела за столом и смотрела в одну точку. В голове пусто. Только одно: он трогал. Только что. При маме. И ей всё равно.

---

День тянулся бесконечно.

Я делала уроки. Писала, читала, решала. Рука двигалась, глаза смотрели, мозг работал. А внутри — тишина. Мёртвая тишина.

Иногда я вставала и подходила к зеркалу. Смотрела на синяки. Они менялись — темнели, расползались, как чернила по бумаге.

Я пробовала их замазать. Тональный крем. Мамин, дорогой. Она не узнает, если чуть-чуть. Я нанесла на скулу — вроде помогло. Синяк стал бледнее, почти незаметный.

Хорошо. Значит, можно выходить.

Выходить.

Я вспомнила крышу. Ветер. Его голос: «Если что — я там часто бываю».

Руслан.

Я не знала о нём ничего. Только имя. Только что из детдома. Только что руки в татуировках. И что он не дал мне прыгнуть.

Я хотела его увидеть.

Не потому, что влюбилась. Нет. Я вообще не думала о любви. Мне казалось, это не для меня. Но с ним было... спокойно. Он не лез, не жалел, не уговаривал. Он просто сидел рядом. И этого было достаточно.

— Алиса!

Я вздрогнула.

— Иди обедать!

Я пошла.

Обед прошёл так же, как завтрак. Мать говорила о каких-то своих делах. Отчим кивал. Я молчала. Под столом его нога касалась моей. Я убрала ногу — он подвинулся ближе.

Я сжалась. Ела. Смотрела в тарелку.

После обеда мать ушла в магазин. Отчим остался.

Я пошла в свою комнату. Закрыла дверь. Села на кровать, прислушалась.

Тишина.

Потом шаги. По коридору. Остановились у моей двери.

Я замерла.

Ручка дёрнулась. Закрыто.

— Алиса, открой.

Голос отчима. Спокойный, ровный.

Я молчала.

— Открой, я сказал.

— Я переодеваюсь, — сказала я. Голос дрожал.

— Я подожду.

Я сидела и смотрела на дверь. Ручка дёргалась. Потом перестала.

Я выдохнула.

Прошло минут пять. Я думала, он ушёл. Подошла к двери, прислушалась.

Дыхание. С той стороны.

Он стоял. Ждал.

— Алиса, — сказал он тихо, через дверь. — Ты же понимаешь, что рано или поздно откроешь. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Я терпеливый.

Я молчала.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: мамы нет. А я здесь. И мне скучно.

Я зажала рот рукой. Чтобы не закричать.

— Ладно, — сказал он. — Иди гуляй пока. Я подожду.

Шаги. Удалились.

Я сползла по двери на пол. Сидела, обхватив колени, и тряслась.

---

Вечером мать вернулась. С пакетами. Довольная.

— Алиса! Иди посмотри!

Я вышла. На диване лежали платья. Два. Одно синее, другое бордовое. Красивые, дорогие.

— Примерь, — сказала мать.

— Зачем?