Алиса в Пряничном Домике

Глава 1

Утро начиналось всегда одинаково: сосед сверху просыпался от звонка будильника, выставленного на половину седьмого. Телефон пиликал пошлую мелодию, сосед невнятно ругался, ворочался в скрипучей постели. Алиса зажмуривалась, делала вид, что не слышит, но было поздно: сон уже не возвращался. Самой ей нужно было вставать на полчаса позже. Проклятый сосед! Вообще-то он был милейшим человеком: всегда здоровался и придерживал тяжёлую подъездную дверь, галантно пропуская Алису вперёд. Но как же она ненавидела его по утрам! Алиса вздыхала, накрывала голову подушкой и натягивала сверху толстое ватное одеяло.

Соседские пятки гулко ударялись о паркет. Тяжёлой лягушачьей походкой сосед шлёпал в ванную. Гудел кран, шумела вода. За окном тарахтел мотор: кто-то прогревал машину и закуривал дешёвую, невыносимо вонючую сигарету. Дым просачивался сквозь старый пластиковый стеклопакет, неприятно щекотал ноздри.

В съёмной квартире, куда они с Кириллом переехали всего полгода назад, всё было тонко и непрочно. Чужая жизнь настырно проникала сквозь всевозможные щели и стены. Но Алиса привыкла. Почти. Она утешала себя: это всё временно. «Мы работаем над этим, — думала она. — Нужно лишь немного потерпеть, потом всё устроится».

Когда становилось совсем невмоготу, она открывала банковское приложение и любовалась на сумму, медленно, но неуклонно растущую каждый месяц. Деньги копились на светлое будущее. В том будущем они с Кириллом уже были официальной семьёй. Алиса непременно возьмёт его фамилию. Пусть обычай был и архаичный, не в ногу с современной феминистической повесткой, зато приятно щекотал воображение. К тому же банальная «Разуваева» никуда не годится. Вертинская же звучало аристократично, поэтично.

Так Алиса настраивала себя на позитивный лад. Она довольно щурилась, выбиралась из тёплой постели, стараясь не разбудить самого Вертинского, мирно сопевшего рядом. Она всегда вставала первой: шла на кухню, на скорую руку готовила завтрак. Кирилл любил понежиться в постели, и Алиса никогда не мешала. Жалко было будить: во сне мужчина был похож на большого ребёнка. Он подтыкал кулачок под щёку, капризно выпячивал нижнюю губу, причмокивал и хмурил густые чёрные брови, будто ему неизменно снилось что-то гадкое или скучное. Алисино сердце переполнялось тихой нежностью. Она аккуратно укрывала одеялом босую ногу будущего мужа, выпроставшуюся наружу. Он шевелил пальцами и недовольно мычал во сне.

Сунув ноги в розовые тапочки и закутавшись в пушистый халат — батареи едва грели, а октябрьские петербургские утра были уже по-зимнему промозглыми и неуютными, — Алиса замешивала тесто на блинчики и продолжала мечтать. Мечты её были простыми и привычными, будто любимая, но слегка заезженная пластинка.

Они поженятся. Свадьба будет скромная — может, даже без белого платья и фаты. К чему эта мишура? Купят машину — непременно семейный внедорожник, чтобы возить детей в школу и на кружки, а заодно затариваться в супермаркетах на неделю вперёд. Почему на неделю? Потому что жить они будут в собственном доме, где-нибудь в Ленинградской области. Рядом будет сосновый бор — и никаких больше чёртовых соседей над головой. Дети будут играть в саду. И ещё нужно завести собаку. И кошку. Две кошки!

«Приглашу маму в гости, — думала Алиса. — Природа здесь мрачная. Ей непременно понравится».

Стопку свежепожаренных блинчиков она накрывала салфеткой, чтобы не заветрились, и ставила в центр стола. Кирилл всё-таки был мужчиной: многие вещи он не мог найти, даже если они лежали прямо у него под носом. Алиса гордилась тем, что её парень в некотором роде был классическим пещерным человеком, как во всех тех забавных видео, что девушки постили в соцсетях. Мужики там не могли найти кетчуп в холодильнике или собственные трусы, которые мистическим образом исчезали в шкафу после стирки и сушки.

— Это неандертальские гены, — смеялась Алиса. — Был бы в холодильнике саблезубый тигр, ты бы его непременно заметил!

— Вечно ты кладёшь вещи не на свои места, — обижался Кирилл. — Если бы не ты, я бы ничего не терял.

— Тогда следующая стирка на тебе, — дулась она в ответ.

Кирилл мрачно сопел, что-то бубнил про женскую дерзость, отчего Алиса обижалась ещё сильнее. Увидев её расстроенное лицо, Кирилл, наконец, менял гнев на милость, обнимал, шептал на ушко что-то неразборчиво-примирительное. Алиса забывала обо всём в его надёжных, сильных руках. В конце концов, что значили какие-то носки и кетчупы, когда они были вместе — вдвоём против всего мира, против шумных соседей, против промозглой питерской осени?

В восемь она уже была на улице, торопясь к метро. Пока семейный паркетник ещё не был куплен, приходилось пользоваться общественным транспортом. Впрочем, Алиса не унывала: маленькие радости поджидали везде — даже в вагоне метро, переполненном унылыми, озабоченными людьми. Она надевала наушники, включала музыку и разглядывала лица попутчиков, гадая, куда они направляются.

Вот этот насупленный мужик с квадратной, выпяченной челюстью — наверное, прораб. Едет на стройку, чтобы разнести своих рабочих в пух и прах. Эта женщина с кислой миной, должно быть, бухгалтер: морщинка на лбу у неё оттого, что дебет с кредитом упрямо не сходятся. Юноша с мечтательным выражением на бледном, прыщавом лице — наверняка студент филфака. Сегодня он пишет эссе о вечной любви Петрарки, а завтра роняет слёзы на свой диплом: «Куда же пойти работать?»

Алиса чувствовала щемящую, пронзительную жалость ко всем этим людям — и к себе тоже. Почему они должны набиваться, как сардины в банку, в душный вагон и ехать навстречу проблемам, которые в сущности никак не связаны с настоящей жизнью — где-нибудь в домике с детишками, большой собакой и двумя кошками, рядом с сосновым бором? Жалко! Как много времени уходит впустую.

В офисе её ждала привычная суета: письма, звонки, коллеги с дурацкими вопросами, обед с Полиной и Олей, двумя главными сплетницами отдела дизайна. Алиса работала в крупной фирме, занимавшейся рекламой. Её должность не была ни действительно престижной, ни совсем скучной: наружный дизайн, полиграфия, иногда контент для сайта и рекламные баннеры для интернет-кампаний. Она относилась к делу добросовестно, хотя иногда мечтала о большем — хотелось стать начальницей всего отдела.

Глава 2

Алису разбудил запах — резкий, с примесью йода, хлорки и чего-то металлического. Она с трудом пошевелила рукой: из вены торчала игла, к капельнице тянулась прозрачная трубка. Какой-то прибор едва слышно попискивал в изголовье.

Во рту было сухо, будто в пустыне Сахара. Почему-то в памяти всплыли картинки из старых журналов «Вокруг света», которые Алисина бабушка хранила на дачном чердаке: жёлтые волны дюн, яркое солнце над горизонтом, вереница верблюдов, бредущая по песку. Алиса попыталась вдохнуть глубже — и тут же поморщилась: резкая боль пронзила низ живота.

Вошла медсестра — крепкая женщина в синем халате, с усталым лицом. Она проверила капельницу, поправила простыню.

— Проснулись? Хорошо. Всё позади, операция прошла успешно. Не волнуйтесь, отдыхайте. Скоро вас переведут в общую палату.

— Какая… Операция? — хриплым шёпотом спросила Алиса. — Что… Где?..

— У вас случился разрыв кисты яичника, — сказала медсестра равнодушно. — Внутреннее кровотечение, состояние было опасное. Вас привезли без сознания, сразу на стол отправили.

Слова не сразу дошли до сознания, словно речь шла о чём-то, что не имело к Алисе ни малейшего отношения. Алиса с усилием повернула голову, словно надеясь увидеть ту самую несчастную пациентку, с которой всё это произошло на самом деле. Но соседние койки были пусты.

— Я… Я не понимаю, — просипела Алиса, но медсестра уже исчезла за приоткрытой дверью.

Алиса осталась одна в полутёмной палате. «Разрыв… Кровотечение… Операция». Она изо всех сил зажмурилась — и перед глазами вспыхнула чёткая, будто кинематографическая картинка: она лежит, беззащитная и жалкая, на холодном столе под ослепительным светом операционных ламп. Врачи в зелёных халатах склонились над её телом, в котором что-то предательски сломалось, повредилось, отказало. Подвело хозяйку. Они орудовали непонятными блестящими инструментами, старались починить её, будто она была неисправным автомобилем, который покашлял мотором, почихал и, наконец, наотрез отказался ехать.

По вискам покатились тяжёлые, холодные слёзы обиды и отчаяния. Быстро утомившись плакать, Алиса уснула.

Ей приснился странный, но умиротворяющий сон. Она шла по знакомой тропинке к их старому дачному домику. Вместо промозглого питерского октября во сне царило яркое, сочное лето. Траву никто не скосил, и она была Алисе по колено. На одной из травинок сидел огромный, мультяшный кузнечик и косился на неё фасетчатым глазом. Когда Алиса подошла ближе, насекомое одним длинным прыжком исчезло в зарослях.

Она шагала и шагала, а тропинка всё никак не кончалась. Знакомый домик впереди манил обещанием давно забытого, но сейчас такого знакомого уюта. «Как я могла забыть всё это?!» — разозлилась на себя Алиса. Сейчас она откроет калитку, обойдёт груду дров под навесом, минует свои старые верёвочные качели и войдёт в дом.

Дома ждёт её бабуля. Чай уже заварен и разлит по кружкам. Алисина — со сколом на позолоченном ободке и причудливо изогнутой ручкой. Бабуля улыбнётся и придвинет ближе блюдечко с вишнёвым вареньем. Алиса сядет на скрипучий деревянный стул с расшатанной спинкой, улыбнётся в ответ — и всё будет так хорошо, как бывает только в детстве, в середине жаркого, безоблачного лета.

Она прибавила шагу. Домик как будто стал ближе. В траве стрекотал хор насекомых, всё громче и громче, заглушая все лишние мысли. Дверь приоткрылась, и на крыльце показалась невысокая старушка, не по погоде укутанная в серую вязаную шаль с кисточками на концах. Но это была не бабуля. Незнакомая женщина приветливо махнула рукой, приглашая Алису войти. Солнце било прямо в глаза, и Алиса никак не могла разглядеть её лица.

Кузнечики надсадно стрекотали, звук в ушах нарастал, пока не превратился в невыносимый звон. Не в силах больше терпеть назойливый шум, Алиса снова проснулась.

Теперь она была уже в другой палате, на постели у самого окна. За стеклом натужно урчал наружный блок кондиционера. «Вот и мои кузнечики», — вяло подумала Алиса, не совсем понимая, что имеет в виду.

Две другие кровати в палате были заняты: совсем молоденькая девушка, не отрываясь, скроллила ленту в телефоне; пожилая женщина дремала, тихонько посапывая. Ещё одна койка пустовала. Не зная, чем себя занять, Алиса уставилась в пожелтевший потолок.

Через бесконечно долгое время в палату вошёл врач — невысокий пожилой мужчина в голубой медицинской маске. За ним тянулась целая свита студентов, строчащих что-то в блокнотах. Алиса тщетно пыталась разглядеть выражение его лица: над маской виднелись только кустистые седые брови и серые глаза, обрамлённые сеточкой морщин. Улыбается он или хмурится, понять было невозможно.

Доктор бегло осмотрел двух других пациенток, довольно покивал. Студенты за его спиной оживлённо перешёптывались, продолжая писать. Они подошли к Алисе. Ей и самой хотелось узнать, на что похоже её тело после операции. Но она чувствовала такую огромную усталость, что не хотела лишний раз шевелиться.

Врач откинул простыню, и она осторожно покосилась вниз: из марлевой повязки на животе торчала пластиковая трубка, по которой неспешно струилась жидкость бурого цвета. Содрогнувшись, Алиса отвела глаза.

— Здесь болит? — доктор осторожно надавил рядом с повязкой.

— Немного… Скажите, что со мной случилось?

Доктор принялся объяснять про кисту, внутреннее кровоизлияние, потерю крови: счёт шёл на минуты, нам пришлось удалить — и так далее, и тому подобное. Алиса слушала, теряя терпение, потом задала самый важный вопрос:

— Я смогу иметь детей? Или я теперь… Неполноценная?

— Ох, неполноценная… — доктор пожал плечами. — Не употребляйте таких слов. Второй яичник у вас остался, хотя и с ним есть некоторые проблемы. Эндометриоз, кисты, вероятно, плохая наследственность… Уже видны изменения. Вам нужно будет проконсультироваться с вашим лечащим врачом, обсудить дальнейшие действия.

— Спасибо, — потерянно пролепетала Алиса.

— Главное, что вы остались живы, — доктор нахмурился, и его брови съехались в одну сплошную мохнатую гусеницу. — Всё могло закончиться куда хуже.

Глава 3

Алису выписали на день раньше, чем она ожидала. Врач сказал, что держать её больше смысла нет: швы затягивались, анализы были хорошими. Алиса и сама чувствовала себя неплохо — физически. А вот образовавшуюся внутри чёрную дыру, в которую, словно в трубу пылесоса, всасывались все чувства и эмоции, она старалась не замечать вовсе.

«Берегите себя, никаких нагрузок, обязательно запишитесь к специалисту на осмотр. И постарайтесь не нервничать», — доктор, шевеля бровями-гусеницами, улыбнулся Алисе на выписке. Она кивнула в ответ, стараясь не засмеяться и не заплакать одновременно: не нервничать? Слова доктора были как подорожник, прилепленный к зияющей кровоточащей ране.

Собирая вещи, она ощущала себя чужой в собственном теле. С удивлением Алиса смотрела на свои руки с облупившимся за время в больнице маникюром. Они двигались будто сами собой, без её участия, аккуратно складывая одежду в спортивную сумку, с которой Алиса обычно ходила в спортзал. В ближайшее время тренировки ей не грозили: врач сказал, что полное заживление займёт не меньше пары месяцев. Алису это совершенно не заботило.

Из больничной тумбочки она переложила в боковой карман сумки ключ. На связке болтался потёртый пластмассовый пикачу, когда-то ярко-жёлтый, а теперь напоминавший цветом содержимое детского подгузника. Это был ключ от новой квартиры. Ключ в новую жизнь — совсем не похожую на вчерашние мечты.

В интернете Алиса нашла совсем невзрачную, но недорогую однушку — гораздо ближе к офису, чем прежнее жильё. Теперь не нужно было учитывать интересы Кирилла, который работал на другом конце города. Алиса упросила Полину посмотреть квартиру, пообщаться с риелтором, и та охотно согласилась: любопытство и желание помочь коллеге смешались в ней в идеальной пропорции. Когда Полина принесла ключ, Алиса собрала все остатки душевных сил, чтобы не выдать подробностей, которые подруга выпытывала с профессионализмом закалённого инквизитора.

— Всё хорошо, — сказала Алиса. — Просто хочу тратить меньше времени на дорогу. После операции это важно. Совсем не хочется трястись в метро лишние два часа каждый день.

— А как же твой будущий муж? — Полина наморщила нос, словно гончая, напавшая на свежий след. — Как вы поместитесь в однушке?

— По работе уезжает куда-то на Урал.

— Надолго?

— Минимум на полгода, — отчаянно врала Алиса. — Как вернётся, тогда уж и решим, как дальше быть.

— Понимаю. Тогда да, в этом есть резон, — Полина, конечно, не поверила, но отстала.

Старая квартира встретила её привычными запахами — сырости, старых обоев и восточных благовоний, которые Алиса иногда поджигала, чтобы перебить вонь жареной рыбы или чеснока, просачивавшуюся от соседей. К этому букету примешивался затхлый сигаретный дым: Кирилл, воспользовавшись её отсутствием, снова начал курить дома.

На вешалке болталось его нелюбимое, клетчатое пальто. Кроссовки и ботинки грудой валялись у обувной полки. В кухонной раковине высилась пизанская башня немытой посуды, опасно накренившаяся вбок.

Алиса вздохнула, переступила через обувную кучу, не разуваясь прошла в спальню. Открыв шкаф, достала с нижней полки чемодан: весёленький, глянцево-розовый, купленный когда-то специально для поездки в Турцию. Поездки так и не случилось — всё откладывали.

Алиса стала бросать вещи в чемодан. Платья, джинсы, футболки. Косметичку, набитую дешёвой ерундой, купленной по скидкам — на такие излишества ей всегда было жалко денег. Любимую пижамку с единорогами, скачущими по радуге. Всё, что составляло её маленькую жизнь.

Внутри было пусто. Чёрная дыра внутри работала безотказно: она пожирала не только мечты и надежды, но и любые эмоции. Она сжирала вообще всё: не осталось ни сожалений, ни сомнений, ни печали. Только ровное, тяжёлое чувство: так надо. Алиса повторяла про себя уродливую мантру: «Я сломалась. Я бракованная. Никому не нужна. Не хочу мешать. Не стану мешать. Я уйду. Просто уйду».

Звякнул ключ в замке. Алиса вздрогнула и быстро глянула на настенные часы: половина четвёртого. Кирилл не должен был вернуться так рано, в середине рабочего дня.

— Да, пап, я дома, — раздался его голос из прихожей. — Нет, только завтра должны выписать. Ну и что?! Не могу я туда каждый день ходить. Что мне там делать? Она лежит, молчит, в окно смотрит… Пап, я что, грёбаный психиатр? Нет, я так тоже не могу!

Алиса застыла, не в силах пошевелиться. Платье, которое она держала в руках, соскользнуло на пол и упало к её ногам пёстрой тряпкой с цветочным узором. Её единственное приличное платье — для редких походов в ресторан.

Они с Кириллом выбирались туда, если ему перепадали бонусы или премия. Алиса никогда не любила эти походы: ненавидела ждать заказ сорок минут и с трепетом коситься на цены в меню. За одну баранью вырезку, которую Кирилл так обожал, она могла бы купить продуктов в ближайшем супермаркете на неделю, а то и больше!

Но больше всего Алиса ненавидела официозную, леденящую кровь атмосферу мест «для приличных людей». Мрамор, хрусталь, зеркала. Разряженные в пух и прах официанты. Огромные уборные, больше её несчастной съёмной квартиры. Ах, определённо она была лишней на этом празднике жизни! Алиса ощущала себя настоящей дурнушкой, золушкой среди женщин в платьях от кутюр и мужчин в галстуках стоимостью в целую её зарплату.

Однако Кирилл любил, как он выражался, «выйти в люди, показать себя», и Алиса послушно изображала радость и счастье, нервно одёргивая подол своего скромного платьица из «Зары», стараясь не перепутать десертную вилку с вилкой для рыбы. Что ж, ничего этого больше не будет! Алиса мрачно улыбнулась.

— Понимаешь, пап, я слишком молод, чтобы связывать жизнь с девушкой, у которой такие проблемы… Ей ведь всего двадцать восемь! Или двадцать девять?.. Да, я понимаю, звучит цинично, но в чём разница между циником и реалистом?

Кирилл замолчал, прислушиваясь к отцовским аргументам. Алиса встречала будущего свёкра всего пару раз — он жил в Москве, да и был вечно чем-то занят. Но он показался ей не сухарём, а человеком неплохим, даже приятным. Видимо, и сейчас он пытался встать на её сторону.

Глава 4

Сон был всё тот же — во сне Алиса вспоминала, что оказывалась здесь почти каждую больничную ночь. Но стоило ей проснуться, и сновидение испарялось без следа, оставляя лишь смутное ощущение чего-то трогательного, давно утраченного, но всё ещё милого сердцу.

Впереди маячил дачный домик: выгоревшие на солнце доски, узкое крыльцо, выкрашенное в жёлтый и зелёный, кружевная занавеска в крошечном окошке. Снова Алиса пошла по бесконечной тропинке вперёд. Трава нежно щекотала колени. Насекомые скрипели и трещали во все лады, словно слетевший с катушек оркестр. В носу першило от запаха сухой глины. Когда распределяли земельные участки, дедуля не подсуетился вовремя и получил один из худших: угловой, со скудной, неплодородной почвой, на которой упрямо отказывались цвести и плодоносить капризные яблони-шафраны.

На крыльце сидела старушка в серой шали с кисточками. На ступеньке ниже развалился дымчатый кот с пушистым, будто беличьим, хвостом. Старушка погладила кота и помахала Алисе. Та сощурилась, вглядываясь против солнца, но так и не смогла разглядеть её лица.

— Лиска! — крикнула старушка. — Скорее! Заждалась я уже!

Алиса вздрогнула, споткнулась о вывороченный из тропинки ком земли. Лиской её звали только дома — мама да бабушка, пока та была жива.

Бабушка умерла, когда Алиса уехала в Петербург, в самый разгар вступительных экзаменов. Алиса собиралась бросить всё и поехать в родной город, на похороны, но мама отговорила: справится и без неё, экзамены важнее. Бабушка и сама бы не хотела, чтобы внучка из-за неё упустила университет, о котором та мечтала с девятого класса. С тех пор чувство вины корявой шипастой веткой застряло в совести; она старалась эту ветку не раскачивать и бабушку не вспоминать.

Было это нелегко. Из всех близких только бабушка действительно заботилась об Алисе и переживала за неё. Дедуля пропадал в шахматном клубе, ездил со старыми друзьями то на рыбалку, то по грибы. Мама рисовала и горевала. Потому со всеми своими бедами Алиса бежала именно к бабушке: первая школьная любовь (Саша Анурин с первой парты), первая двойка (по физкультуре), первое предательство (лучшая подруга не пришла на день рождения — пошла гулять с тем самым Сашей).

Бабушка всегда выслушивала Алису. Советов не давала, но обещала: всё пройдёт. И всё действительно проходило. Прошла и печаль, и тоска по бабуле. Алиса даже перестала плакать навзрыд, когда смотрела трогательные семейные комедии, где герои находили утешение в объятиях всепрощающей и понимающей матери — на месте матери она неизменно представляла бабушку.

Только чувство вины никуда не исчезало. Алиса отчаянно ненавидела себя за то, что ба была с ней во все самые тяжёлые моменты, а сама она оказалась так далеко в последние дни её жизни. Если бы только можно было повернуть время вспять!

Тропинка неожиданно кончилась. Алиса толкнула ладонями шершавую перекладину скрипучей калитки. Обошла груду дров под навесом, мельком взглянула на верёвочные качели у компостной кучи. Сколько лет прошло с тех пор, как она беззаботно распевала песенки из «Трёх мушкетёров», взлетая над ароматными прелыми листьями, разлетавшимися во все стороны, когда она отталкивалась ногами от земли.

Старушка похлопала по ступеньке, и Алиса осторожно присела рядом. Не заживший ещё шов на животе прострелило болью. Кот поднял умную, усатую голову и посмотрел на неё так, словно знал про Алису всё, и ей нечем было его удивить. Она робко улыбнулась коту и украдкой скосила глаза на старушку.

Лицо её было незнакомо Алисе; это было лицо женщины, прожившей долгую, интересную жизнь и теперь, как и её кот, знавшей о людях всё, что только можно узнать. Делиться этим знанием старушка, впрочем, не спешила, и оттого на лице её застыла хитроватая гримаска человека, который хранит очень интересный секрет.

Старушка улыбнулась Алисе:

— Ну что, Лиска? Позабыла дорогу домой?

— Мне нельзя сюда, — ответила она почему-то шёпотом.

— Отчего же? — старушка полюбовалась на свой аккуратный маникюр цвета свежей тыквы, и Алиса устыдилась собственных ногтей, обгрызенных в больнице до мяса.

— Я уже взрослая… У меня должен быть свой дом. Я…

— Хорошо, что взрослая, — невежливо перебила её старушка. — Взрослая, а такая глупая!

— Почему это? — обиделась Алиса.

— Была бы умная, сразу дорогу вспомнила. А ты сколько по тропинке шла? Эх, Лиска! — ласково сказала женщина.

Внутри Алисы словно лопнул шарик с тёплой водой: её окатило нежностью от этого «Лиска». Так называла её мама, в те редкие моменты, когда дочери перепадало немного внимания. Когда мама распутывала колтуны в девчачьих волосах, когда стирала слёзы с Алисиного лица уголком запачканного краской халата. Когда отвлекалась от холста и, подслеповато щурясь, просила дочь не шуметь — ещё пять минут, потом всё, обещаю. Конечно же, никакого потом не наступало — но Алиса не обижалась. Она хранила эти воспоминания в шкатулочке памяти, будто редкие сокровища. И вот незнакомая женщина будто открыла пыльную шкатулку и извлекла драгоценности на свет.

— Вот, — старушка кивнула, будто самая важная часть задачи была решена. — Не такая уж ты и дурочка. Только гордости в тебе много. Да ещё и тогда, когда не к месту.

— А когда к месту? — не поняла Алиса.

— Когда себя отдаёшь, а в ответ ничего не получаешь. Когда на тебя смотрят, а саму тебя не видят. А ты про гордость вспомнила, только когда поздно уже было, — сказала старушка и добавила уже совсем по-бабьи, озабоченно: — Пора домой, завтракать. Ты посмотри, какая бледная. Ох, беда-беда!

Алиса невольно улыбнулась: так смешно и неожиданно это прозвучало. Она хотела спросить, кто эта женщина, как её зовут, что она делает в её сне, на её старой даче. Пока Алиса соображала, как половчее задать вопрос и не обидеть старушку, та неожиданно легко поднялась, поправила на плечах вязаную шаль и вошла в дом. Доска под её ногой жалобно хрустнула — и в тот же миг цветное стекло закрутилось в калейдоскопе, и сон рассыпался в мелкие осколки.

Глава 5

Вечерний зал ожидания оказался неожиданно уютным и тёплым. Народу было немного. Двое пожилых мужчин на весь зал спорили о футболе. У окошка кофейни стояла девушка в яркой шапке с ушками и читала что-то в телефоне; её ребёнок в коляске жевал баранку и, не мигая, таращился на электронное табло круглыми тёмными глазами, будто понимал, что там написано. «Какой хорошенький малыш, — подумала Алиса. — Неужели я теперь всегда буду завидовать, глядя на детей?»

В поезд она поднялась медленно, осторожно — двигаться приходилось так, чтобы не напрягать живот. Можно было попросить попутчиков о помощи, но Алиса решила не беспокоить чужих людей: в конце концов, никто ей ничем не обязан. Проводница всё же помогла пристроить чемодан в багажный отсек. В вагоне было жарко и душно; окна запотели тонкой дымкой, и пейзаж за стеклом превратился в дымчатую акварель.

Поезд тронулся, и с первым лёгким рывком в Алисе что-то будто сломалось и рассыпалось в прах — не больно, даже приятно, словно она сняла с плеча тяжёлую, давно натёршую лямку рюкзака. Петербург поплыл назад: тёмные громады привокзальных зданий, силуэты домов, огни шоссе. Начались садовые товарищества — голые деревья, скособоченные домики, скелеты парников на пустых участках.

За садовыми домиками заполосил лес — влажный, мрачный, будто из старой страшной сказки. Будто назло зловещему пейзажу в памяти Алисы мыльными пузырями всплыли самые тёплые, счастливые детские воспоминания: летние каникулы на даче у бабушки и дедушки. Дед не мог сидеть сложа руки и вечно чинил то крышу, то калитку. Бабушка резала пахучий укропный салат, собирала крыжовник для варенья, поливала грядки. Иногда приезжала мама: ставила на стол баночку с водой, коробку красок, доставала куцые беличьи кисточки, прикалывала листы бумаги прямо к столешнице. Алиса, привычно устроившись на ступеньке, зачарованно смотрела, как под кистью рождаются тени — и из теней, будто по волшебству, проступает свет.

Она вспомнила, как записалась в художественный кружок и спустя неделю принесла домой корявый натюрморт, которым страшно гордилась — яблоко и кувшин. Мама покрутила рисунок в руках, рассеянно улыбнулась: «Тень у кувшина не там — видишь? Но ты молодец, что не побоялась серого. Обычно дети в твоём возрасте любят яркие, открытые цвета». Мама пустилась в пространные объяснения о смешении оттенков, но Алиса уже не слушала — совершенно счастливая, оглушённая похвалой. Это «не побоялась серого» стало для неё дороже, чем сотня добрых слов от учителя в художке.

Вспомнился и отец — смутно, будто через закопчённое стекло. Кажется, он любил Алису: возвращаясь с работы, непременно приносил ей в кармане подтаявший кокосовый батончик. Мама обожала отца, была без ума от него: высокий, красивый, весельчак, душа компании — не мужчина, а мечта. Отец ушёл к маминой лучшей подруге, которая часто бывала у них в гостях и громче всех смеялась над папиными шутками. С тех пор мама уже никогда не была по-настоящему счастливой.

За окном одна станция сменяла другую. По платформам к поезду спешили люди: кто налегке, кто с тяжёлыми сумками, кое-кто — даже с котом в переноске. Кот будто бы напомнил Алисе о чём-то важном, но она так и не смогла сообразить, о чём именно. Она достала телефон, нашла контакт «Мама». Набрала — и тут же сбросила. «Как глупо! Алиса, не будь трусихой». Набрала снова.

— Лиска? — голос мамы был радостным и удивлённым. — Это ты? Давно тебя не слышно! Почему не звонишь?

— Я еду, — сказала Алиса. — Домой. Буду утром.

— Наконец-то, — беззаботно ответила мама. — Жаль, что ты не приехала сегодня. У меня лазанья особенно удалась. Где тебя встретить?

— Не надо, я сама. Я позвоню с вокзала, когда сяду в такси.

— Ты как, Лис? Нормально? Живая? — вдруг встрепенулась мама. — Что-то случилось?

— Живая, — сказала Алиса, криво улыбнувшись. — Расскажу потом.

Вагон мягко покачивало, как детскую колыбель. Под перестук колёс Алиса задремала — и ей ничего не приснилось.

Глава 6

Утро в родном городе пахло иначе, чем в Петербурге. Совсем недалеко от вокзала был ликёро-водочный завод — причудливое здание из красного кирпича, построенное ещё при царе. Поэтому и запах был особенный: будто кто-то нарезал торт со сладкими коньячными коржами. По платформе бродили хмурые сонные таксисты. На ларьке с газетами висело объявление о продаже домашней коптильни.

Такси довезло Алису до знакомого поворота — дальше проехать было нельзя. Алиса потащила за собой чемодан, весело подпрыгивавший на каждой кочке. Улочка вела вниз, к реке. За прошедшие годы здесь будто ничего не изменилось: та же церквушка из белого камня, отчаянно нуждавшаяся в реставрации; те же мусорные баки, возле которых сидела, кажется, всё та же самая чёрная лохматая псина, которая жила здесь десяток лет тому назад. Собака проводила Алису испытующим взглядом, но не тронулась с места.

Мамин дом тоже выглядел по-старому: выкрашенный в грязно-красный, с кованым заборчиком, ржавым почтовым ящиком у крыльца и лысыми кустами шиповника, расползшимися во все стороны. На подоконнике мастерской — привычный натюрморт: банки с кистями, пузатые бутылки и склянки, какие-то недолепленные скульптурки, которые мама начинала и почти никогда не доводила до конца. В окне шевельнулась занавеска. Алиса ощутила одновременно тоску и облегчение. Тоску — потому что возвращение означало поражение, признание проигрыша; и облегчение — потому что можно будет наконец поставить треклятый чемодан в угол, лечь, уткнуться лицом в мамины подушки и не думать больше ни о чём.

Она поднялась на крыльцо и робко постучала.

Мама открыла дверь, вытирая руки о старое полотенце. На кончике её носа красовалось зелёное пятно, на щеке — ярко-розовое. Она уронила полотенце и обняла дочь.

— Лиска, — сказала мама куда-то в Алисину шею.

Потом отстранилась и испытующе оглядела Алису с ног до головы, словно проверяя рисунок на ошибку.

— Исхудала совсем, красавица моя! Голодная?

— Очень, — ответила Алиса, несмело улыбаясь. — Мам, а моя комната свободна?

— Конечно, — мама махнула рукой. — Я там ничего и не трогала. Проходи скорее, не стой на пороге!

Алиса сняла куртку, поставила ботинки у двери и пошла вслед за мамой на кухню. Оттуда пахло чем-то жареным, соблазнительно вкусным — блинчиками или, может быть, даже пирожками.

Мама хлопотала на кухне, словно Алиса никуда вовсе и не уезжала, а просто вернулась с прогулки, промочив ноги. На столе уже стоял заварочный чайник, вазочка с малиновым вареньем, блюдо с тонкой стопкой румяных блинчиков.

— Ешь, дорогая.

Она послушно села, намазала блины вареньем. Мама устроилась напротив, придвинула к себе тарелку, свернула блин рулетиком.

— А неплохо у меня варенье вышло, а? — пробормотала она с набитым ртом.

Алиса вопросительно вскинула бровь: мама всегда была максимально далека от домашних хлопот. Закрутками и компотами, да и вообще всей готовкой, занималась бабушка. Когда её не стало, мама, вечно занятая в своей мастерской, перешла на пельмени и другую заморозку. Во время редких созвонов она порой жаловалась, что в магазине не найти такого варенья, как делала бабуля, — из свежайших ягод, со смородиновыми листьями и каким-то ещё секретным ингредиентом. Мамино варенье? Это было что-то новенькое. Но Алиса не стала задавать вопросов.

Вообще-то она ждала, когда вопросы станет задавать мать. Но их не было. Мама лишь спросила:

— Тебе удобно будет в своей комнате? Как ты позвонила, я там пыль протёрла да кровать застелила. Всё остальное оставила как было.

— Удобно, мам. Спасибо.

— Вот и славненько, — удовлетворённо кивнула мама и, улыбнувшись, добавила: — Честно сказать, я подумывала переехать в твою спальню — вид из окна гораздо лучше, чем в моей. Прямо на реку. Какая красота, когда лёд идёт! Но что-то руки не дошли, да и в своей привычнее…

В матери будто поселилась какая-то новая, незнакомая Алисе отстранённая лёгкость. Она даже говорила иначе, чем раньше, — исчезла её обычная суетливая поспешность; слова больше не наскакивали одно на другое, будто язык не поспевал за умом. Мягкая улыбка то и дело скользила по маминым губам, с самого утра уже аккуратно накрашенным мягкой матовой помадой. Мама не выглядела ни грустной, ни задумчивой — разгладилась даже вечная морщинка на лбу.

— Ты хорошо выглядишь, — осторожно сказала Алиса. — Очень хорошо.

— Спасибо, солнышко, — мама засияла пуще прежнего. — С чего бы мне выглядеть плохо? Зачем? Такой женщине, как я, это не к лицу. Слежу за собой, да и вообще… Я вот… — она запнулась, и в глазах на секунду вспыхнула искорка растерянности, тут же погасла. — Эх, Марфуша, нам ли быть в печали!

Поневоле Алиса рассмеялась.

— Мам, ты что, с кем-то познакомилась?

Мама густо покраснела и опустила глаза в стол.

— Ого, ма-а-ам! Кто он, этот счастливчик? — Алиса потянулась через стол и сжала мамину ладонь.

— Ты не будешь смеяться? — наивно, по-девчоночьи стесняясь, спросила мама.

— Клянусь! Честное пионерское! — Алиса неуклюже отсалютовала.

— Пётр Иванович его зовут… Петя. Мы в кафе познакомились… Он уговорил меня записаться в литературный клуб. Он и сам писатель. Целых две книги издал!

— И о чём же он пишет, мам? — спросила Алиса, улыбаясь.

— Психология успеха или что-то в этом духе. Коучинг. «Как стать счастливым за сто дней». А вторая… Ох, забыла, — мама хлопнула себя ладонью по лбу. — За два года две книги! Подумать только. Я-то думала, на одну книгу годы уходят…

— Выходит, ты прочитала и стала счастливой?

— Нет, — смутилась мама. — У меня не было времени читать. Работа не ждёт! Как обустроишься — заходи ко мне, посмотри. Тебе понравится.

Она поставила пустую тарелку в раковину и, озорно пританцовывая и напевая под нос, вышла с кухни.

После завтрака Алиса отправилась в свою комнату. Всё действительно было как прежде. На полке — книжки: Три мушкетёра, Виннету, Граф Монте-Кристо. На стене — аккуратно вырезанные из журналов картинки пейзажей со всего света: подростком Алиса мечтала о кругосветных путешествиях. На стуле у письменного стола, как и раньше, лежала синяя потёртая подушечка с золотистой бахромой.