Алмаз души

1. Здесь не благодарят

Он прибавил громкость у авторадио. Диктор перешёл к криминальным новостям:

– Санитар Второй городской больницы убил двадцать восемь человек всего за полтора года работы в клинике. Он делал им смертельные инъекции из смеси успокоительных и расслабляющих дыхательные мышцы препаратов. По мнению следствия, на преступления санитара толкнула ненависть к пожилым людям и нежелание за ними ухаживать...

Снаружи моросил мелкий дождь, и дворники гипнотически ездили по лобовому стеклу. Автомобиль еле полз в пробке.

– Санитар-убийца тяготился своими обязанностями купать престарелых пациентов. Этот человек продолжал бы убивать и дальше, если бы его не схватили за руку по чистой случайности. С другой стороны, сын одной из жертв санитара предположил, что тот просто примерял на себя роль бога или хотел почувствовать себя сверхчеловеком...

Он внутренне усмехнулся: «…по чистой случайности…» – если бы он лично не подал заявления в полицию и не добился расследования, – этот медбрат, наверняка, стал бы рекордсменом среди серийных убийц.

Справа показалась высокая ограда из чёрных металлических прутьев, за ней темнело громоздкое здание городского крематория, по бокам которого горели два газовых факела. Площадь между факелами была заполнена людьми, укрывающимися от дождя под широкими чёрными зонтами. Мелкие капли не причиняли никакого вреда траурному пламени.

На автомобильной стоянке перед оградой оставалось несколько свободных мест, но работник парковки, энергичный паренёк в ядовито-зелёной непромокаемой накидке, стоял на въезде и никого не пускал. Он перебрасывался парой фраз с водителями подъезжающих машин и решительными жестами велел проезжать дальше.

Наконец до него дошла очередь. Он подъехал к зелёной накидке, приспустил боковое стекло и спросил на чешском:

– Где здесь прах выдают?

Паренёк махнул рукой в сторону отдельного здания неподалёку от ворот и сказал с ненормальной веселостью:

– Здесь не запаркуетесь... Всё зарезервировано до двух.

– С кем прощание? – поинтересовался он.

– С женой президента. Бывшего президента... Бывшей женой... Извиняюсь! – живо ответил парень. – Дальше езжайте! Через три квартала – православное кладбище. Там места будут. Для парковки само собой. Извиняюсь! – паренёк хмыкнул двусмысленности собственных слов.

Он кивком поблагодарил и тронулся с места. Примерно ещё полчаса он потратил на то, чтобы найти где оставить автомобиль, а обратная дорога заняла не больше десяти минут пешим ходом. Дождь, на счастье, почти перестал: он не захватил с собой ни зонта, ни плащ.

В помещении, куда он вошёл, неприятно пахло хвоей. Он не переносил искусственные запахи освежителей воздуха. Посетителей почти не было. Перед стойкой, похожей на прилавок для выдачи еды в старых школьных столовых, стояли двое: пожилые мужчина и женщина; они были вместе. За перегородкой молча трудились две сотрудницы невесёлого учреждения. Одна из них сортировала вылезавшие из принтера бланки, вторая неохотно оторвалась от монитора и привстала, протянув к нему руку. Документы были заготовлены заранее, – он развернул сложенные листы и, не нарушая скорбной тишины, отдал даме с постным лицом. Та ушла с ними вглубь помещения.

Первая сотрудница разложила на стойке ворох бумаг, и посетительница стала послушно расписываться в нужных местах. Её спутник робко принял из рук сотрудницы увесистый чёрный пакет с жёлтым логотипом крематория и замер, держа его на весу, пока продолжалась вся процедура. Они так и ушли в почтительном безмолвии.

Вернувшаяся работница поставила перед ним на прилавок тёмно-коричневую капсулу, на которой белела наклейка с выведенным рукой длинным номером. Он осторожно провёл пальцами по ребристой боковой поверхности. На душе стало совсем тягостно.

– А перепутать не могли? – спросил он.

Обе женщины посмотрели на него так, будто он сказал что-то совсем неприличное.

– Сверьте! – ответила работница, занимающаяся его бумагами, и подала ему лист, вылезший из принтера.

Всё так. Против замысловатого номера было выведено латинскими буквами «Андрей Блинов» и проставлена дата кремации.

Пока он подписывал бланки, дама по ту сторону перегородки сноровисто сложила шестигранную картонную коробку, аккуратно опустила в неё капсулу с прахом, а коробку уместила в чёрно-жёлтый полиэтиленовый пакет, который вручила ему, когда он расправился со всеми формальностями.

– Спасибо, – сказал он.

– Здесь не благодарят.

– Да, конечно...

– И не говорят – «до свидания».

Он кивнул и поспешил наружу. На улице снова стало накрапывать, и он вскочил в подъехавший трамвай.

Разогнавшись, вагон мягко качался на рельсах. Пакет в его руках притягивал взгляды пассажиров. Он злился на них. И на себя. За то, что таким нелепым вышел последний путь его товарища.

2. Смертоносный «Порше»

Шоссе вело на юго-восток и утреннее солнце слепило глаза даже сквозь защитное стекло шлема. Несмотря на ясную погоду было ветрено, и он плотнее прижимался к бензобаку и крепче сжимал рукояти руля, когда на мостах и в разрывах лесонасаждений сильные порывы бокового ветра сбивали спортбайк в сторону. После четверти часа езды он приноровился к ветру и старался выдерживать на спидометре максимум полторы сотни, – таким образом он пытался гасить Андрюхины скоростные эскапады, не поддаваясь соблазну продемонстрировать полную мощь своего БМВ. Ему с самого начала казалось не слишком разумным, даже в такой ранний час, когда дорога была почти пустынной, лететь под двести на только что купленной, незнакомой и необкатанной «Ямахе», игнорируя предупреждения о радарах и частые, разбитые грузовиками участки шоссе.

Андрюха на коротких отрезках заставлял свою Ямаху нестись во весь опор, потом сбрасывал скорость, дожидаясь, когда он нагонит его, отпускал вперёд, а потом снова демонстративно обгонял, как стоячего, подначивая устроить гонки на асфальтовой ленте. Он словно забыл, что это была первая испытательная поездка, и вёл себя так, будто кофр на этом японском байке был в младенчестве его люлькой.

На Высочине, примерно на полпути между Прагой и Брно, в том месте, где шоссе становилось идеально ровным и расширялось до шести полос (здесь оно было задумано как резервная лётная полоса в случае гипотетической войны), Андрюха при очередном обгоне восторженно показал большой палец и ушёл далеко вперёд, превратившись в еле различимый силуэт на сизом фоне дорожного полотна.

В этот самый момент чёрный девятьсот одиннадцатый «Порше» с затемнёнными стёклами догнал его по полосе справа и так и остался рядом, продолжая движение наравне с ним. Какое-то время они катились строго вровень, – «Порше» скрупулёзно выдерживал ту же скорость что и он, временами оказываясь в неприятной полуметровой близости. Из-за абсолютно непрозрачных боковых стёкол он не мог разглядеть кто сидит за рулём.

Он постепенно сбавил скорость до полусотни.

«Порше» вместо того, чтобы в темпе удалиться, стал совершать действующие на нервы манёвры: перестраиваться из правой полосы в крайнюю левую и обратно, обходя его сзади, задерживаясь в среднем ряду, зависая на время практически у него на крыле.

В зеркале заднего вида он обнаружил, что, вопреки его ожиданиям, салон автомобиля не был забит мажорными юнцами не догулявших минувшей ночью. Экстравагантным водителем оказался господин в возрасте с острой бородкой и богатой седой гривой. Подробно рассмотреть черты лица не позволили расстояние, блики на лобовом стекле и тень от солнцезащитного козырька, рассекшая лицо надвое. Но даже короткая сцепка глазами сквозь зеркало и несколько дополнительных преград, – защиту его собственного шлема и стекло переднего окна автомобиля, – впечатала в память жёсткий, агрессивный взгляд настырного преследователя. Его охватило нехорошее предчувствие. Седовласый каскадёр за рулём вызывающе оскалился и, подбивая к гоночному состязанию, сделал жест рукой, как футболист, только что засунувший мяч в ворота соперника.

Но развлечься пожилому стритрейсеру не пришлось. Он увёл байк на обочину и почти остановился.

Чёрный автомобиль резко набрал скорость и без задержки умчался к маячившему вдали контуру японского мотобайка с наездником.

Тут же охватившее его нехорошее предчувствие заставило бросить машину в ускорение, выкручивая до отказа рукоятку газа. Но беда случилась раньше, чем он успел догнать обоих азартных гонщиков. Он видел, как «Порше» настиг Андрюху, на пару мгновений полностью заслонив того корпусом, а потом «Ямаха» невероятно высоко взлетела над поверхностью дороги, Андрюхино тело отделилось от байка и после головокружительного кувырка рухнуло на разделительные ограждения.

«Порше» ни секунду не задержался, увеличил скорость до предела и скрылся из вида ещё до того, как он достиг места аварии.

Что случилось, почему «Ямаху» так подбросило, он, видимо, никогда не узнает, если только не разыщет этого оголтелого водилу из «Порше» и не допытается как произошло несчастье. На полицию надежды было мало – ни на одной из записей видеокамер вдоль всей автомагистрали чёрного «Порше» не обнаружилось, и, хотя под наблюдением находились все съезды, он ушёл с трассы незамеченным.

Андрюха остался жив и можно сказать невредим, если не считать срезанной по колено правой ноги – «травматическая ампутация» – как выразился врач скорой. Позвоночник, голова – остались нетронутыми, благодаря шлему и щиткам, ушибы остального тела, даже такие тяжёлые, опасности для жизни не представляли, кровопотеря была небольшой – он вовремя наложил жгут на повреждённую ногу.

Поэтому, когда Андрюхину ногу и его самого в бессознательном состоянии увезла скорая, он надеялся, что через пару дней уже сможет переговорить с ним и всё выяснить, а потом действовать в зависимости от того, чья вина окажется в происшедшем.

На следующий день на его вопрос как прошла операция дежуривший хирург ответил:

– Успешно. Ногу пришлось укоротить выше колена. Сустав слишком раздроблен.

– Можно с ним поговорить?

– Нет.

– А когда можно будет? Завтра?

– Никогда.

– В смысле?

– Вы родственник?

– Нет. Я – его товарищ...

– А родственники у него здесь есть?

– Нет. У него вообще нет родных.

– Понятно...

– Почему я не могу с ним поговорить?

– Он умер.

– Это что? Чёрный врачебный юмор? – Операция прошла успешно...

– Операция действительно была успешной. Ногу отняли, никаких осложнений.

3. Две встречи

Он шёл вдоль стены кладбища. По другую сторону, над черепицей, покрывающей каменное ограждение, виднелись головы намогильных статуй. Некоторые смотрели ему в лицо.

Ближе к воротам появились лотки с живыми и искусственными цветами, рядами цветных лампадок и разнокалиберных свечей, венками из высушенных цветов и еловых веточек. За прилавками скучали и ёжились продавщицы в куртках из непромокаемой ткани.

Он остановился. Свечку купить... Цветок... Вернее пару... Что ещё? Спички...

Чёрный мерседес с тонированными стёклами затормозил прямо перед ним. Открылась дверь у заднего сидения, и он увидел в пространстве между краем двери и мостовой, ступившие на мокрый асфальт, пару изящных женских ног: высокий каблук, точёные лодыжки, невозможно тонкие щиколотки...

Потом появилась она. Пышные, волнистые, палевые волосы на пробор, собранные сзади в короткую косу, слегка припухшие веки, глаза... – ясные, светлые, глубокие, грустные. Решительные. Такие увидишь на живописном портрете, но не на фотографии.

Ему пришло в голову, что ей может подойти только одно имя.

Мария.

Он никогда её раньше не видел, но почему-то был совершенно уверен, что зовут её именно так.

Она захлопнула дверь за собой и задержала рукой лениво приоткрывшуюся переднюю дверь автомобиля, над которой успел показаться крупный бритый череп какого-то громилы, судя по витому проводу под ухом, личного охранника.

– Пожалуйста, не нужно! Поезжайте! – сказала она на русском. – Я вас очень прошу!

Дверь тут же захлопнулась, как будто эти слова только и ожидались теми, кто оставался сидеть внутри, и автомобиль отъехал, набирая скорость. Если мордоворот из мерседеса был телохранителем, то его следовало гнать немедленно. Он был обязан выскочить первым, оценить обстановку и только потом открыть дверь сопровождаемому лицу. Но, похоже, с учётом того, что пожелание оставить её одну было высказано в форме просьбы, а не распоряжения, ситуация была несколько иной.

Она запахнула на себе светлый плащ, не застёгивая его на пуговицы. Её взгляд упал на пакет в его руках. На лице отразилось сочувствие. Видимо она догадывалась что там находится.

Она долго не отводила взгляд от пакета, а он от её красивого лица, которому ужасная бледность придавала какое-то волшебство. Ему показалось, что она даже подавила в себе порыв подойти и сказать несколько соболезнующих слов. Наконец, она перевела взгляд на него и, когда их глаза встретились, у него тут же возникло ощущение, что они знают друг друга давным-давно, всю жизнь, очень близко, и больше всего на свете ему хотелось, чтобы она чувствовала то же самое.

Она стояла у самого края тротуара, зажав руками полы плаща, и первая же проехавшая машина могла обдать её с ног до головы водяной пылью, клубившейся за колёсами. Он готов был поклясться, что в начальный момент её взор тоже вспыхнул радостью, похожей на радость от встречи с родным, безнадёжно долго не подававшим о себе вестей, человеком. Но это выражение без задержки соскользнуло с её лица и сменилось явной холодностью, неприязнью, чуть ли не презрением. Она, так и не застегнув плащ, туго перетянула его поясом, резко отвернулась и, сторонясь, прошла мимо него. Он думал, что она направится к большому торговому центру в сотне метров отсюда, но вместо этого она подошла к лотку с погребальной атрибутикой.

Всё время, пока она выбирала и покупала свечу в красной пластиковой лампадке, он не спускал с неё глаз и гадал что же могло послужить причиной такой перемены. Она чувствовала, что он наблюдает, и пару раз раздражённо сверкнула взглядом в ответ. На ум не приходила ни одна дежурная фраза из стандартного джентльменского набора для знакомств. Он чувствовал себя очень глупо, но был не в силах оторвать от неё глаз. Наконец, она рассчиталась с продавщицей, повернулась и с вызовом посмотрела ему прямо в лицо.

Шанс он упустил – так и не смог выдавить из себя ни слова.

Робость была ни при чём. Абсолютно. Слова просто не шли. На её чудесном лице уже не было презрения или негодования, – только горькая усмешка на слегка покрасневших губах. Она их все себе искусала пока выбирала свечу под его пристальным вниманием.

Она ждала. Он молчал.

После нескольких секунд взыскательного рассматривания она опустила взгляд в раздумье и ушла за ворота кладбища, не обернувшись ни разу. Он тоже поскорее купил две гвоздики, свечку, коробок спичек и ринулся вслед за ней.

Теперь он держался поодаль, чтобы ей не казалось, что он её преследует, и одновременно старался не упустить её из виду. Беспокойство было напрасным – она шла не оглядываясь.

После того, как они миновали обширную старинную часть кладбища с рядами семейных усыпальниц и могилами прошлых веков, в конце аллеи показался православный храм. Здесь, где захоронения были совсем недавними, она замедлила шаг и, проходя между могилами, останавливалась ненадолго у некоторых надгробий, читала надписи и рассматривала портреты. У одной из могил она задержалась немного дольше. Сначала она прошла мимо, но потом вернулась и внимательно изучила длинный текст эпитафии, высеченный на камне. Затем вытянула перед собой руки и с минуту подержала их ладонями вниз над гранитной могильной плитой, словно грела озябшие пальцы над огнём. Отрицательно качнула головой и вернулась в центральную аллею.

Поравнявшись со стеной колумбария, она свернула налево и пошла вдоль неё, ступая прямо по лужам на асфальтовой дорожке, не обращая внимания на капли воды, которые порывы ветра сносили на неё с листвы деревьев. Она сосредоточенно рассматривала (скорее даже сканировала взглядом), не пропуская ни одну, ниши, за стеклянными дверцами которых умещались разнообразные погребальные урны.

Он нашёл в бумагах, полученных в администрации кладбища, номер ниши, выделенной для останков Андрея. Ему уже не терпелось доставить их на предназначенное место. Нужная ему ниша оказалась в стене по правой стороне.

4. Мария

На самом деле им владел только один помысел.

Как бы глупо это не было, но всё следующие дни он провёл так, словно единственной целью его существования было снова встретиться с ней. Если на дороге попадался тонированный чёрный мерседес, той же модели, на каком она приехала, он старался проследить его путь как можно дольше, вплоть до высадки пассажиров или парковки. Его не волновали аварийные ситуации, которые он создавал, в последний момент избегая столкновения, раздражённые автомобильные гудки и нервные жесты водителей. Даже если приходилось делать значительный крюк, он несколько раз на дню он объезжал кладбищенский квартал и заглядывал в колумбарий. Когда ходил пешком по улицам, непрерывно озирался, выхватывая взглядом похожие женские силуэты из потока прохожих; терпел разочарование и клял себя за то, что не приметил номер автомобиля, не оставил всё и не бросился разыскивать её, когда она так исчезла бесследно. Недоумевал: что такое с ним делается; откуда это всё взялось; как быть, если он её так и не найдёт.

На третий день, когда он уже почти потерял надежду, он вдруг увидел её в зеркале заднего вида. Она входила в высокое офисное здание недавней постройки. Нога сама нажала на тормоз, и он даже не стал реагировать на гневный сигнал едва не поцеловавшего ему задний бампер внедорожника.

Он завёл машину на ближайшее свободное место у тротуара и бросил её, проигнорировав синюю линию, разрешающую парковку только со специальной картой.

Пройдя через лениво крутящиеся двери, он попал в просторный холл с открытой круговой рецепцией в центре и низкими перегородками из толстого матового стекла, преграждавшими путь вглубь помещения. Не раздумывая, он перескочил через барьер, окинул взглядом очередь у лифта в боковом проходе и, под гневным взором изготовившегося охранника, без задержки перебрался обратно. Он жестом извинился перед суровым молодцом в униформе и направился было к рецепции, но тут сквозь стеклянные двери местного кафе увидел её. Она сидела одна за стойкой бара.

Он вошёл и сел на высокий табурет через место от неё. Больше в кафе не было никого, бармена тоже. Перед ней стоял фужер с мартини, – шпажку с наколотой оливкой она задумчиво крутила в пальцах. Он взглянул на неё с дружелюбной улыбкой. Она осталась безразличной к его вниманию. Глядя перед собой, она медленно стянула губами оливку. Теряя надежду, он проследил за её взглядом и уже с робким воодушевлением увидел, что она пристально разглядывает его в зеркальной полосе под полками на стене бара. Она отвела глаза, но не сразу и не смущённо, а как-то устало. Через пару секунд снова посмотрела на него – уже не через зеркало-посредника, а повернувшись вся к нему на крутящемся табурете. Ещё несколько секунд молчания... Его опять поразила её красота, и нахлынуло то же самое чувство давнего близкого знакомства, как будто они прожили вместе несколько жизней.

– Вы верите? – спросил он.

– Нет, я не верю, – ответила она с неуловимой усмешкой на губах, словно заранее знала его первую фразу.

– А я – каждый раз, – продолжил он словами из одного старого французского кинофильма.

– Вы меня помните? – спросил он с надеждой, что их мимолётная встреча перед воротами кладбища тоже запечатлелась у неё в памяти.

– Да, очень хорошо помню, – с непонятной иронией произнесла она.

– Оскар, – представился он.

– Оскар? Редкое русское имя.

– Ненастоящее...

– Ах, так! – она секунду поразмышляла, но всё же назвала себя, – Мария.

– Мария?! – он не смог сдержать радостной улыбки от того, что угадал как её зовут.

– Настоящее...

Он протянул ей руку.

– Вы думаете, я пожму руку человеку, который лжёт? – сказала она.

– В чём я лгу? Имя? Я ведь признался, что оно ненастоящее.

– Тем не менее вы лжёте, что вас зовут Оскар, – разъяснила она.

Она была права. Но не мог же он с первых слов знакомства пуститься в сложные объяснения запутанных обстоятельств его прежней жизни. А лгать-то он как раз и не хотел. Он оглядел стойку бара. Бармен куда-то основательно запропастился. Он обвёл рукой пространство и с недоумением покачал головой. Губы Марии тронула улыбка и она указала, изогнув кисть руки, куда-то под барную стойку. Он привстал на табурете и, перегнувшись через столешницу, увидел под ней скрюченного человечка в белой рубашке со спутанными длинными волосами и зверским выражением на лице, скручивавшего между собой какие-то трубки. Бармен поймал взгляд Оскара и кивком дал понять, что сию секунду обслужит его, – вот только закончит с починкой. Оскар ладонью показал ему, чтобы он не торопился и спокойно доделал своё дело.

Он сел на место и увидел, как Мария выходит из кафе. Дверь ей открывал тот самый громила из мерседеса, выросший неизвестно откуда.

Он сорвался с места, – на этот раз он не был намерен упускать её.

Телохранитель закрыл дверь с другой стороны прямо перед его носом и подставил ногу, прижав дверь ступней. Оскар налёг на дверь. Громила не шевельнулся со скрещёнными руками на груди. Оскар сымитировал удар в живот сквозь стекло. Бычара остался невозмутим и недвижим. Оскар вернулся к бару.

– Кола, битте! – объявил он вынырнувшему бармену.

Он уже не был так расстроен, уверенность, что они вскоре снова встретятся, вселилась в него.