Алтын: Забытая дочь Рима.

Введение.

Аннотация
«Алтын: Забытая дочь Рима»
Она была Аурелией — дочерью сенатора, жемчужиной Вечного города, чья жизнь должна была пройти среди статуй и тихих садов. Но когда горизонт затянуло дымом пожарищ, а к воротам Рима подошла Орда, её жизнь стала разменной монетой в большой политической игре.

Рим её забыл. Степь её признала. История её запомнит.

Дисклеймер: Настоящее произведение является художественным вымыслом. История написана под вдохновением и по мотивам исторических событий эпохи заката Римской империи и правления Аттилы. Все персонажи, их диалоги и судьбы являются плодом воображения автора. Любые сходства с реальными людьми — как ныне живущими, так и историческими личностями — а также с конкретными событиями прошлого являются случайными или использованы исключительно в художественных целях для создания атмосферы эпохи.

Пролог.

Окрестности Венгрии, весна 462 года.

Степь дышала холодом, и этот холод пробирал до самых костей, не в силах сравниться с тем леденящим ужасом, что сковал сердце женщины, которую когда-то звали Аурелией. Теперь она была Алтын, тенью великого вождя, чье имя заставляло содрогаться империи. Но сегодня великое имя стало её смертным приговором.

— Тише, — выдохнула она, прижимая к себе двоих детей. — Мундзук, Ясика, ни звука. Только шорох травы.

Они пробирались через окраину гигантского лагеря, где в темноте угадывались силуэты сотен шатров. Воздух был пропитан запахом гари и предчувствием крови. Орда спала беспокойным сном, еще не зная, что её сердце перестало биться в эту ночь.

— Мама, куда мы идем? — прошептал десятилетний Мундзук. В его голосе, таком похожем на отцовский, звенела не страх, а суровая пытливость.

— К реке. Твой брат заберет нас, и мы уплывем отсюда, — Алтын судорожно оглянулась, сжимая в руке сверток с остатками прежней жизни.

— А что потом? — не унимался мальчик, замирая у высокой коновязи. — Почему мы не можем вернуться домой, в главный шатер? Почему мы бежим, как воры?

Напряжение последних часов, проведенных у ложа умирающего мужа, и осознание того, что их ждет, если Улдуз и её сыновья найдут их на рассвете, прорвалось наружу. Алтын резко обернулась и схватила сына за плечи, её голос сорвался на хриплый вскрик:

— Нет у нас больше дома, Мундзук! Слышишь? Нет! Мы остались одни в целом свете!

Мальчик вздрогнул, а маленькая Ясика беззвучно заплакала, уткнувшись в подол её грубого плаща. В этот момент из густой тени впереди отделился силуэт. Высокий, широкоплечий, он преградил им путь к берегу.

Алтын застыла, готовая закрыть детей собой, но когда луна на мгновение выглянула из-за туч, она узнала его. Это был Октар, младший сын Кама-Тархана.

Он не обнажил меч. Вместо этого он быстро шагнул вперед и крепко, по-братски обнял Алтын, удерживая её от падения.

— Спеши, — его голос был низким и тревожным. — У тебя мало времени. К рассвету кони будут оседланы.

Октар помог им спуститься по скользкому глинистому склону к спрятанной в камышах лодке. Он действовал быстро и молча, подсаживая детей на мокрые доски.

— Ты поплывешь с нами? — с надеждой спросила Алтын, хватая его за рукав кафтана.

— Нет. Я переправлю вас на тот берег и вернусь. Если я исчезну, они поймут, кто помог вам уйти. Я должен отвести их след.

Он снял свой тяжелый, подбитый мехом плащ и набросил на плечи Алтын. Затем, помедлив, вложил в её ладонь крупный, не ограненный драгоценный камень, мерцающий в темноте, как застывшая кровь. Алтын хотела оттолкнуть его руку, но Октар сжал её пальцы.

— Возьми. Его можно продать. На эти деньги ты прокормишь детей моего отца долгое время. Иди. И не оборачивайся на костры.

Юноша оттолкнул лодку от берега и вскоре его фигура растворилась в тумане. Алтын мысленно молила небо, чтобы оно было милостиво к нему — единственному, кто сохранил каплю человечности в этой безжалостной степи.

Они шли долгие часы по венгерским землям, пробираясь сквозь чащу и болота. Ноги Алтын, привыкшие к стременам, ныли от долгой ходьбы, но она не останавливалась. Она считала каждый час, зная, что как только солнце поднимется над горизонтом и тело великого вождя найдут холодным, за «Золотой вдовой» и её детьми отправят самых быстрых всадников.

— Я хочу домой, — снова повторил Мундзук, спотыкаясь о корень дерева. — Отец найдет нас и накажет за то, что мы ушли.

Алтын закусила губу до крови, чтобы не закричать от горя. Она не могла сказать ему жестокую правду. Не могла сказать, что его отец — человек, который был её хозяином, защитником и мучителем в одном лице — умер этой ночью, и теперь их жизни не стоят и ломаного римского асса.

Она смотрела на западающий горизонт, туда, где за лесами и горами лежал Рим. Её Рим. Город, который она не видела десять лет. Теперь она надеялась только на чудо. На то, что её семья еще помнит её. На то, что Империя, которую она когда-то считала всесильной, примет свою блудную дочь и защитит её детей.

Она хотела вернуться. Она должна была вернуть их домой.

Равнину залил холодный золотистый свет — первый рассвет без Кама-Тархана. Алтын действовала механически: развела крошечный костер, чтобы не привлекать внимания дымом, напоила детей. Маленькая Ясика, качаясь из стороны в сторону, тихо напевала старую римскую колыбельную, которую Алтын шептала ей каждую ночь. Эти латинские звуки казались здесь, среди венгерских лесов, пением призрака.

Но короткий отдых закончился внезапно. Утро, которое обещало тепло, принесло с собой топот копыт, от которого задрожала земля.

— Мама, гляди! Это не папа там идет? — радостно воскликнул Мундзук, указывая на горизонт.

Сердце Алтын пропустило удар. Она обернулась и почувствовала, как внутри всё заледенело. Из-за края леса, подобно черной туче, вынырнула кавалькада всадников. Бежать было некуда. Спустя мгновение их окружили, и пыль из-под копыт гуннских коней осела на волосах детей.

Один из всадников, огромный и грузный, спрыгнул на землю. Тяжелым, уверенным шагом он направился к Алтын. Прежде чем она успела произнести хоть слово, он с размаху ударил её по лицу. Удар был такой силы, что Алтын рухнула на колени, в глазах потемнело, а во рту разлился соленый вкус крови.

— Ничтожная римлянка! — прорычал он.

Это был Беркай, первенец Улдуз, ненавидевший Алтын все эти десять лет. Он смотрел на неё с брезгливостью, как на ядовитое насекомое.

— Как ты посмела сбежать? Ты думала, что со смертью отца ты станешь свободной?

Алтын, пошатываясь, поднялась на ноги, вытирая кровь с подбородка. Её взгляд встретился с глазами Беркая — в них горело торжество.

— Ты была главной ошибкой моего отца, — выплюнул он и направился к детям.

— Не трогай их! Прошу тебя! — закричала Алтын, бросаясь наперерез. Какой-то воин перехватил её, заломив руки. Она извивалась, пыталась укусить его за запястье, царапала кожу ногтями, теряя остатки самообладания.

Глава первая: «Вᴇчный ᴦᴏᴩᴏд».

Весна 452 года. Рим.

Солнце медленно опускалось в Адриатическое море, окрашивая мраморные колонны виллы в цвет разбавленного вина. Здесь, в Равенне, защищенной непролазными болотами и высокими стенами, казалось, что время замерло, и Рим всё еще был тем незыблемым колоссом, каким его описывали древние поэты.

Аурелия сидела в тенистом перистиле, склонив голову над вышивкой. Тонкая игла послушно ныряла в шелк, выводя узор из оливковых ветвей. В свои девятнадцать она была воплощением римского идеала: бледная кожа, глаза цвета грозового неба и золотистые волосы, которые мать каждое утро заботливо укладывала в сложную прическу.

— Ты слишком усердна, сестра, — раздался за спиной веселый голос Гая.

Брат, облаченный в белоснежную тогу, бесшумно подошел к ней и сорвал спелый плод граната с низко висящей ветви. Гай был на год старше, полон юношеского задора и той безмятежной уверенности в завтрашнем дне, которая была присуща только тем, кто никогда не видел войны.

— Работа успокаивает, Гай, — улыбнулась Аурелия, откладывая шитье. — К тому же, отец говорит, что праздность — мать порока.

— Отец слишком много времени проводит в Сенате, слушая бесконечные жалобы на налоги и варваров, — Гай фыркнул, очищая плод. — Варвары далеко, за Дунаем. А здесь у нас есть вино, море и тишина.

В этот момент в сад вышел Марк Валерий, их отец. Его лицо, обычно суровое и сосредоточенное, смягчилось при виде детей. Следом за ним шла Флавия, мать Аурелии — женщина редкого достоинства, чья грация не померкла с годами.

— Вечер сегодня особенно тихий, — заметил Марк, опускаясь в резное кресло. — Даже гонцы из дворца императора Валентиниана замолчали.

— Это добрый знак, Марк, — отозвалась Флавия, мягко коснувшись плеча мужа. — Пусть хотя бы этот ужин пройдет без разговоров о политике. Посмотри, как расцвел сад. Наша Аурелия скоро станет невестой, ей нужны цветы, а не тревожные вести.

Аурелия слегка покраснела. Разговоры о замужестве велись давно, и в списках претендентов значился Луций — преданный друг их семьи, молодой и амбициозный чиновник, который часто бывал у них в гостях. Жизнь казалась предсказуемой и ясной: достойный брак, собственный дом, тихие вечера в кругу семьи.

— Я слышал, Луций привезет завтра новости о новых поставках из Египта, — сказал Гай, закидывая в рот зерна граната. — Обещал зайти на ужин.

Отец кивнул, но в его взгляде на мгновение промелькнула тень. Он знал то, чего не знали дети: за пределами этих болот, в степях, поднимался ветер, который вскоре сорвет лепестки с их роз и превратит мрамор в пыль. Но сегодня, глядя на свою семью, он предпочел промолчать.

Слуги внесли подносы с сыром, медом и свежим хлебом. Воздух был наполнен ароматом жасмина. Смех Гая, тихий голос матери, уверенное спокойствие отца — это была идиллия, хрупкая, как тончайшее стекло.

Вечер в Равенне угасал медленно, словно нехотя. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, сад погрузился в густые сиреневые сумерки. Воздух стал тяжелым и влажным, напоенным ароматом ночных цветов, которые раскрываются только тогда, когда мир затихает.

Аурелия задержалась в перистиле дольше обычного. Сверчки завели свою монотонную песню, а в терракотовых светильниках, расставленных вдоль дорожек, заплясали робкие огоньки пламени. Ночь казалась бесконечно глубокой. Даже доносящийся издалека шум порта не мог нарушить этой странной, почти мистической тишины.

Девушка поднялась в свою спальню, где служанка уже расстелила льняные простыни. Но сон не шел. Аурелия распустила прическу, и золотистые локоны рассыпались по плечам. Она подошла к окну, глядя в сторону северных болот. Там, в непроглядной дали, небо казалось необычайно черным, лишенным звезд. В ту ночь ей приснился странный сон: будто по их ухоженному саду скачет всадник, чей плащ соткан из дыма, а под копытами коня вместо травы — раскаленные угли.

Следующий день прошел в суете приготовлений. Мать лично следила за тем, чтобы повара приготовили фазанов в медовом соусе и охладили вино из лучших виноградников юга. К вечеру на вилле воцарилась торжественная атмосфера.

Луций прибыл вовремя. Он выглядел безупречно в своей новой тунике с пурпурной каймой, а его движения источали уверенность человека, который твердо стоит на ногах. Гай встретил его в дверях с шумными приветствиями.

— Ну же, друг, расскажи нам, — Гай увлек Луция к столу, где уже ждали Марк и Флавия. — Египет прислал нам свое золото в зерне, или мы всё еще ждем милости от ветров?

Луций вежливо поклонился Аурелии, задержав взгляд на её лице чуть дольше, чем позволяли приличия, и занял свое место.

— Зерно в порту, Гай. Империя не останется голодной, — ответил Луций, принимая из рук слуги кубок с вином. — Но новости из столицы... они не так однозначны. Император обеспокоен.

Марк Валерий, до этого молчаливо наблюдавший за гостем, нахмурился: — Снова гунны?

Луций медленно кивнул, его голос стал тише:

— Говорят, Кама-Тархан объединяет племена, о которых мы раньше и не слышали. Его ставка растет с каждым днем. Но сегодня, — Луций вдруг улыбнулся, глядя на Аурелию, — я не хочу говорить о войне. Мы здесь, чтобы отпраздновать мир и дружбу. Гай обещал мне, что сегодня мы не будем вспоминать о границах.

— Именно так! — поддержал Гай, поднимая свой кубок. — За Рим, за нашу прекрасную Аурелию и за то, чтобы эти стены никогда не узнали ничего, кроме смеха.

Ужин продолжался. Гай и Луций оживленно обсуждали городские сплетни и скачки в цирке, Флавия мягко направляла беседу в мирное русло, а Аурелия чувствовала, как напряжение, возникшее после слов о гуннах, постепенно отпускает её.

Они смеялись, пробовали изысканные блюда и планировали завтрашнюю прогулку к морю. В свете светильников лица её близких казались такими родными и незыблемыми. Аурелия на мгновение закрыла глаза, вдыхая аромат вина и жасмина, стараясь запомнить этот миг — вкус хлеба, тепло семейного очага и беззаботный голос брата.

Глава вторая: «Вᴇᴛᴇᴩ ᴄ Вᴏᴄᴛᴏᴋᴀ».

Утро не принесло облегчения. Оно просочилось в спальню Аурелии холодным, серым туманом, который, казалось, пах не морем, а гарью. Аурелия не смыкала глаз. Стоило ей забыться в короткой полудреме, как перед мысленным взором возникал тот гонец: его разорванный плащ, темное пятно крови на боку и, самое страшное, — его глаза. В них не было надежды, только бесконечный, выжигающий душу простор степи, из которой пришла смерть.

Когда двери спальни тихо скрипнули, Аурелия уже сидела на краю постели, обхватив плечи руками. Служанки вошли бесшумно, словно тени. Обычно их утро было наполнено тихим щебетом, обсуждением новых причесок или цвета шелка, но сегодня они работали в гробовом молчании. Их руки дрожали, когда они зашнуровывали сандалии Аурелии и набрасывали на её плечи столу.

Несмотря на хаос, сжимавший город в тиски, утренний туалет Аурелии был исполнен с той же тщательностью, с какой жрецы готовят жертву к алтарю. В этом ритуале была попытка рабов удержаться за обломки привычного мира.

Служанки выбрали для неё столу из тончайшего виссона цвета слоновой кости. Ткань была настолько легкой, что казалась прохладным туманом, едва касающимся кожи. По подолу и на широких рукавах шла искусная вышивка — меандр, выложенный золотой нитью, который тускло поблескивал в сером утреннем свете. Поверх столы на плечи набросили паллу — длинный плащ из тяжелого шелка глубокого сапфирового оттенка. Массивные золотые фибулы в виде львиных голов скрепляли ткань на плечах, их холодная тяжесть напоминала Аурелии об оковах её происхождения.

Прическа, которую соорудили служанки, была настоящим произведением искусства, достойным императорского двора. Золотистые волосы Аурелии не оставили свободно спадать, как она любила. Их разделили на множество прядей, которые завили горячими щипцами в тугие кольца.

Спереди волосы приподняли в высокую, величественную тиару из локонов, визуально удлиняющую лицо и придающую взгляду несвойственную юности суровость. На затылке же служанки сплели сложную сеть из тонких косичек, уложив их в тугой, массивный узел, скрепленный шпильками из панциря черепахи и инкрустированный мелкими речными жемчужинами. В завершение, на лоб спустили тонкую золотую нить с подвеской-каплей из прозрачного берилла, который покоился точно между её бровей.

Когда Аурелия взглянула в полированное бронзовое зеркало, она едва узнала себя. На неё смотрела не та девушка, что вчера смеялась над шутками брата, а римская матрона, застывшая в своей красоте и статусе. Прическа была такой тугой, что кожа на висках натянулась, заставляя Аурелию держать голову высоко и прямо — именно так, как требовала мать.

Эта красота была её доспехами. Служанки, втиравшие в её кожу масло с ароматом мирры и нарцисса, словно пытались забальзамировать её заживо в этом роскошном образе, прежде чем на Равенну опустится тень варварского меча.

В обеденном зале стол был накрыт так же безупречно, как и всегда: серебряные чаши, свежие плоды, теплый хлеб. Но два кресла — отца и Гая — пустовали. Это отсутствие ощущалось как зияющая рана.

Флавия сидела во главе стола. Она была одета с идеальной строгостью, ни один волосок не выбился из её высокой прическе, но бледность её лица была почти восковой. Она медленно помешивала ложечкой в чаше, не притрагиваясь к еде.

Минуты тянулись, как густой мед. Слышно было только, как за окном, в обычно спокойном городе, нарастает неясный гул — крики погонщиков, скрип телег и отдаленный перезвон колоколов.

— Где брат и отец, мама? — Аурелия не выдержала первой. Её голос прозвучал надломленно в этой тяжелой тишине.

Флавия подняла взгляд. Её глаза были сухими, но в них застыла вековая печаль.

— Они ушли еще до рассвета, — тихо ответила она. — Император созвал экстренный совет. Твой отец должен быть там, а Гай... Гай настоял на том, чтобы сопровождать его. Он хочет вступить в городскую гвардию.

— В гвардию? Но он никогда не держал меча для боя, только для упражнений! — Аурелия вскочила. — Луций сказал, что город станет ловушкой! Нужно уходить, он предлагал корабль…

— Сядь, Аурелия, — голос матери ударил, словно хлыст. В нем не было злости, только ледяная решимость женщины, которая видела крушение многих надежд. — Мы — Валериевы. Мы не бежим, пока город стоит.

Аурелия медленно опустилась на место. Сердце колотилось в горле.

Флавия отставила чашу и внимательно посмотрела на дочь.

— О чем вы говорили с Луцием в саду вчера вечером?

Аурелия отвела взгляд.

— Он говорил о своих чувствах. О том, что хочет жениться на мне не из-за союза домов, а по... любви. И он умолял меня уговорить вас бежать.

Мать горько усмехнулась.

— Любовь — это роскошь мирного времени, дочь моя. Сейчас чувства — это слабость, которая может погубить нас всех. Луций — хороший человек, и его страсть к тебе может стать нашим щитом. Но ты... — Флавия подалась вперед, и её голос стал жестким. — Ты должна усмирить свой неукротимый характер. Твои порывы, твоё упрямство, твоё желание спорить с судьбой — забудь об этом.

— Мама, ты просишь меня стать тенью? — прошептала Аурелия.

— Я прошу тебя быть достойной римлянкой, — отрезала Флавия. — Если варвары ворвутся в эти стены, если мир рухнет, единственное, что у тебя останется — это твое достоинство и твоя кровь. Ты должна быть готова принять любую участь с высоко поднятой головой, как подобает женщине твоего рода. Не плачь, не умоляй. Будь из мрамора, если понадобится.

Аурелия посмотрела на мать и вдруг поняла: за этой безупречной прической и холодным тоном скрывается ужас такой силы, что только стальная дисциплина удерживает Флавию от крика.

Несмотря на тревожные вести, Равенна жила. Мать не хотела отпускать Аурелию, но, видя её лихорадочный блеск в глазах, лишь приказала четверым вооруженным стражникам следовать за ней по пятам. Аурелия хотела впитать в себя этот город, запомнить его звуки и запахи, словно предчувствуя, что скоро он станет для неё недосягаемым сном.

Глава третья: «Пᴇᴨᴇᴧ ᴄᴏʍнᴇний».

Возвращение на виллу было похоже на бегство. Аурелия почти не замечала, как стражники расталкивали толпу, как скрипели колеса телег и как надрывно кричали чайки, предчувствуя шторм. Небо, еще утром бывшее грязно-желтым, теперь стремительно наливалось свинцовой тяжестью.

Когда она переступила порог дома, тишина внутри показалась ей оглушительной после рыночного хаоса. В атриуме стоял отец. Марк Валерий выглядел так, словно за последние несколько часов он постарел на десятилетие. Его плечи ссутулились, а в руках он сжимал свиток с императорской печатью.

— Мы не будем сражаться, Аурелия, — произнес он, не дожидаясь её вопроса. Голос его был сухим, как пергамент. — Сенат и император приняли решение. Равенна слишком слаба, чтобы выдержать осаду. Мы... мы откупаемся.

Аурелия замерла, чувствуя, как холод подступает к самому сердцу.

— Откупаемся? Золотом? Хлебом?

Отец поднял на неё глаза, полные невыносимой горечи.

— Золотом. Шелком. И кровью. Кама-Тархан потребовал гарантий. В качестве части дани он забирает заложников — детей из самых знатных семей Рима и Равенны. Чтобы мы не ударили им в спину, когда они пойдут на Галлию.

Мир вокруг Аурелии качнулся. Она поняла всё без слов. Её имя было первым в этом списке. Аурелия сделала шаг к нему, надеясь, что это какая-то страшная шутка, проверка её стойкости, о которой предупреждала мать.

— Я не понимаю... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Как император может отдать нас? Мы — кровь Рима. Если они заберут наследников, что останется от империи, кроме пустых камней?

Марк Валерий тяжело опустился в кресло. Он не смотрел на дочь; его взгляд был прикован к догорающему светильнику, в котором масло уже начинало чадить.

— Император... — отец горько усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем в криках на площади. — Валентиниан в ужасе, Аурелия. Он заперся в своем дворце, окруженный телохранителями, которые сами дрожат при упоминании имени Кама-Тархана. Но он еще не окончательно сломлен.

Он потер виски, словно пытаясь изгнать из головы невыносимый шум.

— Весь сегодняшний совет превратился в сплошной кошмар. Сенат разделился. Одни кричали, что нужно выдать всех, кого потребует варвар, лишь бы спасти свои поместья и шелка. Другие — их меньшинство — требовали биться до последнего человека. Но император... он приказал Сенату найти другой путь. Он поручил им придумать, как насытить аппетит гуннов, не отдавая в рабство всех наследников высших сословий.

Марк поднял на неё усталые, покрасневшие от бессонницы глаза.

— Они ищут лазейку в условиях договора. Пытаются заменить детей сенаторов золотом, или... или заложниками меньшего достоинства. Но их вождь не дурак. Он знает цену именам великих родов. Он хочет не просто людей, он хочет лишить Рим его будущего, чтобы мы стали послушными псами на его поводке.

Аурелия чувствовала, как внутри неё нарастает ледяная тревога.

— И ты веришь, что они найдут этот путь?

Отец промолчал. Его молчание было страшнее любого утвердительного ответа. Он знал, что Рим умеет торговаться, но он также знал, что за стенами города стоит армия, которая не понимает тонкостей дипломатии — она понимает только силу.

Аурелия отошла к открытому окну. Тревога, о которой она думала раньше, теперь превратилась в осязаемую тяжесть в груди. Она смотрела, как первые капли дождя начинают чертить косые линии на стекле, а на горизонте, сквозь серую дымку, всё отчетливее проступал столб дыма.

Воздух стал плотным, осязаемым. С моря ползли тяжелые, иссиня-черные тучи, медленно пожирая последние клочки света.

Она стояла у колонны, наблюдая за тем, как первые капли дождя — крупные, тяжелые — разбиваются о мраморные плиты, оставляя темные пятна, похожие на слезы. Дождь начинал накрапывать, сначала робко, а затем всё увереннее, превращаясь в сплошную серую завесу. Запах мокрой пыли и озона заполнил сад. Аурелия подставила лицо влаге, надеясь, что она смоет это липкое предчувствие беды, но тревога внутри только росла, становясь почти невыносимой.

Каждый раскат грома вдалеке казался ей рокотом гуннских барабанов.

— Я буду в своей комнате, — тихо сказала она, понимая, что отец её уже почти не слышит, погруженный в свои мрачные мысли о предательстве и долге.

Поздним вечером, когда дом погрузился в тревожные сумерки, к Аурелии подошла её старая няня и дрожащей рукой протянула небольшой свиток.

— От префекта Луция, госпожа. Гонец передал его через садовую калитку. Он был очень напуган.

Аурелия развернула письмо. Почерк Луция, обычно каллиграфический, был неровным, буквы танцевали по пергаменту:

«Ауρᥱ᧘ᥙя, ʙρᥱʍᥱнᥙ нᥲ ρᥲɜдуʍья δ᧐᧘ьɯᥱ нᥱᴛ. Сᥱнᥲᴛ ᥰρᥱдᥲ᧘ ʙᥲᥴ. Зᥲʙᴛρᥲ нᥲ ρᥲᥴᥴʙᥱᴛᥱ ᥴᥰᥙᥴκᥙ ɜᥲ᧘᧐жнᥙκ᧐ʙ δудуᴛ ᥰᥱρᥱдᥲны ʙ ᥴᴛᥲʙκу ᴦунн᧐ʙ. М᧐ᥔ κ᧐ρᥲδ᧘ь ух᧐дᥙᴛ нᥲ ɜᥲκᥲᴛᥱ ᥴᥱᴦ᧐дня. Я δуду ждᥲᴛь ᴛᥱδя ʙ ᴦᥲʙᥲнᥙ д᧐ ᥰ᧐ᥴ᧘ᥱднᥱᴦ᧐ ᧘учᥲ ᥴ᧐᧘нцᥲ. Еᥴ᧘ᥙ ᴛы нᥱ ᥰρᥙдᥱɯь — ᴛы ᥰ᧐ᴦᥙδнᥱɯь ʙ ᥴᴛᥱᥰях. Уʍ᧐᧘яю, ɜᥲδудь ᧐ ᴦ᧐ρд᧐ᥴᴛᥙ. Бᥱᴦᥙ!»

Аурелия медленно пошла к выходу на террасу, сжимая письмо в пальцах. Дождь почти стих, оставив после себя лишь влажную дымку. Она подошла к балюстраде и посмотрела на север, туда, где за болотами лежали предместья города.

На самом краю горизонта, там, где небо еще хранило тусклый отблеск заката, она увидела его. Тонкий, зловещий столб черного дыма, поднимающийся в неподвижный воздух. А за ним — второй, третий.

Это не были сигнальные костры Рима. Это горели виллы тех, кто не успел укрыться за стенами. Варвары были уже здесь. Они не ждали завтрашнего дня, они уже пробовали Равенну на вкус.

Аурелия посмотрела на письмо Луция, затем на дым пожаров. Выбор, который казался ей невозможным утром, теперь стал неизбежным. Но в глубине души, вопреки ужасу, она вдруг почувствовала странную, холодную решимость. Судьба, о которой предупреждала мать, уже не просто стучалась в двери — она выла вместе с ветром на пепелищах.

Она сжала в руке письмо от Луция, которое спрятала в складках паллы. «Другой путь», о котором говорил отец, казался ей призрачным и зыбким, как туман над болотами Равенны. А дым на горизонте был реальным. И письмо в её руке, предлагающее единственный шанс на спасение, жгло кожу.

Глава четвёртая: «Цᴇнᴀ ʍиᴩᴀ».

Гай замер на пороге, тяжело опираясь на дверной косяк. С его сегментированного доспеха ручьями стекала дождевая вода, смешанная с грязью, а грудь вздымалась от бешеного бега. Он посмотрел на распростертого на полу отца, на лекаря, на бледную мать, но его взгляд, полный отчаяния и ярости, остановился на Аурелии.

В руке он сжимал свиток с пурпурной печатью императора — документ, который был тяжелее любого меча.

— Гай... — прошептала Аурелия, делая шаг к брату. — Что там? Император нашел «другой путь»?

Гай горько усмехнулся, и этот звук больше походил на всхлип.

— Да, Аурелия. Они нашли путь. Сенат торговался, как сирийские менялы на рынке. Они убедили послов, что отдавать десятки наследников — значит спровоцировать восстание в городе. И тогда гунны выдвинули новое условие.

Он развернул свиток, и его голос задрожал от гнева:

— Им больше не нужны заложники в цепях. Им нужен союз. Кровный союз. Кама-Тархан хочет взять себе в жены римлянку самого высокого сословия. И Сенат... они выбрали тебя.

Аурелия почувствовала, как по комнате пронесся смертельный холод.

Первым чувством был не страх, а оглушительное оцепенение. Ей показалось, что кровь в её жилах мгновенно превратилась в жидкий лед, а сердце, сделав один мощный, болезненный толчок, замерло. Весь мир — комната, стоны отца, запах лекарств — вдруг потерял краски, став плоским и серым. Мысль о том, что её, Аурелию, чьего взгляда добивались лучшие сыны Рима, отдают в руки человеку, которого она считала порождением преисподней, не укладывалась в сознании. Это было за гранью реальности, за гранью кошмара.

— В жены? — Флавия вскрикнула, закрывая рот руками. — Отдать мою дочь варвару, как скотину? Как военный трофей?!

— Не просто в жены, мама, — Гай посмотрел на Аурелию с такой болью, будто сам наносил ей рану. — Ты — плата за то, чтобы их орда не вошла в Равенну. Ты — цена мира. Кама-Тархан лично затребовал дочь Марка Валерия. Он слышал о твоей красоте даже в своих степях. Завтра к полудню за тобой пришлют эскорт. Не римских гвардейцев, Аурелия. Его всадников.

Аурелия стояла неподвижно. Имя «Кама-Тархан» ударило её сильнее, чем весть о заложниках. В рассказах беженцев это имя звучало как синоним беспощадности — вождь, чьи кони вытаптывали города до самой земли.

Гай выглядел так, словно сама жизнь вытекала из него вместе с грязной водой, стекавшей с его доспехов. Это не был больше тот самоуверенный юноша, который вчера вечером подмигивал Луцию и шутил над серьезностью момента.

Его панцирь был покрыт вмятинами и забрызган густой, уже подсохшей грязью — признак того, что он не просто ехал, а пробивался сквозь паникующие толпы и заторы у ворот. Руки Гая, которые Аурелия привыкла видеть холеными, были сбиты в кровь, а под ногтями чернела земля. Он так сильно сжимал свиток, что кожа на его костяшках натянулась и побелела, превратившись в пергамент.

Самым страшным в его облике были глаза. Всегда ясные и озорные, теперь они казались провалившимися в глубокие тени. В них метался лихорадочный блеск — смесь жгучего стыда и бессильной ярости. Он смотрел на сестру так, будто сам приговорил её к казни. Каждый раз, когда он пытался заговорить, его кадык судорожно дергался, а губы подрагивали, не в силах вытолкнуть слова, которые навсегда разрушат их мир.

Гай стоял, тяжело дыша, и его плечи ходили ходуном. В его позе читалось унижение: он, будущий защитник Рима, принес не весть о победе или подкреплении, а позорный договор, где его сестру использовали как разменную монету.

Когда он вновь заговорил, его голос был надтреснутым и низким, лишенным всякой надежды:

— Я хотел убить его, Аурелия... — прошептал он, и его рука непроизвольно легла на рукоять меча, которая была покрыта слоем липкой пыли. — Того сенатора, что первым назвал твое имя. Я хотел выхватить меч прямо в зале заседаний. Но меня удержали. Сказали, что тогда Равенна сгорит к утру.

Он выглядел не как воин, вернувшийся с битвы, а как человек, который пережил крушение всей своей веры в справедливость. В этот момент он казался даже более беспомощным, чем их отец, лежащий без сознания, потому что Гаю предстояло жить с этим осознанием — он был здесь, он был вооружен, но он не смог спасти ту, которую любил больше всех на свете.

Аурелия посмотрела на беспомощного отца, которого лекарь пытался привести в чувство, на сокрушенную мать. Её взгляд упал на обгоревшие остатки письма Луция. Теперь она понимала, почему судьба не дала ей сбежать.

Она подошла к зеркалу, в которое смотрелась утром. Прическа, сделанная служанками, всё еще держалась, лишь несколько золотистых прядей выбились и прилипли к бледным щекам.

Дождь за окном превратился в настоящий ливень. Равенна плакала вместе с ними.

Ночь опустилась на виллу Валериев тяжелым, душным саваном. Гроза утихла, оставив после себя лишь монотонный стук капель по черепице и запах мокрой земли, который теперь казался запахом свежевырытой могилы.

В атриуме было темно, лишь одна масляная лампа бросала дрожащий свет на мозаичный пол. Там, в тени колонн, сидел Гай. Он не снял доспехов — кожаные ремни впивались в тело, металл холодил кожу, но он этого не чувствовал. Перед ним стоял большой кратер с неразбавленным фалернским вином.

Гай пил жадно, широкими глотками, словно пытался утопить в багряной жидкости свой стыд и свое бессилие. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел лицо Аурелии и слышал сухой шелест императорского свитка. Вино не приносило забвения, только тяжелую, мутную ярость. Он смотрел на свой меч, лежащий у ног, и его пальцы судорожно сжимались — защитник Рима, который не смог защитить даже сестру, он презирал себя больше, чем варваров. К середине ночи он уже не мог стоять, его голова тяжело опустилась на мраморный стол, а из опрокинутого кубка на пол медленно цедилось вино, похожее в полумраке на лужу крови.

В спальне Марка Валерия пахло жжеными травами и уксусом. Флавия сидела у изголовья мужа, неподвижная, как статуя из слоновой кости. Она собственноручно меняла влажные повязки на его лбу, отсылая прочь служанок. Её руки, всегда унизанные кольцами, теперь были обнажены и казались удивительно хрупкими.