Алтын: Золото и сталь.

Введение.

Аннотация к книге "Алтын: Золото и сталь. "

Она стала Алтын — женой великого вождя гуннов, чья жизнь была связана со степью, и топотом копыт. Но, смерть близкого человека, рождение наследника и коварное предательство, заставят Алтын понять: чтобы выжить в степи нужно быть не только мудрой, но и беспощадной. Даже если для этого придется пойти против того, кто когда-то был её единственной опорой.

«Рим её забыл. Степь её признала. История её запомнит».

Дисклеймер: Настоящее произведение является художественным вымыслом. История написана под вдохновением и по мотивам исторических событий эпохи заката Римской империи и правления Аттилы. Все персонажи, их диалоги и судьбы являются плодом воображения автора. Любые сходства с реальными людьми — как ныне живущими, так и историческими личностями — а также с конкретными событиями прошлого являются случайными или использованы исключительно в художественных целях для создания атмосферы эпохи.

Глава 1. «Дыхᴀниᴇ ᴋᴏʙыᴧя».

Окрестности Венгрии, осень 452 года.

Венгерская степь в середине осени напоминала застывшее море, покрытое расплавленным золотом и медью. Воздух стал прозрачным и звенящим, как струна, а ветер приносил с собой запахи подсохших трав и приближающихся холодов. В это время года земля кажется бесконечной, а небо — необъятным куполом, прижимающим горизонт к земле.

Внезапно тишину предгорья разорвал громоподобный топот. Дикий табун, сотни мощных тел, несся по степи, поднимая облака сухой пыли, которая золотилась в косых лучах полуденного солнца. И в самом сердце этого первобытного потока, подобно стремительной искре, летела она.

Алтын больше не напоминала ту испуганную римлянку, что когда-то жалась к повозкам. Она сидела на статном вороном жеребце, чья шкура лоснилась, как полированный агат. На ней было платье глубокого синего цвета, расшитое серебряной нитью, — оно развевалось за спиной, точно крылья гордой птицы. Тонкий золотой обруч удерживал копну распущенных волос, которые тяжелой волной били её по плечам. В её темно-серых глазах, прежде полных слез и тревоги, теперь сиял чистый, первозданный восторг. Она не просто скакала — она дышала в унисон с этим табуном, чувствуя силу в своих руках и уверенность в каждом движении коня. Степь больше не была её тюрьмой; она стала её домом.

Когда всадница приблизилась к окраине лагеря, жеребец послушно замедлил бег, переходя на горделивый шаг. Слуги тотчас бросились вперед, помогая ей спешиться. Алтын ступила на землю легко и уверенно. Пока она шла через весь лагерь к своему шатру, женщины, занимавшиеся повседневными делами, прерывали работу. Они подходили ближе, почтительно касаясь её руки или края одежды в знак глубокого уважения. Алтын отвечала каждой спокойной, властной улыбкой, в которой сквозило достоинство хозяйки этих земель.

Внутри шатра, когда-то принадлежавшего Улдуз, теперь царил порядок и уют, пропитанный ароматом дорогих благовоний. Новая рабыня, бесшумная и исполнительная, помогла Алтын смыть дорожную пыль, поливая её руки и плечи теплой водой из медного кувшина.

Вскоре вошел Степан. Он поставил на низкий резной столик кубок с дымящимся отваром.

— Опять скакали как безумная, госпожа? — мягко, по-отечески заворчал он, хмуря густые брови. — Ребенку нужен покой, а не эта бешеная скачка по оврагам. Беречь себя надо.

Алтын лишь молча приняла кубок, ощущая тепло травяного напитка. Она ценила эту ворчливую заботу, но в её сердце больше не было места оправданиям — она знала предел своих сил.

Следом появилась Брунгильда, неся поднос, уставленный блюдами.

— Попробуй вот это, милая, — защебетала она, расставляя угощения. — Знаю, как тебе сейчас хочется то острого, то сладкого. Тебе нужно есть за двоих, чтобы наш маленький воин рос крепким.

Они долго сидели, перекусывая и обсуждая мелкие лагерные сплетни: кто из воинов присмотрел себе невесту, чья кобыла принесла приплод и какие ткани привезли купцы. Это были легкие, пустые разговоры, которые согревали душу лучше любого очага. Дочери Брунгильды, смеясь, вбежали в шатер и протянули Алтын скромный букет поздних полевых цветов, собранных на солнечном косогоре. Алтын прижала цветы к лицу, вдыхая их горьковатый аромат.

В это же время у одного из дальних костров жизнь текла иначе.

Ливия сидела на корточках, оттирая сажей и песком закопченные котелки. Её некогда красивые руки огрубели, а на лице застыло выражение вечной подавленности. Проходящие мимо воины, не стесняясь, подшучивали над «падшей рабыней». Один из них, остановившись, с хохотом соскреб липкую грязь со своего сапога и кинул прямо в девушку. Ком задел плечо Ливии, пачкая её простую одежду.

Она лишь ниже склонила голову, сглатывая ком в горле. Алтын больше не звала её к себе, не позволяла служить в своих покоях, оставив на самой тяжелой работе. Ливия чувствовала себя изгоем среди своих и чужой среди гуннов.

Внезапно перед ней мелькнула тень. Улдуз, закутанная в темный платок, проходила мимо. Остановившись на секунду, она взглянула на испачканную Ливию. Без единого слова она выронила из рук чистый кусок ткани — дорогой шелковый платок.

— Вытрись, — холодно бросила она.

— Спасибо... спасибо, госпожа, — прошептала Ливия, глядя на неё снизу вверх с робкой надеждой.

Улдуз ничего не ответила. Её глаза остались мертвыми и холодными, когда она продолжила свой путь. Она не помогала — она оценивала. Ей нужен был инструмент для мести, и Ливия, доведенная до отчаяния, идеально подходила на эту роль.

После того как Брунгильда унесла подносы, а смех её дочерей затих вдали, в шатре воцарилась уютная, густая тишина. Алтын не любила праздность — она слишком хорошо помнила, что в степи выживает лишь тот, чьи руки постоянно заняты делом.

Она пододвинула к себе небольшую корзинку из ивовых прутьев, доверху наполненную мягкой шерстью и тонкими шелковыми нитями. С особым трепетом она достала полотно — будущую рубашку для своего ребенка.

Алтын склонилась над шитьем, и игла в её пальцах заплясала, оставляя за собой дорожку из причудливых узоров. Она вышивала не римские орнаменты и не гуннские знамения, а что-то своё, понятное только ей: переплетение полевых трав и солнечных лучей. Каждый стежок был наполнен молитвой о силе и долгой жизни.

Её живот всё еще был плоским, скрытым за складками синего платья, и посторонний глаз не заметил бы в её фигуре никаких перемен. Но когда Алтын на мгновение откладывала работу и осторожно прижимала ладонь к низу живота, мир вокруг переставал существовать. Под её пальцами, за слоями кожи и ткани, билась великая тайна. В такие моменты её сердце замирало, а по телу разливалось незнакомое прежде тепло — смесь всепоглощающей нежности и первобытного страха.

Она больше не была просто женщиной, за которую сражались мужчины. Она была колыбелью для новой жизни.

Внезапно полог шатра шелохнулся от порыва ветра, и Алтын невольно вздрогнула, сильнее сжав иглу. Это мимолетное движение напомнило ей, что за стенами её уютного убежища всё еще рыщут тени. Но, посмотрев на неоконченную вышивку, она успокоила дыхание. У неё был повод быть сильной.

Глава 2. «Тᴇᴨᴧᴏ ᴨᴏд ɜиʍниʍ нᴇбᴏʍ».

Дни в степи потекли плавно, словно густой гречишный мед. Осень медленно, но неумолимо сдавала свои позиции, и по утрам трава у коновязей уже была хрустящей от инея. Быт гуннов обрел свою строгую, предзимнюю красоту: женщины развешивали на ветру полоски вяленого мяса, мужчины конопатили щели в телегах шерстяным войлоком, а воздух над лагерем пропитался горьким дымом кизяка и ароматом крепкого хмельного кумыса.

Алтын любила это время.

Холод заставлял её больше времени проводить в тепле шатра, среди мягких мехов. Однажды, сидя у очага, она замерла, выронив костяную иглу. Глубоко внутри, там, где теплилась новая жизнь, она почувствовала слабое, едва уловимое движение. Её сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с удвоенной силой.

Служанки, приносящие подносы, переглядывались с робкими улыбками. Им нравилось наблюдать, как их госпожа с аппетитом ест последние, тронутые первыми заморозками сливы и груши. Алтын казалась им воплощением самой земли, готовящейся к зимнему сну.

— Брунгильда, — позвала Алтын, когда они в очередной раз устроились у огня с шитьем, а дочки немки тихо играли в углу с куклами из соломы. — Я давно не видела Айбике. Она почти не попадается мне на глаза. Мы не ссорились, но она словно избегает меня.

Брунгильда вздохнула, откусывая нить.

— И я её почти не вижу, милая. Она стала как степная кошка: то сидит в своем шатре, запершись ото всех, то пропадает где-то за лагерем часами. Говорит, что скачет наперегонки с ветром.

Алтын невольно вспомнила ту ночь, когда видела Айбике с незнакомцем. Тень волнения кольнула душу, но она заставила себя выдохнуть это чувство. В её положении тревоги были лишними, и она предпочла списать всё на юношеское упрямство девушки.

— А Ливия? — спросила Алтын, помолчав. — Ты говорила, она совсем осунулась.

— Как тень ходит, — подтвердила Брунгильда. — И здесь, среди женщин, ей нет покоя. Вчера я видела, как молодухи из рода Сари смеялись над её старым платьем.

Алтын нахмурилась. Она всё еще не могла доверять Ливии — предательство, совершенное однажды, навсегда оставляет шрам на дружбе. Но при мысли о том, что девушка, которая когда-то расчесывала ей волосы в Равенне и добровольно ушла в неизвестность за своей госпожой, теперь мерзнет и терпит унижения, в груди у Алтын заныло. Тоска по семье, по дому, которого больше нет, обострилась.

— Вели разыскать в моих сундуках теплую накидку на меху и добротную обувь, — распорядилась Алтын. — Передай это Ливии. Но сделай так, чтобы она не знала, от кого подарок. Скажи, что кто-то из старых рабов нашел или отдал.

Брунгильда понимающе кивнула, но Алтын не унималась:

— Скажи мне честно, Брунгильда... Что мне делать с ней? Вернуть её? Прогнать совсем? Мой разум твердит, что она опасна, но сердце... сердце болит за неё.

Брунгильда отложила работу и серьезно посмотрела на подругу.

— Я не самый лучший советник в делах господ, Алтын. Но я вижу одно: у тебя доброе сердце. В степи это часто считают слабостью, но именно эта доброта делает тебя «Золотой женой» в глазах людей. Если ты наступишь на горло собственному милосердию и начнешь перечить своему сердцу, ты не будешь счастлива в этом шатре. Даже со всем его золотом.

Алтын опустила голову, глядя на свои руки. На её пальце сверкал сапфир, символ её власти, но слова Брунгильды напомнили ей, что настоящая сила женщины — в её способности прощать. Даже тогда, когда это кажется безумием.

Алтын долго смотрела на пламя очага, слушая, как ветер снаружи яростно треплет тяжелый войлок шатра. Тишина лагеря без привычного гула мужских голосов казалась ей зловещей.

— Брунгильда, — тихо начала она, не отрывая взгляда от огня. — Тебе не кажется странным, что Кама-Тархана нет так долго? Ночи становятся всё холоднее, скоро выпадет снег...

Брунгильда ободряюще улыбнулась, ловко перебирая пальцами шерстяную пряжу.

— Походы вождя — это не прогулка за околицу, милая. Иногда они длятся дольше, чем мы можем себе представить. Помню, однажды Кама-Тархан отсутствовал так долго, что его младшая дочь, когда он наконец въехал в лагерь, не узнала собственного отца. Она спряталась за подол матери и плакала, глядя на этого сурового воина в шрамах.

Алтын невольно положила ладонь на живот, чувствуя под пальцами едва заметное напряжение.

— Я надеюсь, что он вернется до рождения... — прошептала она, и её голос дрогнул от искренности, которую она редко позволяла себе проявлять. — Мне очень страшно, Брунгильда.

Немка тут же отложила работу, пересела ближе и накрыла руку Алтын своей ладонью — теплой, мозолистой и надежной.

— Я буду рядом с тобой, обещаю, — заверила она. — Мы, женщины, созданы из другой глины, Алтын. Мужчинам никогда не понять нашу боль, наши страхи и те невзгоды, которые выпадают на долю нашего тела. Их мир — это сталь и кровь врагов, наш — это тихая битва за жизнь внутри нас.

Взгляд Брунгильды стал глубоким и сочувствующим. В этом взгляде Алтын вдруг прочитала нечто большее, чем просто заботу о будущих родах. Она со стыдом поняла: подруга говорит и о том, что происходит в тенистых глубинах ложа вождя, за плотно задернутыми пологами.

Алтын отвела глаза, чувствуя, как жаркая краска заливает шею. Ей было невыносимо стыдно даже думать об этой теме, не то что обсуждать её вслух. Как признаться в том, что часы, проведенные на ложе с Каганом, были для неё сродни пытке? Она ненавидела сами моменты близости — грубой, властной, не знающей пощады к её хрупкости. Каждый раз после таких ночей её душа казалась выжженной пустыней, а тело ныло от болезненных прикосновений, оставляя чувство истерзанности, которое она была вынуждена скрывать под богатыми одеждами и величественной улыбкой.

Брунгильда не стала развивать тему, лишь крепче сжала её пальцы, давая понять: она знает, она понимает, и она не осудит.

— Ты сильнее, чем думаешь, — тихо добавила Брунгильда. — Степь забирает нежность, но дает взамен хребет из камня. Тебе он еще понадобится.

Глава 3. «Зᴏᴧᴏᴛᴏ и ᴨᴇᴨᴇᴧ».

Горизонт на западе пылал багрянцем, но не от заката, а от огней догорающей римской провинции. Кама-Тархан сидел на коне, безучастно наблюдая, как его воины грузят на телеги тяжелые сундуки с данью. Путь домой в степи Паннонии был открыт, но в рядах великого войска витало глухое беспокойство.

На привале у берега реки, пока кони жадно пили холодную воду, к вождю подошел один из его старейших соратников.

— Каган, — негромко произнес он, оглядываясь на огни костров. — В хвосте колонны шепчутся. Союзные племена взяли слишком много добычи. Они почувствовали вкус золота и крови, и теперь их вожди смотрят на твое место с жадностью. Они думают, что стали равными тебе.

Кама-Тархан даже не повернул головы, но его челюсти сжались.

— Сила — это не только золото, это воля, — отрывисто бросил он. — Приглядывай за ними.

Орда Кама-Тархана напоминала черную грозовую тучу, медленно ползущую по выжженным равнинам к дому. Тысячи копыт взбивали серую пыль, смешивая её с холодным туманом придунайских низин. Каган ехал во главе, суровый и молчаливый, но его взгляд, направленный вперед, не упускал того, что происходило за спиной.

Беркай, старший сын вождя, скакал в нескольких рядах позади отца. Он замечал то, что другие принимали за обычную усталость: слишком долгие взгляды вождей покоренных племен, тихие перешептывания у костров во время стоянок, которые обрывались, стоило ему подойти ближе.

Шуршание мятежа было едва слышным, но ядовитым. Некоторые союзники, обогатившиеся в римских провинциях, решили, что Кама-Тархан стал слишком стар, а его внимание — слишком занято «Золотой женой» в лагере.

На закате, когда орда остановилась на ночлег у подножия каменистого холма, Беркай решил действовать. Он не стал докладывать отцу — он хотел показать, что наследники Кагана стоят его тени.

Предлогом стал спор из-за дележа захваченного римского скота. Один из вождей союзного племени, грузный мужчина с лицом, покрытым шрамами, демонстративно отказался отдавать часть добычи в общую казну орды, вызывающе глядя на проезжавшего мимо Беркая.

— Мои люди проливали кровь так же, как и гунны, — громко пробасил вождь, чтобы его слышали воины. — Почему мы должны кормить чужих коней, когда наши собственные ребра светятся?

Вокруг мгновенно повисла тяжелая, звенящая тишина. Сотни глаз уставились на молодого Беркая. Это был вызов власти его отца.

Беркай не спешился. Он медленно развернул коня, и его лицо оставалось спокойным, почти безразличным.

— Твои люди проливали кровь, — мягко согласился он, а затем его голос внезапно стал стальным. — Но они проливали её под знаменем моего отца. Без него вы бы всё еще грызли сухие корки в своих предгорьях, а не делили римское золото.

В следующую секунду, прежде чем вождь успел схватиться за рукоять ножа, Беркай пришпорил коня, буквально вмяв его в противника. Одним молниеносным движением он выхватил тяжелую плеть с вплетенными свинцовыми грузиками и снес вождю шлем, оставив на его лице глубокую кровавую борозду.

— Кто еще сомневается в праве Кагана? — выкрикнул Беркай, объезжая круг почета перед притихшими воинами. Его конь встал на дыбы, закрывая собой заходящее солнце.

— Мы — гунны! И если кто-то из вас решил, что стал выше вождя, пусть выйдет сейчас. Я лично отправлю его душу к предкам, чтобы он спросил у них совета!

Он выхватил меч и вонзил его в землю перед вождем, который, пошатываясь, пытался подняться.

— Завтра на рассвете вся дань будет в повозках Кагана. Иначе я прикажу вырезать твой род до десятого колена.

Шуршание мятежа прекратилось так же быстро, как и началось. Воины опускали глаза, поспешно возвращаясь к своим кострам. Сила наследника, его дерзость и готовность убивать без колебаний напомнили им, почему они боятся этой семьи.

Беркай обернулся и встретился взглядом с отцом, который наблюдал за сценой с вершины холма. Кама-Тархан едва заметно кивнул.

В это же время в главном лагере жизнь кипела вокруг прибывшего каравана торговцев. Гунны закупали зерно, пряности и железо, готовясь к долгой зиме. Однако в этот раз внимание толпы было приковано не к заморским винам, а к товарам «Золотой жены».

Алтын удивила многих.

Она выставила на продажу вещи, сшитые собственными руками: изящные кожаные чехлы, расшитые жемчугом, и добротные шерстяные накидки с узорами, которых степь еще не видела. Её работа была настолько тонкой и красивой, что за право купить их спорили даже жены старейшин. Алтын принимала плату с достоинством, чувствуя странное удовлетворение от того, что её труд приносит ей независимость.

В гуще этой суеты Айбике, глубоко надвинув капюшон на лицо, испуганной тенью скользила между телегами. Она долго высматривала одного конкретного торговца. Когда их взгляды встретились, она молниеносно вложила в его ладонь клочок пергамента. Сердце девушки колотилось о ребра, но она знала: пути назад нет.

Алтын, стоявшая неподалеку, отвлеклась на шум. Один из молодых воинов, разгоряченный хмелем и удачной торговлей, в шутку указал на Ливию, которая понуро стояла в стороне.

— Эй, хозяйка! — крикнул он Алтын. — Продай и эту девку! Толку от неё мало, много за неё не дадут, но на пару мешков овса потянет!

Толпа загоготала, но смех оборвался, когда Алтын сделала шаг вперед. Её взгляд стал холодным и твердым, как лед.

— В моем присутствии никто не смеет торговать людьми как скотом, — четко произнесла она. — Ливия под моей защитой, нравится тебе это или нет. Убирайся, пока я не вспомнила, что мой муж не любит дерзости в адрес своей семьи.

Воин поперхнулся словами и поспешил скрыться. Ливия подняла глаза на Алтын, полные смятения и немой благодарности, но Алтын уже отвернулась. Она всё еще не могла подойти к ней, не могла обнять, но и бросить её на растерзание толпе было выше её сил.

Рассматривая ткани и причудливые украшения, Алтын резко обернулась, чтобы позвать Брунгильду, и наткнулась впритык на Эрнака.