Аль-Мирадж. Золотая клетка

Глава 1

Утро в наших краях всегда пахнет пряностями.
Даже если ты родилась здесь и с детства знаешь вкус ветра, обжигающего лицо; даже если для тебя привычны тени, прячущиеся под арками базаров, и медлительные верблюды, что бродят меж лотков, — всё равно каждое утро кажется новым.
Я шла по узкой улочке с плетёной корзиной в руке.
На углу, как всегда, старый Хасан раскладывал пирамиды инжира и урюк, кряхтя от старости и привычного раздражения. Чуть дальше девчонки из лавки шёлков, смуглые, звонкоголосые, спорили о цене алого отреза, держа в руках ткань, которая блестела на солнце.
Все здесь знают друг друга по именам. Но это не мешает шептаться за спиной, как будто чужая жизнь — лучшая приправка к скучным будням. Я уже привыкла.
Я родилась под этим солнцем, выросла босыми ногами на раскалённых плитах, знала, где в этом городе подают самый сладкий чай и у кого можно выменять за дешёвую безделушку настоящий янтарь.

Рынок наполнялся голосами, запахами, пылью и жизнью. Купцы громко зазывали, перекрикивая друг друга, женщины торговались с упрямством, достойным самой царицы Савской. В полдень рынок задыхался от жары, но я любила это удушье: оно было частью города, как биение сердца.

Мачеха велела мне купить свежие финики и бадьян — «чтобы пахло богато, когда к нам заглянут люди». Она всегда говорила так: «чтобы пахло богато». В её устах даже обычное слово звучало как приказ. Её улыбка была мягкой, но глаза напоминали остро заточенный нож — блестящий, холодный, готовый полоснуть без предупреждения. Люди сторонились её, а ко мне относились настороженно.

Я заметила, что к нам стали заходить реже. Люди шептались, что товар у нас «нечистый». А может, просто боялись той самой улыбки мачехи.

Я остановилась у прилавка с финиками. Рядом верблюд, усталый и неухоженный, медленно жевал что-то невидимое. Пыль под ногами мешалась с солнцем, глаза резало, и я прищурилась, чтобы не уронить корзину.
Кто-то коснулся моей руки.

Не так, как случайно задевают в толпе. Не мягко.
Твёрдо. Властно.

Я вздрогнула, пальцы соскользнули с финика, и тот покатился по прилавку. Я подняла взгляд — и дыхание перехватило.

Высокий, широкоплечий, в кафтане цвета ночного неба, на боку — кинжал с рукоятью, вырезанной в виде змеи. Его глаза были тёмными, как колодец без дна, и такими же холодными.

— Ты, — сказал он негромко, но в этом голосе было что-то, от чего дрогнули колени. — Идёшь со мной.

Я попыталась отшатнуться. Пальцы его лишь сжались крепче.

— Я... я не понимаю... — выдохнула я. Голос мой прозвучал чужим, тонким и слабым.

Он наклонился ближе. Я почувствовала терпкий запах кожи, благовоний, чуть горький, как полынь. На миг показалось, что даже воздух вокруг стал тяжелее.

— Понимать не обязательно, — тихо сказал он.

Рынок всё так же шумел, но казалось, что звуки долетают издалека, сквозь воду.

— Нет, прошу вас… не трогайте меня! — вырываюсь изо всех сил.
Но мужчина с цепкими руками лишь сильнее сжимает моё запястье. Его пальцы грубы, словно железные оковы.

— Что ж ты, пташка, вырываешься? — скалится он. — Любая бы на твоём месте благодарила судьбу.

— Радоваться? Чему?

— Строптивая, — хмыкает мужчина. — С такой бы я сам ночь скоротал…

Я не успела ни возразить, ни закричать. Он уже повёл меня прочь. Я чувствовала под пальцами его руку — твёрдую, чужую, как камень. И в этот миг я поняла: никто не встанет на мою защиту. Ни торговцы, что всегда желали знать чужие тайны, ни старый Хасан, ни девчонки из лавки, которые ещё минуту назад смеялись. Их взгляды скользили мимо меня, притворяясь, что ничего не происходит. Так проще. Так безопаснее.

Мы шли, и город оставался за спиной: пыльный, душный, шумный, но всё же мой. А впереди поднимались мраморные стены дворца — белые и холодные, как кости древнего зверя, что проглотил немало таких, как я.

Я не знала, куда он меня ведёт.

Я только знала одно: назад пути уже не будет.
И утренний запах пряностей теперь будет сниться мне с горечью — как напоминание о том дне, когда всё началось.

Я не помню, сколько длилась дорога.
Сначала тряска в повозке, грубый войлок под спиной, запах горячего песка и конского пота, от которого першило в горле. Пыль лезла в нос, щипала глаза, въедалась в кожу так глубоко, что казалось — уже стала её частью. В ушах стоял грохот колёс, и каждая кочка отзывалась болью в спине. Потом дорога пошла серой лентой между выжженных полей, мимо изуродованных сёл и караван‑сараев, от которых остались лишь обугленные стены и обвалившиеся купола.

Иногда мы ехали мимо разрушенных рынков, где ещё неделей раньше торговали коврами и пряностями, а теперь лежали обугленные балки и груды тряпья, которое недавно было чьим‑то товаром или одеждой. Воздух был горячий, как раскалённый металл, и в нём стоял сладковатый запах, который я пыталась не вдыхать. Запах мёртвых. Запах конца.

Мы приехали в бывшую столицу. Ещё недавно её называли сердцем великой империи Зерид. Рассказы о том, как это случилось, разносились быстрее, чем караваны. Когда армия Шахаридов начала завоевания, они не щадили никого. Армия шла, как саранча, пожирая город за городом. За одну ночь столица Эль-Земирид, самый красивый город нашей теперь уже павшей империи, стал их, и даже воздух перестал быть нашим. Всё, что ещё вчера было чьей‑то жизнью, превратилось в пепел. Эль-Земирид пал слишком быстро, он не был готов к такому предательству от своего ближайшего соседа. Говорили, что в первый день, когда Шахариды ворвались в столицу, улицы стали красными от крови. Солдаты убивали всех, кто попадался под руку, рубили головы у городских ворот, бросали тела в пересохший арык. Дворцовая стража сложила оружие почти сразу, потому что поняла: за этими стенами не укрыться. Дворец был разграблен, а наш правитель — обезглавлен, его так и нашли — с кинжалом в руке и ужасом на лице.

Женщин, что остались в гареме прежнего султана, отдали армии нового Султана для развлечений. Но сам Султан Саид, несмотря на свою жестокость, был взыскателен. Красота была для него формой власти. Он приказал визирю прочесать оставшиеся города, найти девушек — тех, кого пощадила война. Одним из таких городов был наш. Мы были на окраине, к нам не дошли пожары и кровь. Пока.