Алые Слёзы Аркаинского Замка

ЭПИГРАФ

«Говорят, любовь побеждает тьму.
Они лгут.
Иногда любовь становится тьмой.
И это самое прекрасное проклятие из всех.»

— Розалин Эвергрин

ПРОЛОГ

1789 год, Северные земли

Дождь хлестал по витражным окнам, и капли, подобно слезам, оставляли кровавые дорожки на цветном стекле. Молния рассекла небо, на мгновение осветив громадный зал Аркаинского замка, где среди искаженных теней и покрытых пылью гобеленов стоял юноша. Его силуэт отражался в бесчисленных осколках разбитого зеркала, раскиданных по мраморному полу.

Принц Эдмонд Аркаинский стоял неподвижно, вперив взгляд в свои ладони, покрытые алой жидкостью, которая медленно стекала между пальцев. Тело молодой девушки лежало у его ног, безжизненное и прекрасное, как сломанная фарфоровая кукла. Её длинные золотистые волосы разметались по полу, напоминая солнечные лучи, которых так давно не видели эти стены. Белое платье превратилось в кроваво-красное.

— Что я наделал? — шепот принца растворился в раскате грома. — Что я... снова... наделал?

Он упал на колени, дрожащими руками касаясь лица девушки. Её губы, еще недавно шептавшие слова любви, теперь были холодны и безмолвны. Глаза, смотревшие на него с обожанием, закрылись навеки.

— Милорд, — седой слуга появился в дверном проеме, держа подсвечник, чье пламя дрожало от сквозняка, — мы должны позаботиться о... последствиях.

— Я обещал ей защиту, Горацио, — голос Эдмонда был пустым, лишенным всяких эмоций. — Я говорил, что ничего с ней не случится в этих стенах.

Старый камердинер тяжело вздохнул, подходя ближе.

— Проклятие снова взяло верх, милорд. Вы не властны над ним в полнолуние.

— Это уже пятая, — принц поднялся, отступая от тела, как будто только сейчас осознавая весь ужас произошедшего. — Пятая женщина, умершая от моих рук.

Молния снова озарила зал, на секунду выхватив из темноты фамильный портрет на стене. С холста смотрел мужчина средних лет с холодными глазами и жестокой усмешкой — отец Эдмонда, предыдущий герцог Аркаинский.

— Я должен положить этому конец, Горацио. Любой ценой.

Слуга склонил голову:

— Мы ищем решение уже семь лет, милорд. С тех самых пор, как ваш отец...

— Не произноси его имя! — рявкнул принц, и его голос эхом разнесся по пустым коридорам замка. — Это он навлек проклятие на наш род. Его высокомерие, его жестокость...

Эдмонд подошел к разбитому зеркалу и вгляделся в один из уцелевших осколков. Собственное отражение испугало его — бледное лицо с темными кругами под глазами, искаженное мукой и гневом, с застывшими красными дорожками на щеках. Он не сразу понял, что это кровь девушки, а не его собственные слезы.

— Последняя ведьма перед смертью обещала, что проклятие падет на весь род Аркаинских, — тихо произнес Горацио, накрывая тело девушки парчовой тканью. — Но ходят слухи, что в деревне Верескового Холма живет целительница, чьи способности...

— Еще одна ведьма? — горько усмехнулся Эдмонд. — Чтобы проклясть нас еще сильнее?

— Говорят, эта девушка иная. Она исцеляет самые страшные недуги, а ее руки могут снимать даже древние проклятия.

Принц медленно повернулся к слуге, и в его глазах мелькнуло то, чего не было уже много лет — крошечная искра надежды.

— Найди ее, — приказал он. — Но только... только не приводи ее сюда. Я поеду сам. Инкогнито.

— Но милорд, ваше состояние...

— Я сказал, найди ее! — В голосе Эдмонда зазвенела сталь. — Я не могу... не буду... больше так жить.

Горацио поклонился и отступил к двери, оставляя принца наедине с его горем и чувством вины.

Когда слуга ушел, Эдмонд упал в кресло у камина, глядя на танцующие языки пламени. Огонь отражался в его глазах, делая их похожими на глаза дикого зверя. Он знал — следующее полнолуние наступит через двадцать шесть дней. У него есть ровно столько времени, чтобы найти решение, или... или положить конец своему проклятому существованию раз и навсегда.

Снаружи молния ударила в один из шпилей замка, и отколовшийся камень рухнул вниз, в темную пропасть. Как предзнаменование.

Глава 1. ЗОЛОТО И ПРОКЛЯТЬЯ

Я проснулась от стука дождя по крыше. Серый рассветный свет едва пробивался сквозь единственное окно моей маленькой комнаты, и на мгновение я позволила себе просто лежать, слушая, как капли барабанят по черепице. Отец говорил, что дождь — благословение для трав в саду. Я улыбнулась этому воспоминанию, хотя сердце сжалось от тоски.

Генрих Эвергрин умер прошлой весной, оставив мне этот маленький каменный домик на окраине Верескового Холма, сад целебных трав и все свои знания, тщательно записанные в потрепанных книгах. Теперь, в свои двадцать лет, я была единственной целительницей в деревне, которую все остальные обходили стороной.

Слишком близко к проклятому месту, шептали путники.

Слишком часто оттуда доносятся странные звуки в полнолуние.

Слишком много пропавших без вести.

Но для меня Вересковый Холм был единственным домом, который я знала.

Я встала с постели и босиком подошла к столу, где в тусклом свете лежала открытая книга рецептов отца. Страницы пожелтели от времени, чернила местами выцвели настолько, что разобрать написанное было почти невозможно.

— Три листа ясменника, щепотка сушеного шалфея и... — я нахмурилась, прищурившись, — и корень мандрагоры, размером с мизинец.

Вздохнув, я закрыла книгу. Корень мандрагоры — редкость в этих краях. Последние запасы ушли на лечение лихорадки, охватившей деревню зимой. Чтобы найти новые, мне придется отправиться в лес. К самым границам владений Аркаинских.

Туда, куда никто из жителей деревни не осмеливался заходить.

Мои пальцы машинально коснулись серебряного крестика на шее — подарка матери, одной из немногих вещей, что остались от неё. Мать умерла, когда мне было всего пять лет. Я почти не помню её лица, но отчетливо помню руки — всегда теплые, от которых исходило странное мягкое свечение, когда она лечила больных.

— Твоя мать была особенной, — говорил отец в редкие минуты откровенности. — У неё был дар. Настоящий дар, Розалин. И ты унаследовала его.

Я не была уверена в этом. Да, иногда мои руки наливались необъяснимым теплом, когда я касалась лихорадящих больных. Да, иногда раны заживали быстрее, чем должны были. Но было ли это магией или просто умелым применением трав отца, я не знала.

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

— Розалин! — раздался знакомый голос Марты. — Открывай скорее! Госпожа Бейкер совсем плоха!

Я быстро набросила шаль и открыла дверь. Моя подруга детства стояла на пороге, промокшая под дождем, с перекошенным от волнения лицом.

— Лихорадка? — спросила я, пропуская её внутрь.

— Хуже. Она начала бредить, называет имена умерших детей, — Марта тяжело дышала. — Муж её боится, что она не доживет до вечера.

Я подошла к полкам с лекарствами, быстро оценивая запасы. Жар коры, настойка валерианы, сушеная ромашка... но без корня мандрагоры эффект будет временным.

— Мне нужна мандрагора, — сказала я тихо, больше себе, чем Марте.

— Ты же не собираешься идти туда? — голос подруги дрогнул.

Я обернулась к ней. В свете свечи лицо Марты казалось бледнее обычного.

— Госпожа Бейкер не доживет до конца недели без лекарства, — ответила я. — У нее пятеро детей.

— А у тебя одна жизнь! — Марта схватила меня за руку. — Ты же знаешь, что случается с теми, кто подходит слишком близко к Аркаинскому лесу!

Я подошла к окну и посмотрела на туманную даль, где за холмами темнела линия леса. Где-то там, в глубине этого леса, стоял замок, о котором рассказывали страшные истории. Замок, хозяина которого не видели в деревне уже семь лет.

Принц-вампир, шептали старухи.

Проклятый монстр, говорили мужчины.

Убийца всех девушек, нанимавшихся на службу в замок, предупреждали матери своих дочерей.

— Я должна помочь, — сказала я, не отрывая взгляда от темного леса. — Иначе какой смысл в даре, который мне дан?

— Твой отец никогда бы не одобрил такого риска!

Я улыбнулась, вспомнив:

— Неправда. Ты забыла, как он ходил за травами к Северным болотам во время эпидемии оспы? Все говорили, что он не вернется. Но он вернулся. С нужными травами.

— И умер менее чем через год, — мрачно напомнила Марта.

— От простуды, которую подхватил, помогая господину Миллеру чинить крышу, — возразила я. — Не от проклятия и не от болот.

Я подошла к стене, где висел потертый кожаный мешочек — отцовская сумка для сбора трав. Сняв её с крючка, я бережно провела пальцами по вытисненным инициалам: "Г.Э." — Генрих Эвергрин. Даже прикосновение к коже вызывало тепло воспоминаний — как отец учил меня различать травы, как терпеливо показывал, как правильно сушить корни, как смешивать настойки.

— Я пойду на рассвете, — решительно сказала я. — И вернусь до заката.

Марта покачала головой, и я увидела, как блеснули слезы на её ресницах:

— Хотя бы возьми с собой Томаса. Он хороший охотник и знает лес.

— Томас не пойдет к границам Аркаинских земель, — я вздохнула. — Ни за какие деньги. После того, что случилось с его братом...

Мы замолчали. Три года назад. Джереми. Горло, разорванное словно диким зверем. Тело, обескровленное и бледное, как мрамор. Я сама видела его, когда принесли в деревню. Видела рану на шее, слишком ровную для клыков животного, слишком жуткую для человеческих рук.

— Тогда я пойду с тобой, — голос Марты дрожал, но в нём звучала решимость.

— А кто будет смотреть за твоими младшими братьями? — мягко возразила я.

— Нет, я справлюсь сама. К тому же, я просто собираю травы. Не собираюсь стучаться в ворота замка и представляться проклятому принцу.- я попыталась улыбнуться

Марта не улыбнулась в ответ. Вместо этого она достала из кармана маленький мешочек и протянула мне.

— Соль. Освященная отцом Уильямом. Рассыпь круг, если почувствуешь опасность. Он говорит, что это защитит от нечисти.

Я взяла мешочек, хотя не верила в подобные суеверия. Но отказываться было бы жестоко — Марта пыталась помочь единственным доступным ей способом.

Глава 2. НОЧЬ ПЕРЕД ПОЛНОЛУНИЕМ

Я не спала.

Как я могла спать, когда в венах пульсировал адреналин, на губах всё ещё жгло воспоминание о его поцелуе, а разум лихорадочно перебирал всё, что я узнала за этот день?

Себастьян проводил меня в гостевую комнату на втором этаже замка — просторную, с огромной кроватью с балдахином, тяжёлыми бархатными шторами и камином, в котором уже пылал огонь. Комната была роскошной, но холодной. Не физически — от камина исходило тепло. Холодной в том смысле, в каком бывает необитаемое место.

— Ужин подадут через час, — сказал управляющий на пороге. — Если что-то понадобится, дёрните за шнур у кровати. Я приду немедленно.

— Себастьян, — остановила я его. — Где принц? Как он?

Управляющий помедлил, явно взвешивая, сколько можно мне сказать.

— Принц заперся в своих покоях. Велел никого не впускать до утра. Серебряные оковы помогли, трансформация отступила. Но... — он вздохнул, — чем ближе полнолуние, тем сильнее проклятие. Завтра к закату ему придётся спуститься в башню.

— Покажете мне эту башню?

— Нет, — ответ был категоричным. — Принц запретил. И я не ослушаюсь его приказа, мисс Эвергрин. Простите.

Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями.

Ужин принесла пожилая женщина с добрым, усталым лицом — та самая повариха, что осталась в замке. Она поставила поднос с супом, хлебом и вином, перекрестилась и поспешно ретировалась, словно боялась задержаться в моей комнате дольше необходимого.

Я заставила себя поесть — нужны были силы. Потом вернулась к книгам, которые Себастьян разрешил мне взять из библиотеки.

Три толстых фолианта, пахнущих пылью и забвением.

Первая книга была о проклятиях крови — древних, тёмных магических ритуалах, связывающих жертву узами, которые не разорвать обычными средствами. Я читала о жертвоприношениях, о крови невинных, о заклинаниях, написанных на мёртвых языках.

Ничего полезного.

Вторая книга описывала трансформации — оборотней, вампиров, химер. Существ, балансирующих между человеческим и звериным. Там были рисунки, от которых кровь стыла в жилах. Искажённые тела, клыки, когти, глаза, горящие нечеловеческим огнём.

Я пыталась представить Эдмонда таким.

И не могла.

Или не хотела.

Третья книга была самой старой. Обложка из потрескавшейся кожи, страницы пожелтели и истрепались по краям. Название едва читалось: «Узы Души. О любви, что связывает тьму и свет».

Я открыла её с трепетом.

Первая страница была исписана витиеватым почерком на древнем наречии, но под текстом кто-то — возможно, кто-то из предков Эдмонда — сделал перевод чернилами.

«Есть проклятия, что рождены не ненавистью, а любовью отвергнутой. Они самые опасные, ибо питаются не злобой, а болью. И разрушить их можно лишь тем же — любовью. Но не той, что в песнях воспевают. Не светлой, не чистой. А любовью, что готова принять тьму. Что готова сгореть, чтобы согреть. Что готова умереть, чтобы спасти.»

Дальше шло описание ритуала.

Я читала, и с каждой строкой сердце билось всё быстрее.

«В ночь полной луны, когда проклятый обретает истинный облик, его избранница должна прийти к нему. Без страха. Без сомнений. Она должна отдаться ему полностью — телом, душой, волей. Принять зверя так же, как приняла бы человека. В этом акте, если любовь истинна, проклятие разрушится. Но если в её сердце хоть искра страха, хоть тень сомнения — зверь почувствует. И убьёт.»

Под текстом была сноска, написанная дрожащей рукой:

«Из двадцати трёх задокументированных случаев попыток снять такое проклятие успехом увенчались только двое. В остальных случаях женщины погибли. Мучительно. Жестоко. Этот метод — последняя надежда отчаявшихся. Или самоубийство храбрых.»

Я закрыла книгу, руки дрожали.

Значит, это единственный способ.

Единственный шанс.

Войти в башню завтра ночью. Встретиться с монстром, в которого превращается Эдмонд. И... отдаться ему. Полностью. Без страха.

Безумие.

Чистейшее, абсолютное безумие.

Я встала и подошла к окну. Ночь была безлунной — луна скрывалась за тучами, готовясь к завтрашнему триумфу. Внизу простирался сад, дикий и заброшенный. Дальше — лес, чёрной стеной окружавший замок.

Где-то в этом замке, в своих покоях, Эдмонд ждал рассвета. Последний день перед превращением. Последний день, когда он ещё полностью человек.

Стук в дверь вырвал меня из раздумий.

Я обернулась.

— Войдите.

Дверь открылась медленно, почти неслышно.

На пороге стоял Эдмонд.

Он был бос, одет только в тёмные брюки и расстёгнутую белую рубашку. Волосы растрёпаны, словно он много раз проводил по ним рукой. На запястьях ещё виднелись красные следы от серебряных оков.

Он смотрел на меня так, словно я была миражом, который может исчезнуть в любую секунду.

— Я не должен быть здесь, — сказал он хриплым голосом. — Себастьян велел мне оставаться в своих покоях. Запереться. Не видеться с тобой до... после.

— Но ты пришёл.

— Я не мог не прийти, — он шагнул внутрь, закрывая за собой дверь. — Всю ночь пытался уснуть. Пытался отвлечься. Читал, тренировался с мечом, медитировал. Ничего не помогало. Я чувствовал тебя. Твоё присутствие в замке. Твой запах, проникающий сквозь камни. Твоё сердцебиение, отдающееся в моём.

Он приблизился, и в свете камина я увидела его глаза. Серо-голубые, измученные, полные голода.

— Скажи мне уйти, Розалин, — прошептал он. — Скажи мне, что я безумец, что не должен здесь находиться. Прикажи мне оставить тебя в покое.

— А если я не хочу, чтобы ты уходил?

Он застыл в нескольких шагах от меня.

— Ты не понимаешь, чем рискуешь. Чем ближе полнолуние, тем меньше у меня контроля. Я пришёл сюда ночью, когда должен спать, потому что зверь уже просыпается. Он хочет тебя. И я не уверен, что смогу его остановить, если...

— Если что?

Он сжал кулаки, мышцы рук напряглись.

Глава 3. ЗВЕРЬ И КРАСАВИЦА

Крик Эдмонда эхом разнёсся по каменным стенам башни, пронзил меня до костей. Это был не человеческий крик — в нём слышалась боль существа, разрывающегося между двумя сущностями.

Его тело выгнулось дугой, цепи зазвенели, натягиваясь. Серебро дымилось там, где касалось кожи, обжигало, но он, казалось, не чувствовал боли. Или она терялась на фоне агонии трансформации.

Кости хрустели, перестраиваясь. Мышцы вздувались, разрастались. Кожа на спине лопнула, и оттуда начала пробиваться тёмная шерсть.

Я смотрела, не в силах отвести взгляд, ужас и завораживающая притягательность боролись во мне.

Это было отвратительно. И прекрасно. И абсолютно противоестественно.

Лицо Эдмонда исказилось, челюсть вытянулась, стала более звериной. Клыки проросли, длинные, острые как бритвы. Уши заострились, переместились выше на черепе.

Но самыми ужасающими были глаза.

Они полыхали алым, звериным огнём, и в них не осталось ничего человеческого. Только голод. Ярость. Охотничий инстинкт.

Трансформация завершилась за считанные минуты, хотя каждая секунда казалась вечностью.

То, что стояло передо мной, больше не было человеком.

И не было зверем.

Это было что-то среднее. Химера. Кошмар, воплотившийся в реальность.

Тело человека, но покрытое тёмной шерстью. Руки, заканчивающиеся когтями длиной с мой палец. Ноги, изогнутые под неправильным углом, приспособленные и для ходьбы, и для прыжка. Голова — смесь человеческих и волчьих черт, с мордой, полной клыков, и ушами, подёргивающимися при каждом звуке.

Существо дёрнуло цепями. Серебро удержало, но едва. Мышцы напряглись, и я услышала зловещий скрежет металла о камень — крепления начинали ослабевать.

Зверь поднял голову, втянул воздух, принюхиваясь.

И повернулся ко мне.

Красные глаза уставились на меня с такой интенсивностью, что я почувствовала, как волосы встали дыбом на затылке. Каждый инстинкт в моём теле кричал: беги, беги, беги!

Но я не побежала.

Вместо этого сделала шаг вперёд.

— Эдмонд, — позвала я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это я. Розалин. Ты знаешь меня. Помнишь прошлую ночь?

Зверь зарычал — низко, утробно, звук вибрировал в воздухе, заставляя дрожать камни под ногами.

Ещё шаг вперёд.

— Помнишь, как ты держал меня? Как целовал? — я коснулась своих губ. — Помнишь, как наши тела соединились? Как наша магия слилась воедино?

Существо дёрнуло головой, как будто пытаясь стряхнуть назойливый звук. Цепи натянулись до предела.

И тут я увидела это — один из болтов, крепящих цепь к стене, медленно выползал из камня.

Серебро удерживало зверя, но не его силу.

Скоро он освободится.

Надо было действовать быстро.

Я протянула руку, позволяя своей магии проснуться. Тепло разлилось по венам, собралось в ладони. Кожа начала светиться мягким золотистым сиянием.

Зверь замер, уставившись на свет.

— Видишь? — прошептала я. — Это моя магия. Она откликнулась на тебя прошлой ночью. Потому что ты не чужой мне. Потому что ты мой.

Я сделала ещё шаг. Теперь нас разделяло меньше метра.

Существо втянуло воздух, принюхиваясь ко мне. Его ноздри раздулись, красные глаза сузились.

— Чувствуешь мой запах? — продолжала я мягко. — Лаванда и травы. И что-то ещё. Что-то, что осталось от прошлой ночи. Твой запах на моей коже. Моя кровь на твоих простынях.

Зверь издал звук — не совсем рычание, не совсем стон. Что-то среднее.

И вдруг рванулся вперёд.

Цепи натянулись, удержали, но болт в стене дрогнул. Ещё одно такое движение, и он вырвется.

Я не отступила. Не вскрикнула. Просто стояла, держа ладонь перед собой, позволяя свету течь из меня ярче, сильнее.

— Я не боюсь тебя, — сказала я твёрдо. — Слышишь меня? Я. Не. Боюсь.

Зверь замер, голова склонилась набок, изучая меня. В красных глазах мелькнуло что-то — любопытство? Узнавание?

Или просто раздумье, с какой стороны меня разорвать?

— Эдмонд, — позвала я снова, вкладывая в голос всю силу, всю любовь, что чувствовала. — Я знаю, ты там, внутри. Ты не монстр. Ты человек. Мой человек. Вернись ко мне.

Существо дрожало, мышцы вздувались и расслаблялись. Когти царапали камень, оставляя глубокие борозды.

И тут произошло невероятное.

Зверь опустился на колени.

Медленно. Неохотно. Словно две силы внутри него боролись за контроль.

Его голова склонилась, красные глаза смотрели на меня снизу вверх.

В них всё ещё пылал голод. Но уже не только охотничий.

Другой. Более первобытный. Более интимный.

Я узнала этот взгляд. Видела его прошлой ночью, когда Эдмонд смотрел на моё обнажённое тело.

Желание.

Зверь желал меня. Но не как добычу.

Как самку.

Моё сердце забилось быстрее, но не от страха. От чего-то другого. Тёмного. Запретного. Возбуждающего.

Я опустила руку, свет погас. Медленно, очень медленно, подошла ближе.

Теперь я стояла так близко, что чувствовала жар, исходящий от его тела. Запах — мускус, лес, что-то дикое и опьяняющее.

— Вот так, — прошептала я. — Я здесь. Я не убегаю.

Я протянула руку и коснулась его морды.

Зверь застыл. Всё его тело напряглось, как готовая выстрелить пружина.

Секунда. Две. Вечность.

А потом он медленно, осторожно прижался к моей ладони.

Шерсть под пальцами была жёсткой, тёплой. Я чувствовала мышцы, напряжённые, дрожащие от сдерживаемой силы.

— Хороший, — прошептала я, поглаживая. — Видишь? Я не причиню тебе вреда. И ты не причинишь мне.

Зверь закрыл глаза, прижимаясь сильнее. Из его горла вырвался звук — низкий, вибрирующий. Почти... мурлыканье?

Я позволила руке скользнуть ниже, поглаживая шею, плечо. Исследуя то, чем он стал.

Под шерстью я чувствовала знакомые контуры — широкие плечи, мускулистую грудь. Тёмные вены всё ещё пульсировали, но теперь они были частью звериного тела, переплетались с шерстью странными узорами.