Альфа: право первой ночи

Глава 1. Мара

Сейчас мой мир пахнет кофе, жареным беконом и влажной тряпкой для столов. Обычный день измеряется сменами по восемь часов, чаевыми в жестяной банке из-под печенья и тишиной в крошечной комнатке под крышей, где никто не ждет, что я вернусь домой. Где не прислушиваются к шагам за дверью, не всматриваются в тени между деревьями. Здесь я просто Марла. Официантка с тихим голосом и внимательными глазами, которая знает, что закажут постоянные клиенты, еще не усевшись за столик у окна.
Я разношу заказы, улыбаюсь ровно настолько, чтобы не показаться грубой, и чувствую под свитером старый шрам на животе — ровную линию, проведенную как по линейке. Он не болит. Он просто напоминает. От кого и как я сбежала.
А вечером, когда кафе пустеет и я мою бокалы, гул мотоцикла за окном заставляет мои пальцы замереть на стекле. Он был хорошим. Макс разбился на своем «Харлее» в ночь после того, как старейшины объявили его Альфой. А когда несколько лет до этого меня выбрали ему в жены, он смеялся тогда, трепал меня по волосам, словно я была не будущей женой, а младшей сестренкой, которой подарили щенка. «Не бойся, Мара, я тебя в обиду не дам». Он и не давал, пока был жив.
А потом пришел Лиам. Его младший брат не по крови, а по статусу. Новый, подрастающий Альфа по решению Совета. Мой… новый владелец.
Стекло в моей руке блестит под светом неона. Я вижу в нем свое отражение — бледное, размытое. И за ним — другие картины. Лиам, который еще юнец, но уже с глазами хищника, подвесил меня на дереве за подол юбки и привязал к суку, оставив болтаться на высоте двух метров, и ушел, насвистывая. Я висела, пока страх не стал белой пеленой перед глазами из-за вечной боязни высоты. Он вернулся лишь на закате со своими друзьями, посмеялся над моими заплаканным лицом и срезал веревку: «И ты, полукровка, невеста Альфы? Макс, видимо, слепой Но я тебя воспитаю, мышонок.»
Взгляд Лиама, голодный, хищный, скользит по мне, когда он запирает меня в чулане: «Ну, давай, покажи, что у тебя под платьем, мышонок», — до сих пор этот хриплый голос у меня в ушах. Я не двигаюсь, застыв перед ним, как мышь перед удавом. Он не бьет, не трогает меня. Просто ждет и не выпускает, час, другой, а его взгляд, холодный и оценивающий, ползет по мне, будто бы раздевая глазами. Я плачу от унижения и бессилия. Он сжимает губы: «Сопливая ты дура, Мара. Макс с тобой сдохнет от скуки».
Макс всегда был в ярости от выходок брата. Но Макса быстро не стало. И после его похорон Лиам больше не скрывался. Его взгляд говорил: «Ты моя. Подрасти и не поздоровится».
А потом я подружилась с Адамом. Хороший парень, сын лесника, который принес мне ромашки — сорняки с обочины. Он не боялся со мной говорить. А Лиам избил его так, что Адам три недели не мог ходить. И все смотрели на это, опустив глаза. Даже мои родители. Особенно мои родители. Потому что таков закон. Потому что будущий Альфа имеет право на свою собственность. Даже если эта собственность — живая и со своим «Я».
Я сбежала в ту ночь, когда мне исполнилось восемнадцать. Под утро, когда даже стражи дремали. Босиком, чтобы не слышно было шагов, с кроссовками на плече, с одним рюкзаком, украденной зарплатой матери и криком отчаяния, застрявшим в горле. Я бежала не в другую стаю. Я бежала в мир, где нет Альф и законов крови. Где можно быть никем. И это было прекрасно.
Я оборвала все ниточки. Даже с родителями. Особенно с родителями. Моя мать, человек, с ее потухшими глазами, всегда шептавшая «потерпи». Мой отец, отворачивавшийся, когда Лиам «воспитывал» меня. Я любила их, особенно моего братика Мэттью. И я не могла рисковать, что через них меня найдут. Это было как отрезать часть себя, но это дарило воздух. Свободу. Этот вонючий, прекрасный воздух человеческого города.
И вот сейчас я вытираю стойку. Завтрак закончился, пора готовиться к ланчу. Дверь кафе с легким звоном открывается, впуская поток свежего ветерка.
Я поднимаю глаза и замираю.
Там, на пороге, стоят они. Моя мама. Мой папа. Их лица постарели лет на десять лет, а не на три. Глаза полны такого страха, что у меня сжимается желудок. А за их спиной, перекрывая дверной проем, — высоченная фигура в темной одежде. Солдат. Охранник из стаи. Его тяжелый взгляд сразу находит меня за стойкой, рыкнув что-то родителям, они вместе проходят вперед.
Звуки стираются словно кто-то провел ластиком по записи карандашом — шипение кофемашины, музыка из колонок, гул голосов. Я чувствую привкус металла во рту. Это вкус страха. Старого, детского, знакомого.
Он нашел меня. Лиам нашел меня. И прислал свой первый сигнал. Моя свобода, такая тихая и уютная, только что закончилась.

Визуалы главных героев

Лиам, новый Альфа клана

Глава 2. Мара

Звук возвращается ко мне как обухом по голове. Шипение молока в питчере за моей спиной звучит как змеиное шипение. Музыка — как последняя песня свободы. Реквием по мечте. Я слышу, как моя собственная кровь стучит в висках. Я не двигаюсь. Мои пальцы все еще сжимают влажную тряпку, вода с нее капает на мои кеды ледяными каплями.

— Мара, дочка, — говорит папа. Его голос, знакомый и одновременно чужой, рвет эту тишину. Он не делает шаг вперед, конечно же, между нами натянута преграда: из мыслей, воспоминаний, побега. — Тебе надо собраться. И поехать с нами.

Я отрываю взгляд от безликой фигуры стража за их спиной и смотрю на них. На мамины руки, которые сжимают старую кожаную сумочку так, что костяшки побелели. На папино лицо, который упорно смотрит куда-то мне за плечо, не в силах поднять глаза выше.

— Нет, — говорю я. И мой голос звучит странно спокойно. Это не я. Это кто-то другой говорит от моего имени. Кто-то смелее, сильнее, чем я на самом деле. — Я не пойду. Вы не имеете права. И он тоже.

— Детка, милая… — начинает мама, и ее голос сразу обрывается, превращаясь в сдавленный стон. Она поднимает руку ко рту, хочет заткнуть себе рот. А потом слезы. Они текут по ее щекам беззвучно, смывая с лица все чувства, кроме горя. Она плачет от безнадежности, от стыда, от давней, въевшейся до внутренностей боли. Она не вытирает их.

Мне от ее слез становится плохо. В горле встает ком. Я ненавидела их три года за их слабость. А сейчас вижу, как она съела их изнутри, оставив только эти выцветшие оболочки, эти испуганные глаза.

— Он приказал, — сквозь зубы говорит отец. Кусает собственную губу до крови, маленькая алая точка проступает на сухой коже. — Дал адрес и велел ехать за тобой. Ты знаешь, как он… Он Альфа теперь, Мара. По-настоящему. Совет ему подчиняется. Все подчиняются.

— Я — нет, — шепчу я. Но это уже не уверенность. Это последняя крепость которая крошится под тяжестью их присутствия, под этим молчаливым ужасом, что они принесли с собой в мой маленький, пахнущий кофе мир.

И тогда говорит страж.

Он делает один шаг вперед, обходя родителей, словно это не живые люди, а просто какая-то мебель. Оборотень огромный. Его тень накрывает стойку и меня. В кафе пахнет уже не едой и кофе, а хвоей, морозом и холодной мужской уверенностью — запахом дома, который перестал быть домом.

Он смотрит на меня не с ненавистью. С безразличием. Курьер приехал забрать посылку.

— Тогда, полукровка, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается мое сознание, — твой братик будет на воспитании у Лиама.

Воздух вырывается у меня из легких с тихим стоном. Весь мир переворачивается и уходит из-под ног.

Братик. Мой Мэттью. Ему было пять, когда я сбежала. Рыжий, веснушчатый карапуз, так похожий на папу, с глазами-васильками от мамы. Беззащитный. Уязвимый. Любимый.

— Он… тоже полукровка, — выдыхаю я, и это звучит как детский лепет. — Законы стаи на него не распространяются…Мы живем по человеческим законам.

— Распространяются, — безжалостно отрезает мои мысли страж. — Если он живет на нашей территории. Под нашей защитой. Которую Альфа может отозвать. Или… пересмотреть условия.

Я представляю это. Мой брат в доме Лиама. Того, кто умеет ломать не только кости, но и душу. Который ненавидел меня отчасти и за то, что в моей жилах течет человеческая кровь. Что станет с полукровкой-малышом? С мальчиком, даже если он не церемонился со мной, девочкой?

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стойки, чтобы не упасть, и роняю кружку. Влажная столешница, звон от разбившейся чашки и реальность самого кафе, где меня зовут Марла, где я разношу заказы, где у меня есть своя банка с чаевыми, — плывет перед глазами. Моя свобода — короткий миг сна. Быль и не быль.

Мама рыдает уже громко, прикрывая лицо руками. Отец смотрит на пол, его челюсть ходит ходуном, желваки двигаются от ярости и невозможности что-то исправить.

Страж ждет. Его глаза — темные, звериные — изучают мое лицо, ловят момент, когда последняя надежда погаснет.

— Ну что, невеста Альфы? — спрашивает он. И в его голосе впервые проскальзывает усталое понимание. Он знает ответ. И я знаю.

В моем рту горький привкус поражения. Так оно и должно было закончиться. Птичку вернут в клетку на потеху хозяину. Я отвожу взгляд от него, смотрю на маму. На ее согнутую, трясущуюся спину. На папу, который не может защитить ни ее, ни сына, ни меня. Никого.

Я бросаю тряпку на столешницу, медленно вытираю руки о черный фартук. Этот простой, привычный жест прощания с той, кем я была последние три года.

— Сейчас переоденусь и соберу вещи, — говорю безжизненным голосом. — Минутку.

— Мара, — бросает мне в спину страж. — И давай без глупостей.

Молча киваю и ухожу наверх, туда, где еще тлеет моя придуманная свобода. К той, кем я уже никогда не буду. Потому что выбора у меня не было. А его никогда и не было.

Глава 3. Лиам

Они приводят ее, как я и приказывал. Без цепей, без синяков — только бледность на лице и эта давящая тишина вокруг нее, будто она принесла с собой морозный воздух из того жалкого человеческого мирка.

Я стою у камина, спиной к огню. Пусть видит меня в свете пламени. Пусть помнит, кто здесь — огонь и кто будет лизать ступни моему маленькому мышонку. В прямом и переносном смысле.

Дверь в кабинет моего отца — мой кабинет теперь — закрывается за ее спиной с глухим щелчком. Она не смотрит на меня сразу. Ее взгляд скользит по стеллажам с книгами, по темному дереву стола, по шкуре медведя на полу. Пытается вспомнить, ищет защиту у призрака. Но Макса больше здесь нет.

— А вот и моя беглянка, — говорю я почти ласково. От этого контраста она вздрагивает и наконец поднимает глаза. Ее голубые глаза как омут. Сейчас зрачки расширены от адреналина. От страха. Хорошо, так проще с ней говорить. — Знаешь, ты изменилась, мышонок.

Она не стала изящной леди. Она стала… острее. Угловатой. В позе — готовность отпрыгнуть, в глазах — сталь, которую я в ней не помнил. Другая. Дикая, горячая, и теперь только моя. Это меня заводит. И бесит, что она непокорно слушает меня, а пытается защититься.

— Как ты меня нашел? — ее голос хриплый, будто она не говорила целыми днями. — И зачем тронул мою семью?

Вопросы задает. Интересно. Она училась держать удар.

— Ты почувствовала себя взрослой, самостоятельной, — отхожу от камина, делаю неторопливый шаг к ней. Она не отступает. Браво. — Надо было тебе напомнить, а то ты забыла, кому принадлежишь.

— Ты мне не хозяин, — выстреливает она. Щеки покрываются пятнами гнева. Живая. И очень жгучая как кайенский перец.

Хищно улыбаюсь и двигаюсь медленно к ней.

— Это мы сейчас исправим, — подхожу к двери, открываю и говорю Тони, моей правой руке в стае, стоящему у двери как тень. — Тони, все готово к ритуалу и свадьбе?

За своей спиной слышу резкий вдох, мышонок в западне. Мышонок волнуется. Сердечко учащенно бьется: тук-тук-тук.

— КАКОЙ ритуал? Какая свадьба? — ее голос срывается на крик. Она делает шаг ко мне, кулаки сжаты. — Я невеста Макса! Он погиб! Все, я больше ничья невеста!

Я медленно поворачиваюсь к ней, давая ей увидеть все — холод в глазах, полное отсутствие сомнений.

— Неужели… это ты так решила, дорогуша? — растягиваю слова, наслаждаясь каждой секундой ее ужаса. — Совет дал мне право на тебя после Макса. Право и долг. И моли всех богов, чтобы оказаться невинной. — Делаю паузу, давая этим словам просочиться в самую глубь, отозваться ледяным эхом. — Иначе тебя и твою семью ждет расплата. Намного хуже, чем ты можешь себе представить.

Я вижу, как эти слова добивают ее. Как ее голубые глаза затуманиваются от осознания всей глубины капкана. Она не просто вернулась в клетку. Ее загнали в самую тесную ее часть. И захлопнули дверь.

— Наденьте на нее красное платье, — обращаюсь к Тони, не сводя с нее взгляда. — Да, то, что я выбрал. Блондинкам идет красный. — Мой взгляд скользит по ее волосам, которые она, видимо, красила — теперь это карамельно-медовый оттенок. По худым плечам, небольшой груди, которая призывно дергается в так ее рваному дыханию. — Маре идет красный. Очень идет.

И тогда она взрывается.

Рука поднимается — быстрый, отчаянный жест. Я вижу уже, что она хочет сделать, читаю удар в напряжении ее плеча. И… позволяю ему случиться.

Шлепок. Резкий, сухой звук, ее нежная ладошка бьет по моей щеке. Больше шума, чем боли. Но это не имеет значения. Имеет значение другое. Она ударила Альфу при свидетелях.

Тишина в кабинете становится невозможной, давящей. Тони замер у двери. Даже огонь в камине будто притих.

Я медленно поворачиваю голову обратно, ощущая легкое жжение на коже. Смотрю на нее. Она стоит, дыша ртом, с ужасом глядя на свою собственную руку, даже не верит, что это она смогла сделать.

Внутри меня все закипает. Злость, старая, как мир, ревность, жажда сломать, подчинить, стереть с ее лица это выражение непокорности. Но снаружи — только лед.

Я медленно поднимаю руку и касаюсь пальцами ее щеки, заправляю непослушный локон за ее прелестное ушко. Она замирает, не дыша.

— Хороший удар, девочка, — говорю я тихо. — Раньше ты так и не решилась бы, да? Всегда была тихой мышкой. Маленькой серой мышкой. А смотри теперь какая ты. Точно достойна быть женой Альфы.

Я вижу, как мои слова ранят глубже, чем любая ответная пощечина. Ее глаза наполняются не только страхом, но и стыдом. И ненавистью.

— Красное платье, Тони, — повторяю я, не отводя от ее лица пальцев, провожу по ее плотно сжатым губам. — Сделайте все сейчас. Ритуал начнется через час.

Потом опускаю руку и отворачиваюсь к камину, давая ей понять, что разговор окончен. Что ее бунт учтен, принят и я его запомню надолго.

— Тони, и наденьте ей трекер. Не хочется по лесу сейчас ловить непослушных мышат, — бросаю через плечо.

И слушаю, как ее уводят. Слушаю ее сдавленное дыхание. Оно звучит музыкой. Музыкой начала наших отношений. Мышонок снова рядом, снова со мной.