Альфонс и его дамы

Глава 1. Активы и пассивы

Солнечный луч, упрямый и наглый, скользит по обнаженной спине Алисы. Он золотит каждый выступ позвонка, тонет в ложбинке у основания шеи, которую я сейчас чувствую губами. Она издает короткий, сдавленный звук – не то стон, не то вздох – и вжимается в шелк простыней. Ее спальня пахнет дорогим парфюмом, пылью на книжных корешках и едва уловимым, но знакомым ароматом папиного влияния: ее отец, декан, чувствуется даже здесь, в этой полутемной комнате с зашторенными окнами.

Я веду рукой по ее боку, чувствуя под пальцами дрожь. Неторопливо, расчетливо. Каждое прикосновение – это не порыв. Это пункт плана. Ее кожа горячая, почти обжигающая, но мой мозг холоден. Я считаю. Семь минут нежности. Три – более грубого, требовательного внимания. Она любит, когда ее покоряют, но с намеком на восхищение. Игра в непослушную принцессу, которой, в глубине души, нравится, когда ее ставят на место.

– Мирон… – ее голос хриплый, губы ищут мои.

Я позволяю ей поцелуй, но углубляю его, забирая инициативу. Мои пальцы вплетаются в ее распущенные каштановые волосы, мягко оттягивая голову назад. Она замирает, глаза широко открыты, в них вспыхивает тот самый огонь – смесь страха, азарта и полного подчинения.

– Тише, – говорю я, и слово звучит как приказ, обернутый в бархат. – Я не закончил.

Она покорно опускает веки. Ее доверие – плотное, осязаемое – висит в воздухе комнаты. Я пью его, как дорогой коньяк. Это – мое топливо.

Пока мое тело занято Алисой, часть сознания, словно отдельный чистый процессор, ведет учет.

«Актив Алиса: дочь декана экономического факультета.

Плюсы: абсолютная защита в учебе, доступ к закрытым базам, билет на все закрытые университетские мероприятия, статус «проверенного парня» в глазах профессуры.

Минусы: требует много внимания, ревнива, папина дочка с зачатками истерики.

Текущая задача: уговорить отца замолвить слово за меня на предстоящем конкурсе именных стипендий. Вероятность успеха: 97%»

Ее руки цепляются за мои плечи, ногти впиваются в кожу. Я знаю этот жест. Она близко. Я ускоряю ритм, мое дыхание становится прерывистым – искусно сымитированная страсть. Я наблюдаю за ней, как хирург за монитором. Вот она зажмурилась, губы приоткрылись, шея вытянулась в дугу. Я ловлю ее пик, синхронизируюсь с ним, издаю низкий стон ей в ухо. Идеальное исполнение.

Она обмякает подо мной, тяжело дыша. Я задерживаюсь на секунду, целую ее в висок – жест нежности, который она обожает, – потом мягко отстраняюсь и встаю с кровати.

– Ты куда? – ее голос слабый, обиженный.

– Работа, – говорю я, уже подбирая с кресла свои джинсы. – Не могу все время развлекаться. Проект по финансовому анализу горит.

– В воскресенье? Папа мог бы…

– Я должен заработать это сам, Алис, – перебиваю я ее, надевая рубашку. Мой голос тверд, наполнен благородной решимостью. – Ты же меня понимаешь. Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я чего-то добиваюсь через тебя.

Это ловушка, в которую она попадается каждый раз. Ее глаза смягчаются. В них вспыхивает гордость – за меня, за мое мнимое упрямство. Она верит, что я отталкиваю протянутую руку ее отца из принципа, а не потому, что куш будет гораздо крупнее, если я проявлю «независимость». Ее отец это ценит. И предложит сам.

– Ладно, – она тянется за халатом. – Но пообещай, что заглянешь вечером. Папа хотел поговорить с тобой о макроэкономике.

– Обещаю, – говорю я, уже застегивая ремень. Подхожу к кровати, наклоняюсь, целую ее в макушку. Она ловит мою руку, прижимает ладонь к щеке. Ее доверие – липкое, сладкое. Оно обволакивает меня. Мне почти физически приходится отрывать пальцы.

В прихожей я ловлю свое отражение в огромном зеркале в золоченой раме. Высокий, подтянутый, с правильными, чуть жестковатыми чертами лица. Волосы, еще влажные, падают на лоб. Взгляд серых глаз холодный, оценивающий. Я проверяю «упаковку». Все в порядке. Ни тени усталости, разве что легкая, пикантная бледность. Следы ее помады на шее. Я смахиваю их краем рукава.

Выходя из их квартиры в престижном доме в центре, я вдыхаю полной грудью. Воскресное утро. Город просыпается. У меня в кармане вибрирует телефон. Я достаю его. Сообщение от Полины: «Съемка в лофте задерживается. Модель опаздывает. Приезжай, соскучилась. И нужен твой взгляд на свет».

Я быстро печатаю, двигаясь к парковке, где ждет серая Audi A4 – не моя, конечно, но ключи от нее у меня в кармане уже три месяца.

«Актив Полина: блогер-миллионник.

Плюсы: доступ к тусовкам, дорогим вещам, пиар, создание нужного имиджа («успешный молодой предприниматель Мирон»).

Минусы: живет в режиме сторис, требует постоянного присутствия в ее виртуальной жизни, эмоционально нестабильна».

«Через час, солнце. Держись», – отправляю я и откладываю телефон.

На машине Алисы я еду через весь город в бывший промышленный район, где Полина снимает свой очередной «безумно атмосферный» лофт для контента. Пока еду, проматываю в голове остальные вкладки.

«Актив Вероника. Юрфак. Отец – следователь. Вечером у нас запланирована «учеба» в библиотеке. Ей нужна помощь с экономикой для междисциплинарного курса, а мне – ее острый юридический ум для проработки одной мелкой, но щекотливой схемы с мерчем от ивентов Полины. Все в рамках закона, конечно. Пока что».

Глава 2. Теорема Лики

Лофт Полины оглушает меня какофонией цвета и звука. После тихой, пахнущей старыми книгами спальни Алисы это как прыжок в ледяной, шипучий энергетик. Полина болтает без остановки, ее слова – быстрые, острые, как щепки от разрубленного льда: «бренд», «вовлеченность», «сторис», «челлендж». Я киваю, вставляю в нужных местах: «Креативно», «Это выстрелит», «Твой лучший контент». Мои фразы – как точно рассчитанные инъекции адреналина прямо в ее самолюбие.

Модель, длинноволосый хрупкий парень, смотрит на меня с немым вопросом. Кто этот тип в идеально сидящей рубашке, который одним взглядом заставил капризную Полину успокоиться? Я ловлю его взгляд и слегка, почти невидимо, отдаю подбородком. Жест, не оставляющий сомнений: «Ты – рабочий реквизит. Я – здесь своя атмосфера». Он отводит глаза.

– Мирон, смотри! – Полина тычет мне в телефон экраном. На нем графики. – Взаимодействие после вчерашнего поста упало на семь процентов! Это провал!

В ее голосе – настоящая, истеричная боль. Для нее это – конец света. Для меня – фоновая статистика.

– Не провал, – говорю я, беру телефон из ее рук. Мой палец скользит по экрану. Я изучаю цифры не как блогер, а как экономист. – Ты просто попала не в ту демографику в это время суток. Вечерняя аудитория хочет гламура и драмы. Устойчивое развитие оставь для утра вторника. Это не падение вовлеченности. Это – уточнение целевой группы.

Она смотрит на меня, как на оракула. Ее паника сменяется обожанием. Ей нужен не парень, а директор, который разбирается в ее хаосе.

– Правда? – она хватает меня за запястье.

– Конечно, – я улыбаюсь, и эта улыбка – чистый продукт, отшлифованный до блеска. – Ты гений, Поля. Просто даже гениям нужен иногда взгляд со стороны. Давай закончим съемку, а потом я помогу тебе переупаковать историю.

Она кивает, ожившая, и кричит что-то визажисту. Я отхожу к окну, за которым простирается унылый индустриальный пейзаж. Время – 13:47. Через тринадцать минут мне нужно быть в пути. Следующая точка – общежитие №7, корпус Б. «Актив Лика».

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Вероники: «Библа. 16:00. Не опаздывай. Принесешь тот отчет по кейсу? И кофе. Черный, как твоя совесть.)»

Я усмехаюсь. Ее тон – ее фирменный знак. Деловой, с колючкой. С ней нельзя быть ни доминирующим, как с Алисой, ни вдохновляющим, как с Полиной. С Вероникой нужно быть… равным. Партнером по преступлению, даже если преступление пока – лишь теоретическое обсуждение серых зон в налогообложении товаров от брендов.

«Отчет будет. Кофе – американо, да? Без совести, просто крепкий», – отправляю я и выхожу из лофта, бросив Полине воздушный поцелуй. Она ловит его и прижимает к губам. Картинка идеальна для ее сторис, которые она, не сомневаюсь, уже монтирует в голове.

Дорога до общаги занимает двадцать минут. Я паркую Audi не на виду, а за углом. Лика не любит внимания. Ее мир – это экран ноутбука, термос с чаем и тишина. Ее комната в блочном общежитии – аскетична до боли: застеленная армейским способом кровать, стол, заваленный проводами и техникой, которую она собирает и разбирает, как другие – пазлы. И книги. Много книг по кибернетике, криптографии, высшей математике.

Она открывает дверь на мой стук. Маленькая, в мешковатом свитере, в огромных очках, съехавших на кончик носа. Ее волосы, цвета воронова крыла, собраны в небрежный пучок. Она не улыбается, но ее карие глаза за стеклами очков загораются крошечной искрой.

– Привет, – бормочет она, отступая, чтобы впустить меня.

– Привет, гений, – говорю я, и мой голос становится другим. Теплее. Мягче. Без бархатной властности, без легкой иронии. Здесь я – простой, почти братский. Я протягиваю ей бумажный пакет. – Принес глинтвейн. Безалкогольный. Греет.

Она берет пакет, и наши пальцы касаются на долю секунды. Она краснеет. Ее реакция – чистая, неиспорченная, как исходный код. Ее доверие – самое ценное, потому что оно не куплено подарками или статусом. Оно завоевано… вниманием. Тем, что я, якобы, «вижу» в ней больше, чем просто ботаника.

– Спасибо, – шепчет она. – Алгоритм… я доделала. Он обучается быстрее, чем я предполагала.

Я подхожу к ее ноутбуку. На экране бегут строки кода – зеленые, черные, монотонные. Для меня это магия. Для нее – простая работа.

– Ты – волшебница, Лик, – говорю я, кладя руку ей на плечо. Она замирает, как птичка под ладонью. – Без тебя я бы с этим курсачом пропал. Все списывают у кого-то, а у меня – эксклюзивная AI-модель для прогнозирования. Спасибо.

– Пустяки, – она отводит взгляд, но ее щеки горят еще ярче. – Мне… интересно было.

Я знаю, что ей не нужны деньги. Ей нужны признание и мое присутствие. Я провожу с ней сорок пять минут. Смотрю, как работает ее программа, задаю наивные, как ей кажется, вопросы, над которыми она терпеливо смеется. Я позволяю ей быть экспертом. Позволяю ей учить меня. Это – ее валюта.

Когда наступает время уходить, я вижу тень на ее лице.

– Мне надо бежать, – говорю я с сожалением, которого на 80% не чувствую. – Работа. Знаю, что снова прошу невозможного, но… у меня тут одна идея по оптимизации кода. Для скорости. Не могла бы глянуть, когда будет время?

Я протягиваю ей флешку. Это не задание. Это – приглашение в наш общий, тайный мир. Она берет ее, как святыню.

Глава 3. Полировка инструмента

Между визитом к Лике и встречей с Вероникой есть окно в сорок минут. Нельзя приходить к дочери следователя с запахом общежитского чая и в рубашке, на которой, если приглядеться, осталась полустертая помада Полины цвета «красный авантюрин». Внешний вид для Мирона – это функционал. Защитный цвет, точная мимикрия, чистота инструмента перед работой.

«Шик» – не просто салон. Это территория, где пахнет деньгами, приглушенной классической музыкой и легким цинизмом. Он стоит на пересечении бульвара и тихой, вымощенной плиткой улочки. Стеклянная витрина матовая, название выгравировано минималистичным шрифтом. Никаких навязчивых акций, девочек в розовых халатах. Здесь все в черном, сером и оттенках бетона.

У меня нет записи. У меня есть имя. Мирон Воронов не записывается. Он появляется.

Паркую Audi в паре кварталов, иду пешком. Уверенной, но не спешащей походкой. Я не клиент, я – часть ландшафта. Дверь открывается беззвучно. Внутри – просторный холл с низким диваном и кофейным столом из цельного дуба. В воздухе витает аромат бергамота и сандала.

За стойкой – администратор, Анастасия. За тридцать, безупречный вид, взгляд, оценивающий стоимость часов на руке посетителя быстрее любого сканера. Она видит меня, и каменное выражение ее лица смягчается на полградуса.

– Мирон, здравствуйте, – ее голос – бархатный контральто. – Как всегда, к Даниле?

– Здравствуй, Настя. Да, к нему, – киваю я, сбрасывая легкую куртку. Она принимает ее без слов, вешает в скрытую за панелью гардеробную. – Есть окно?

– Для вас – всегда, – она скользит пальцем по планшету. Ее улыбка профессиональна, но в глазах – искра любопытства. Я – загадка для нее. Молод, не из их круга по рождению, но ведет себя так, будто владеет этим местом. Я не флиртую с ней, не хвастаюсь. Я просто есть. И плачу наличными, без скидок. Это вызывает уважение. – Данила через пять минут. Пойдемте в зону ожидания, или предпочтете кресло у мойки?

– Кресло, – говорю я и следую за ней по коридору, устланному мягким ковром, поглощающим шаги.

«Шик» – это мой штаб по техническому обслуживанию. Волосы – у Данилы, единственного барбера в городе, который понимает, что мне нужно не «модно», а «безупречно и незаметно». Кожа – у косметолога Вики, которая за закрытыми дверями кабинета убирает следы бессонных ночей и легкую пигментацию, оставшуюся от подросткового акне. Маникюр – строгий, мужской, у немой девушки-мастера, которая никогда не задает лишних вопросов.

Сейчас – только Данила. Стрижка и легкая укладка.

Он ждет меня у своего кресла, зеркала в позолоченной раме и полок с инструментами, похожими на хирургические. Данила, лет сорока, с ироничными глазами и руками пианиста.

– Мирон-джентльмен, – протягивает он руку для дружеского рукопожатия. Мы не друзья, но у нас есть взаимное уважение профессионалов. Он ценит мой вкус и щедрые чаевые. Я ценю его молчаливость и умение. – На машинке или ножницами?

– Только ножницы, Дан. Ты знаешь. Просто освежить форму.

Я сажусь в кресло. Он накидывает на меня черную мантию. Его пальцы быстро, уверенно пробегают по моим волосам, оценивая структуру, длину.

– Напряженная неделя? – спрашивает он нейтрально, беря в руки расческу и ножницы. Начинается танец: щелчок ножниц, падающие темные пряди.

– Как обычно, – отвечаю я, глядя на свое отражение. Лицо под софитами кажется чуть бледнее, чем есть на самом деле. Я вижу в зеркале, как в салон заходит еще один клиент – мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но безвкусном пальто. Он бросает на меня беглый взгляд, но я уже опустил глаза, изучая узор на персидском ковре под ногами. Быть незаметным – иногда лучшее, чем быть замеченным.

– Много девушек, наверное, – говорит Данила, и в его голосе нет любопытства, только констатация. Он видел, как меняются от месяца к месяцу ароматы, которые я иногда неуловимо приношу с собой. Дорогие, разные. Он все понимает. И молчит.

– Достаточно, – улыбаюсь я уголком губ. Это наш ритуал. Он позволяет себе одну легкую провокацию за визит. Я позволяю.

Ножницы щелкают, срезая миллиметр за миллиметром. Это медитативный процесс. Пока Данила работает, я мысленно прокручиваю предстоящий разговор с Вероникой. Нужно подготовить аргументацию. Предложить ей не просто помощь с экономикой, а… партнерство. Осторожно. Ее отец – следователь. Ее ум – острый, подозрительный. Она не купится на красивую историю. Ей нужны логика, выгода и минимальный риск.

– Ты сегодня какой-то… собранный, – замечает Данила, отходя, чтобы оценить симметрию. – Деловая встреча?

– Можно и так сказать, – киваю я. – С дочерью одного важного человека. Нужно выглядеть… надежно.

– Ага, понятно, – бормочет он, возвращаясь к работе. – Значит, не джентльмен-плейбой, а серьезный молодой перспективный экономист. Будет сделано.

Он меняет насадку на машинке, чтобы обработать виски и затылок. Жужжание аппарата заглушает тихую музыку. Я закрываю глаза. На мгновение отключаюсь. Вспоминаю утро: Алисины стоны, горячую кожу под пальцами. Потом – кислотный запах пайки в комнате Лики. Резкий переход. Как между кадрами в плохо смонтированном фильме. Но я – и режиссер, и монтажер. Я должен обеспечить бесшовность.

– Готово, – голос Данилы возвращает меня в реальность.

Глава 4. Шахматы в глухом углу

Библиотека им. Салтыкова-Щедрина – не просто хранилище книг. Это готическое чудо из темного кирпича с лабиринтами читальных залов, винтовыми лестницами и вечным запахом старых фолиантов и пыли. Я нахожу дальний угол на втором этаже, как и просила Вероника. Здесь, за высокими стеллажами с архивными подшивками журналов, стоит одинокий стол у узкого окна, выходящего в замкнутый кирпичный колодец двора. Тусклый вечерний свет еле пробивается сквозь грязное стекло.

Она уже здесь. Сидит, сгорбившись над толстой книгой в синем переплете – «Уголовно-процессуальный кодекс РФ». Рядом – стопка конспектов, исписанных ее размашистым, агрессивным почерком. В ее ухе – один беспроводной наушник. Она не смотрит на меня, когда я подхожу, но я вижу, как напряглись мышцы ее спины под простой черной водолазкой.

Ставлю термокружку с американо перед ней на стол. Звук глухой, тяжелый.

– Твой яд, фрейлин, – говорю я, сбрасывая куртку на соседний стул.

Она медленно поднимает глаза. Карие, с янтарными бликами, острые, как скальпели. Ни тени улыбки.

– Опоздал на четыре минуты, – констатирует она, откладывая кодекс. – Я начала сомневаться, что твоя совесть все же материальна и застряла в пробке.

– Совесть – понятие процессуальное, а не материальное, – парирую я, садясь напротив. – Ее нельзя опоздать. Можно лишь не успеть предъявить к сроку. Кофе – вещественное доказательство моих благих намерений.

Уголок ее рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.

– Благими намерениями вымощена дорога в мою зачетку с тройкой по экономике, – говорит она, открывая кружку и делая глоток. Ее лицо не меняется. Крепость кофе, похоже, ее устраивает. – Ну что, гений финансовых пирамид? Где твой отчет? И где мое спасение от этих… макроэкономических химер?

Достаю из сумки распечатанные листы – тот самый кейс по оптимизации логистики для условной компании. Чистая, почти стерильная работа, которую я сделал сам, без помощи Лики. Для Вероники – только легальное.

– Вот, – кладу перед ней. – Разжевано до состояния пюре. Основные формулы, графики, выводы. Твой вариант – подставить данные из своего условного дела о… скажем, о нецелевом использовании бюджетных средств в муниципальном театре. Звучит солидно и попадает под твою специализацию.

Она хватает листы, ее глаза быстро бегут по строчкам. Я наблюдаю. Она читает иначе, чем Лика. Та погружается в код, как в медитацию. Вероника – сканирует, выискивает слабые места, лазейки.

– Неплохо, – наконец, изрекает она, откладывая отчет. – Структура логичная. Но выводы слишком прямолинейны. Жизнь, а особенно бюджетные деньги, любит кривые пути. Нужно добавить параграф про возможные злоупотребления при закупках и как их замаскировать под оптимизацию.

Я присвистываю тихо. Вот она – ее натура.

– То есть, тебе не просто сдать работу. Тебе нужно блеснуть цинизмом?

– Нужно продемонстрировать понимание предмета в его естественной, грязной среде обитания, – поправляет она, и в ее глазах вспыхивает азарт. Она достает ручку и начинает что-то быстро править на полях моего безупречного отчета. – Папа говорит: «Хочешь поймать вора – думай, как вор». Я хочу не сдать, я хочу получить «отлично». А для этого нужно показать, что я мыслю на шаг впереди среднестатистического вора. Или экономиста.

Я откидываюсь на стуле, изучаю ее. Она не красива в общепринятом смысле. Резкие черты, прямой нос, тонкие губы, которые редко улыбаются. Но в ней есть магнитная сила. Сила ума, почти физическая.

– Говоря о ворах и их мышлении… – начинаю я осторожно, разглядывая узоры на деревянной столешнице. – У меня есть один… гипотетический вопрос.

– Гипотетические вопросы – моя специальность, – говорит она, не отрываясь от правок.

– Допустим, есть человек. Он организует мероприятия. На них продается мерч – футболки, значки, прочее. Все легально, налоги уплачены. Но наличная выручка… она немаленькая. И хочется ее как-то… легализовать для личных нужд, минуя лишние взгляды. Гипотетически.

Ее ручка замирает. Она медленно поднимает голову. Теперь ее взгляд – не скальпель, а рентген. Он просвечивает меня насквозь.

– Гипотетически, – повторяет она, растягивая слово. – И этот гипотетический человек – не ты, конечно.

– Конечно, нет. Я просто интересуюсь правовой стороной. Для общего развития.

Она откладывает ручку, складывает руки перед собой. Поза следователя на допросе.

– «Минуя лишние взгляды» – это криминальная формулировка, Воронов. Легализация – это отмывание. Статья 174 УК РФ. Гипотетическому человеку нужен не экономист, а адвокат. Или очень хороший бухгалтер с пониженной социальной ответственностью.

– А если сумма небольшая? И если есть, скажем, ИП, через которое можно провести эти деньги как оплату за… консультационные услуги? – настаиваю я, сохраняя легкий, почти игривый тон. – Опять же, гипотетически.

Она смотрит на меня долго. В тишине угла слышно только шуршание ее пальцев по бумаге.

– Гипотетически, – говорит она наконец, – схема примитивная. Выглядит как серая зона, но при желании ее можно раскрутить как отмывание. Риски: контрагент (тот самый ИП) может оказаться ненадежным. Налоговая может заподозрить мнимую сделку, особенно если «консультационные услуги» ничем не подтверждены. И самое главное – если у твоего гипотетического человека есть хоть один недоброжелатель, который намекнет в нужную инстанцию… – Она делает паузу, ее взгляд становится еще острее. – Ты уверен, что тебе нужно это «общее развитие», Мирон? Оно пахнет большими проблемами.

Глава 5. Правила безопасности

Вечерний звонок Марине – это всегда высокое искусство. Нужен правильный фон (тихая музыка у меня в наушниках, чтобы создать иллюзию, что я расслаблен дома, а не сижу в припаркованной на темной улице Audi), правильный свет (мягкий, от настольной лампы, который я имитирую, включая плафон в салоне), и главное – правильные эмоции. Скучающая нежность, разбавленная легкой усталостью от «трудного, но успешного дня».

– Марик, привет, солнце, – мой голос становится на полтона ниже, теплее, с легкой хрипотцой. – Как Лондон? Уже соскучился по нашему серому небу.

Ее голос в трубке – чистый, звонкий, будто она и правда излучает свет. – Миш, привет! Лондон… дождливый, конечно, но безумно вдохновляющий! Мы сегодня подписали контракт с одним молодым художником из Стенфорда, он просто гений! Папа в восторге.

Папа. Отец Марины, Аркадий Львович, владелец сети галерей и еще парочки менее легальных, но очень прибыльных бизнесов. Мой самый желанный актив, доступ к которому лежит через его дочь.

– Рад за тебя, – говорю я искренне. Ее успехи – мои будущие возможности. – Расскажешь все в деталях, когда вернешься. А то тут без тебя скучно. Даже на выставку в тот новый центр на Набережной не пошел – без тебя нет смысла.

Это ложь. Я был там с Полиной, чтобы она сделала контент. Но Марина верит. Она хочет верить.

– Ой, ну ты даешь! – смеется она. – Ты же сам говорил, что искусство должно быть вне эмоций, чистый инвестиционный актив.

– Для меня единственный эмоциональный актив – это ты, – парирую я без запинки. Слышу ее счастливый вздох. Работает. – Когда возвращаешься?

– Послезавтра, вечерним. Встретишь?

– Встречу, конечно. Стер весь график. – Еще одна ложь. В этот вечер у меня запланирована «групповая проектная работа» с Алисой и ее одногруппниками. Придется выкручиваться.

Мы болтаем еще минут десять. Я рассказываю вымышленную историю о сложных переговорах с «гипотетическим инвестором», вплетаю парочку умных терминов, которые подчеркивают мою серьезность. Она ловит каждое слово. Для нее я – не просто красивый парень. Я – перспектива. Проект, в который она с отцом могут вложиться.

Кладу трубку. Тишина в салоне кажется внезапно гнетущей. Я выключаю «свет лампы» и откидываю голову на подголовник. Усталость, настоящая, физическая, накатывает волной. Пять разговоров, пять ролей за день. Переключение контекста съедает больше ресурсов, чем кажется.

Вибрация телефона вырывает меня из полудремы. Сообщение. От «неизвестного номера».

«Мирон. Ты сегодня очень занят был. Интересный маршрут: центр – промзона – общага – библиотека – окраина. Спортсмен. А.З.»

Кровь стынет в жилах. Я медленно выпрямляюсь, перечитываю сообщение. Каждое слово – как удар тупым ножом. «А.З.» Алиса Завьялова. Это она. Но как? Она не должна… Не могла…

Паника, острая и животная, сжимает горло. Но длится она лишь секунду. Потом включается холодный, спасительный режим анализа. Она следила. Как? На машине? Маловероятно, она не из тех. Приложение? Возможно. Я проверяю телефон на предмет трекеров – чисто. Значит, старая школа. Может, кто-то видел? Одна из ее подруг? Или… Лика? Нет, Лика не способна. Полина? Слишком занята собой.

Я должен ответить. Но как? Отрицать? Бессмысленно, раз она пишет так уверенно. Играть в обиду? Рискованно.

Мои пальцы сами набирают ответ, прежде чем мозг полностью оценит стратегию: «Любопытство – не порок, Алис. Но слежка – уже нарушение границ. Я работал. Над разными проектами. Для нашего же будущего. Ты хочешь этим будущим рисковать?»

Отправляю. Игра на повышение. Перевод ее любопытства в агрессию, а затем – в чувство вины. Ставка на ее страх меня потерять.

Минута тянется мучительно долго. Тишина. Потом телефон снова вибрирует.

«Не учи меня, что такое границы. Я не следила. Мне сказали. Сказали, что видели тебя днем с той… блогершей, Полиной. У фабрики. Обнимались. Объясни.»

Вот оно. Свидетель. Черт. Значит, все же кто-то увидел. Неудачное стечение обстоятельств. Мозг лихорадочно ищет выход. Правда не вариант. Нужна полуправда, обернутая в красивый фантик.

Набираю голосовое. Это важно. Чтобы она слышала интонации – усталую искренность, легкое раздражение, за которым прячется «правда».

«Алис, послушай, – начинаю я, голос чуть хриплый, без фальшивой нежности. – Да, я был у Полины. Она снимает для одного моего… стартапа. Пиар-кампанию. Это бизнес. Ты же знаешь, я подрабатываю. Она – профессиональный контент-мейкер. А «обнимались» – это, скорее всего, она кидалась на шею, как она всегда это делает. Она со всеми так. Это ее рабочий стиль. Поверь, если бы у меня были к ней какие-то чувства, разве я стал бы рисковать и приводить ее на съемочную площадку в промзону, где нас может увидеть кто угодно? Я бы прятался. А я не прячусь. Потому что мне нечего скрывать от тебя. Мне просто нужны были ее услуги. И точка.»

Делаю паузу, давая этому впитаться. Потом добавляю, уже мягче:

«Мне жаль, что ты услышала это от кого-то. И что это испортило твой день. Давай не будем портить еще и вечер. Я устал. И мне сейчас нужна не сцена ревности, а твоя поддержка. Хотя бы понимание.»

Отправляю. Ставка сделана. Полуправда (да, был), оправданная деловой необходимостью (стартап), смешанная с логикой (не стал бы светиться) и эмоциональным шантажом (мне тяжело, а ты меня добиваешь).

Глава 6. Пластика обмана

Утро после инцидента с Алисой должно было быть идеальным. Идеальным спектаклем. Я проснулся за час до будильника в своей казенной однушке, отрепетировал в уме каждую фразу, каждый жест. Завтрак с ее отцом, деканом Завьяловым, — это не еда. Это защита диплома, только на тарелке вместо листов лежит омлет с трюфелем.

Я приехал к их дому на рассвете, оставив машину за углом, и вошел с видом человека, который не спал, усердно работая над своим будущим. И моим с Алисой, конечно.

— Мироша, заходи, — встретила меня Алиса в шелковом халате, ее глаза чуть припухли. От слез или бессонницы. Она обняла меня, вжалась в грудь, и в этом объятии было что-то новое — цепкое, почти отчаянное. — Прости за вчерашнее... я была дура.

— Забудь, — прошептал я, целуя ее в макушку. Мой голос был бальзамом. — Все хорошо.

За столом в светлой столовой, заставленной фамильным серебром, сидел Игорь Сергеевич Завьялов. Человек лет пятидесяти пяти, с умными, холодными глазами за очками в тонкой оправе и привычкой смотреть сквозь собеседника, как будто оценивая его курс на бирже.

— Мирон, садитесь, — сказал он, не удостоив меня рукопожатием, лишь кивнув на стул. — Алиса говорит, вы вчера до ночи корпели над каким-то проектом. Надеюсь, он того стоит.

— Надеюсь, Игорь Сергеевич, — ответил я, с правильной долей почтительности, но без подобострастия. Я сел, отрегулировал салфетку на коленях. — Это проработка модели для того самого конкурса стипендий. Хочу представить не просто заявку, а готовое бизнес-решение.

— Амбициозно, — заметил он, разбивая яйцо-пашот. Желток растекся, как маленькое солнце. — Конкурс, между прочим, серьезный. Там и дети моих коллег участвуют. И не только с экономфака.

— Я это понимаю, — кивнул я. Алиса налила мне кофе. Ее пальцы дрожали. Она все еще была на взводе. Ее нога под столом нашла мою, прижалась. Я не отодвинулся. — Поэтому и стараюсь сделать работу, которая заявит о себе сама. Чтобы у жюри не осталось вопросов.

Мы говорили о макроэкономике, о новых трендах, о важности связей. Я ловил каждое его слово, вставлял свои — выверенные, взвешенные. Я был не женихом его дочери, а перспективным молодым специалистом, который случайно водит с ней знакомство. Такой подход он уважал. Через полчаса его холодность растаяла на градус. Он даже улыбнулся пару раз, обсуждая недостатки новой университетской программы.

— Вы, Мирон, мыслите здраво, — заключил он, отодвигая тарелку. — Заявку подали. А насчет остального... я, конечно, могу поговорить с председателем комиссии. Как о талантливом студенте. Не более того.

— Этого более чем достаточно, Игорь Сергеевич. Спасибо, — я склонил голову. Миссия выполнена. Доступ к нужному человеку открыт.

После завтрака Алиса, словно освобожденная пружина, почти втащила меня обратно в свою комнату. Дверь захлопнулась.

— Ты видишь? Папа тебя принял! — она сияла, обнимая меня за шею. Ее возбуждение было истеричным, с надрывом. Вчерашний страх трансформировался в жажду обладания. — Он так редко кого-то хвалит!

— Это твоя заслуга, — сказал я, гладя ее по спине. Но ее эйфория была слишком шумной. Мне нужно было ее утихомирить. Закрепить успех. И стереть последние следы вчерашних подозрений. Самый эффективный способ был очевиден.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Нежно, но с нарастающим давлением. Она ответила сразу, с голодом, в котором смешались благодарность, страх потерять и желание доказать что-то себе. Ее пальцы впились в мои волосы, сминая безупречную укладку Данилы.

— Мирон... — прошептала она, отрываясь, ее дыхание было горячим и частым. — Я так испугалась вчера...

— Я знаю, — перебил я ее, целуя шею, ощущая под губами бешеный пульс. — И сейчас я покажу тебе, как все на самом деле.

Я не стал вести ее к кровати. Это было бы слишком привычно. Я развернул ее и мягко прижал к стене у окна. Солнечный свет залива комнату, делая все слишком ярким, слишком реальным. Я видел каждую пору на ее коже, каждую ресницу. Это было неудобно. Слишком откровенно.

— Не здесь... папа может... — попыталась она запротестовать, но ее тело уже выгнулось навстречу моей ладони, которая скользнула под шелк халата.

— Он ушел в университет, — сказал я, и мой голос звучал как окончательный приговор. Я знал расписание Игоря Сергеевича лучше, чем свое. — И сейчас здесь только мы.

Халат соскользнул с ее плеч и упал бесшумным шелковым облаком к ногам. Она стояла, прижатая к стене, вся на виду, дрожа от возбуждения и, возможно, стыда. Мне было нужно это унижение. Не злое, а демонстративное. Чтобы она почувствовала себя полностью обнаженной — не только телом, но и ситуацией. Чтобы поняла, кто здесь задает правила.

Мои поцелуи стали жестче, требовательнее. Я не давал ей времени думать, анализировать. Только чувствовать. Я вел ее к пику с безжалостной эффективностью, как будто выполнял сложную, но знакомую работу. Каждый жест был рассчитан: давление здесь, пауза там, шепот в нужный момент. Она металась, стонала, кусала губу, чтобы не кричать слишком громко. Ее ногти оставили красные полосы на моей спине через рубашку.

Когда она была на грани, я отстранился на долю секунды, глядя ей в глаза. Они были мутными, полными слез и абсолютной капитуляции.

— Кто я? — тихо спросил я.

Глава 7. Игра на повышение

После душа, который не смыл странную тяжесть с кожи, я отправился в университет. Не на лекцию — расписание я контролировал так, чтобы появляться только там, где это было необходимо для поддержания легенды. Я направлялся в новый корпус, где располагался Центр карьеры и инноваций. Там сегодня проходил финал конкурса студенческих стартапов, спонсором которого выступал один крупный технологический фонд. Мне это было не нужно. Но туда точно должна была прийти Вероника — чтобы «посмотреть на будущих клиентов», как она цинично выразилась в одном из наших разговоров.

Я нуждался в ее остром, не сентиментальном взгляде. В разговоре, где не нужно притворяться влюбленным или вдохновителем. Где можно быть холодным и расчетливым, и это будет оценено по достоинству.

Конференц-зал был забит. На сцене нервный парень в мешковатом пиджаке пытался объяснить, как его приложение для учета личных финансов «перевернет рынок». Я стоял у дальней стены, сканируя толпу. Нашел ее быстро. Она сидела в третьем ряду, одна, в темно-синем пиджаке поверх белой футболки. Поджала ноги под стул и что-то быстро писала в блокноте. Не конспектировала. Рисовала карикатуры на выступающего, судя по ее едва заметной ухмылке.

Я прокрался вдоль стены и опустился на свободное место через одно от нее. Она почувствовала движение и бросила беглый взгляд. Ее брови поползли вверх.

— Патологическое совпадение, — сказала она, не отрываясь от своего блокнота.

— Статистическая погрешность, — ответил я, тоже глядя на сцену. — Просто искал в этой толпе единственный адекватный мозг.

— Нашел? — она дорисовала выступающему огромные уши летучей мыши.

— Кажется, да. Хотя он сейчас занят творчеством.

Она фыркнула, закрыла блокнот.

— И что привело тебя в этот храм наивных амбиций? Ищешь вдохновение для своего «гипотетического» стартапа?

— Ищу тебя, — сказал я прямо, поворачиваясь к ней. Ее глаза сузились, оценивая этот ход. — Мне нужен твой… профессиональный взгляд на одну ситуацию. Не гипотетическую. Вполне конкретную.

Интерес вспыхнул в ее взгляде, быстро, как огонек зажигалки. Она любила конкретику.

— Тут шумно. И пахнет дешевым кофе и отчаянием, — она встала. — Пойдем на лестничную клетку. Там хотя бы можно курить. В смысле, дышать.

Мы вышли в бетонный пролет пожарной лестницы. Здесь было пусто, прохладно и пахло пылью. Вероника прислонилась к перилам, достала пачку жевательной резинки и сунула одну пластинку в рот.

— Ну? Говори. Конкретно.

— У меня есть знакомый, — начал я, глядя на нее, а не в сторону, чтобы видеть каждую реакцию. — Он занимается организацией небольших, но дорогих мероприятий в арт-среде. Фуршеты, закрытые показы. Все легально. Но есть нюанс. Часть гонорара ему платят налом. Небольшими суммами, от разных заказчиков. Чтобы не светиться в их отчетности.

— Уже интереснее, чем гипотетический мерч, — заметила она, жуя. — Продолжай.

— Эти наличные… ему нужно легализовать. Не все, но часть. Для личных инвестиций. Вкладываться в тот же арт-рынок хочет. Вопрос: как это сделать с минимальными рисками? Схема с ИП, как ты говорила, — примитивна.

Она задумалась, уставившись в бетонную стену. Я видел, как работает ее мозг — нелинейно, ища обходные пути.

— Арт-рынок… — протянула она. — Твой «знакомый» хочет вкладывать в искусство?

— Допустим.

— Тогда самый элегантный путь — это не отмывать деньги, чтобы потом купить картину. А купить картину за эти самые наличные. Через подставного покупателя. А потом, через какое-то время, ее «перепродать» самому себе уже через легальный счет, получив таким образом чистые деньги и даже, возможно, прибыль на бумаге. Рыночная стоимость произведения искусства — величина субъективная. Его легко оценить дорого, если нужен предлог для оборота крупной суммы.

Я присвистнул. Это было… изящно. И дерзко.

— Но нужен подставной покупатель. Надежный. И галерея, которая согласится на сделку с большой пачкой наличных без лишних вопросов.

— Именно, — кивнула Вероника. — А еще лучше — не одна картина, а несколько работ молодых, непонятных художников. Их стоимость вообще ничем не обоснована. Можешь купить за сто тысяч, а через аукцион продать своему же ООО за миллион. Разница — твои чистые деньги, а картина останется у тебя на балансе компании как актив. Идеальный актив, кстати. Не изнашивается, амортизации не подлежит, и стоимость можно раздувать по необходимости.

Она говорила с таким холодным азартом, что по коже побежали мурашки. Это была не игра. Это была ее стихия.

— Ты… это гениально, — сказал я искренне.

— Нет, это просто азы, — она пожала плечами. — Папа как-то раскручивал дело о подобной схеме, только там были не картины, а старинные книги. Но принцип тот же. Сложность в деталях. В надежности звеньев цепи. Одно слабое — и все рушится. Твой знакомый уверен в своем «подставном покупателе»?

«Знакомый». Я смотрел на нее, и в голове щелкнуло. Слепая, наглая, но идеальная мысль. Подставной покупатель… Галерея…

— А если, — начал я медленно, — этот знакомый не будет искать подставного покупателя? А воспользуется… готовой структурой? Галереей, которая работает с наличными, потому что ее владельцы сами не всегда хотят светить все доходы? И которая к тому же имеет выход на арт-рынок?

Глава 8. Куратор

Самолет Марины приземлился в восемь вечера. Я встретил ее в зале прилета не с охапкой цветов — это было бы банально, — а с маленькой, упакованной в грубую крафтовую бумагу коробкой. Внутри лежал старинный бронзовый рейсфедер, который я нашел в антикварной лавке неделю назад. «Для набросков будущих шедевров, которые ты откроешь», — сказал я, целуя ее в щеку. Она пахла дорогим парфюмом, усталостью и другим миром.

— Миш, ты чудесный! — ее глаза загорелись искренней радостью. Она ценила такие вещи — с историей, со смыслом. — Поехали домой? Я валюсь с ног.

Домой — это ее трехкомнатная квартира в элитном доме с видом на реку, которую оплачивал отец. Мое официальное место жительства в ее вселенной.

По дороге она безостановочно болтала о Лондоне, о художниках, о новых тенденциях. Я кивал, задавал уточняющие вопросы, демонстрировал вовлеченность. В голове тем временем прокручивался план. Нельзя было говорить об «инвестициях» сразу. Нужно было дать ей отдохнуть, погрузить ее в атмосферу заботы, а потом, будто невзначай, бросить семя идеи.

В квартире она скинула туфли, прошла босиком по паркету к панорамному окну. Город сиял внизу, как рассыпанная коробка драгоценностей.

— Красиво, — сказала она тихо. — Но после Лондона как-то… слишком показно.

— Показность — это тоже искусство, — откликнулся я, подходя сзади и обнимая ее за талию. Я почувствовал, как она расслабляется, прижимаясь ко мне спиной. — Особенно, если ее правильно курировать.

— Курировать? — она обернулась, улыбаясь.

— Ну да. Не просто показывать, а направлять взгляд. Создавать контекст. Как ты делаешь со своими художниками.

Я повел ее к дивану, налил ей вина, которое она привезла. Разговор плавно тек от впечатлений к делам галереи. Она жаловалась на одного молодого скульптора, который «гениален, но абсолютно не продаваем».

— Папа говорит, что пора думать о коммерции, а не только об эстетике, — вздохнула она. — Иначе галерея будет вечно сидеть на его дотациях.

Момент был идеальным.

— А если совместить? — сказал я, делая вид, что размышляю. — Эстетику и коммерцию. Есть же художники, чья стоимость растет не потому, что они гениальны, а потому, что их правильно… раскрутили.

— Раскрутили? — она нахмурилась. — Это звучит как-то грязно.

— Нет, — я покачал головой. — Это звучит как современный арт-рынок. Ты же сама говорила, что половина успеха — это правильный пиар, правильная среда. А что, если создать такую среду… целенаправленно? Не ждать, когда художник станет звездой, а сделать его звездой. Контролируемо.

Она пристально посмотрела на меня. В ее глазах промелькнул интерес дельца, который она обычно прятала за маской ценительницы.

— Контролируемо? Ты имеешь в виду… вкладываться в конкретных авторов, чтобы потом продавать их работы дороже?

— Вкладываться не только деньгами, — сказал я, чувствуя, как вхожу в роль. — Вкладываться репутацией галереи. Создавать им историю. Устраивать выставки в нужных местах, публикации в нужных медиа. Формировать спрос. А потом, когда их имена начнут котироваться… выводить работы на аукционы. Или продавать частным клиентам. По новым, более высоким ценам.

Я говорил ее языком, но наполнял его своим, экономическим смыслом. Это была та же схема, что описала Вероника, только обернутая в благородную обертку «поддержки искусства».

— Это… интересно, — медленно произнесла Марина. Она допила вино, поставила бокал. — Но для этого нужны серьезные вложения. На пиар, на выставки, на гарантийные покупки, чтобы поднять цены на первичном рынке. Папа не даст на это денег просто так. Ему нужна понятная отдача. Или гарантии.

— Гарантии, — повторил я, делая паузу для драматизма. — А что, если часть вложений… будет не от папы? А от… сторонних инвесторов? Которые поверят в твой вкус и в твою стратегию? Искусство — отличный актив для диверсификации портфеля. Особенно если этим занимается профессионал. То есть ты.

— Сторонние инвесторы? — она засмеялась, но без веселья. — Миш, кто будет вкладываться в никому не известных художников через девушку двадцати трех лет? Даже если эта девушка — дочь Аркадия Львовича?

— Ты недооцениваешь себя, — сказал я мягко. — И недооцениваешь… нетрадиционные источники финансирования. Есть люди, у которых есть свободные… ресурсы. Наличные ресурсы. И которые хотят их легально и с умом инвестировать, но без лишнего шума. Через искусство — идеальный путь. А ты — идеальный проводник. Ты даешь им не просто отмывание денег, ты даешь им статус меценатов, доступ в закрытый мир, красивые истории для соцсетей и потенциальную финансовую выгоду.

Я произнес это почти без пауз, глядя ей прямо в глаза. Я перешел грань гипотетического. Я говорил о реальных, «нетрадиционных» деньгах. И я предлагал ей стать не просто галеристкой, а куратором этих денег.

Она замерла. Я видел, как в ее голове сталкиваются две сущности: девочка, любящая прекрасное, и наследница, знающая, откуда растут ноги у семейного благополучия. Вторая сущность победила быстрее, чем я ожидал.

— Ты говоришь об отмывании, — сказала она тихо, без осуждения. Констатация.

— Я говорю о привлечении инвестиций в искусство с помощью нестандартных инструментов, — поправил я. — Инструментов, которые уже существуют на рынке. Просто не все о них говорят вслух. Твой отец, я уверен, понимает, о чем я.

Глава 9. Прямой эфир

Встреча Марины и Полины была назначена через два дня. Но этим вечером моё внимание требовала сама Полина. После сложного разговора с Мариной и постоянного мысленного моделирования будущей арт-схемы, я чувствовал себя как туго натянутая струна. Мне нужен был не отдых, а разрядка. И Полина с её ненасытной жаждой внимания и любовью к эпатажу подходила для этого идеально.

Она писала мне всё время, пока я был у Марины: «Скууучно», «Подруга отменила, сижу одна в лофте», «Может, приедешь? Сделаем контент? ;)». Последнее сообщение было двусмысленным. Для неё «контент» могло означать что угодно – от совместного приготовления ужина до откровенной фотосессии.

Я приехал в лофт поздно. Город за окнами её огромных панорамных окон тонул в синеве сумерек. Сам лофт был погружён в полумрак, освещённый только неоновой вывеской какого-то бара напротив, которая отбрасывала розовато-фиолетовые отсветы на голые кирпичные стены.

Полина встретила меня на пороге. Она была в чёрном кружевном боди, набросив на него мой старый, забытый тут когда-то пиджак. Её волосы были растрёпаны, макияж – нарочито небрежный, с эффектом «размазанной помады».

– Наконец-то, – прошептала она, притягивая меня внутрь и тут же прижимаясь губами к моей шее. Она пахла сладкими духами, табаком и вином. – Я думала, ты меня совсем забыл.

– Невозможно, – ответил я, целуя её в ответ, но удерживая на дистанции. Мне нужно было задать тон. Она была в том состоянии, когда жаждала доминирования. Но грубость, как с Алисой, здесь не работала. Нужна была игра. – Что это за образ? Пострадавшая героиня нуара?

– Это образ девушки, которую бросили одну в пятничный вечер, – сказала она, делая грустные глаза, но в её взгляде плескался озорной огонёк. Она взяла меня за руку и повела в глубь лофта, к огромному дивану, перед которым на штативе был установлен её профессиональный фотоаппарат. Рядом – кольцевая лампа, выключенная. – А может, не бросили? Может, у неё как раз начинается самый интересный контент?

Она обернулась ко мне, медленно стягивая с плеч мой пиджак. Он упал на бетонный пол. В неоновом свете её кружевное боди казалось вторым, более тёмным слоем кожи. Я почувствовал знакомое напряжение внизу живота. Это была не страсть. Это был голод контроля, смешанный с необходимостью сбросить накопившееся напряжение.

– Контент? – я подошёл ближе, заставив её отступить на шаг к дивану. – А для кого?

– Для… для архива, – она улыбнулась, села на край дивана, закинув ногу на ногу. Её поза была вызывающей. – Иногда я смотрю старые фото… и вдохновляюсь.

– Архив – это скучно, – сказал я, не спуская с неё глаз. Идея, внезапная и порочная, оформилась в голове. Она жаждала зрителей. Не абстрактных, а конкретных. Риска. – В архиве нет… обратной связи. Нет азарта.

– А что не скучно? – она приподняла бровь, проводя пальцем по своему обнажённому колену.

– Прямой эфир, – выдохнул я.

Её глаза расширились. Не от страха. От возбуждения. Она обожала эфиры. Обожала цифры просмотров, летящие вверх, комментарии, хейт, обожание.

– Прямой… Мирон, ты с ума сошёл? – её голос дрогнул, но в нём не было отказа. Был вызов.

– Не совсем, – я опустился на колени перед ней, между её ног. Мои руки легли на её бёдра. Кружево было шершавым под пальцами. – Только не для всех. Для одного зрителя. Избранного.

Я видел, как она переводит дыхание. Её грудь вздымалась под тонкой тканью.

– Для… кого?

– Это будет сюрприз, – солгал я. У меня никого не было в голове. Но эта игра в тайного свидетеля заводила её, я это знал. – Просто представь… что где-то там, в темноте, на другом конце города, один человек смотрит. Видит каждое твоё движение. Слышит каждый твой звук. И только он. Это же… интимнее, чем архив. И в тысячу раз острее.

Она закусила губу, кивнула. Её согласие было молчаливым, но полным. Она уже проживала эту историю – историю для избранного, историю, которую потом можно будет вспоминать как самую смелую.

Я взял её телефон со стола, быстро установил одно из приложений для приватных стримов. Создал комнату. Пароль – дата её рождения. Потом отправил ссылку… в пустоту. Никому. Но она думала, что кому-то.

– Готово, – сказал я, ставя телефон так, чтобы широкоугольный объектив захватывал диван. Красная точка записи замигала в темноте. – Он уже там. Смотрит.

Она вздрогнула, инстинктивно прикрылась, но потом медленно опустила руки. Её поза стала ещё более вызывающей – теперь для невидимого зрителя.

Я вернулся к ней на колени. Мои губы нашли её коленную чашечку, потом поползли вверх по внутренней стороне бедра. Она закинула голову на спинку дивана, застонала – тихо, поначалу, но потом громче, понимая, что её слышат. Это был спектакль, и она играла свою роль самозабвенно.

Мои пальцы нашли край кружевного боди, зацепили его, потянули вниз. Она приподняла бёдра, помогая мне. Ткань соскользнула, и она осталась полностью обнажённой в холодном, разноцветном свете неона. Я видел мурашки на её коже.

– Он видит тебя, – прошептал я ей на ухо, целуя мочку. – Видит, какая ты красивая. Какая… доступная.

Она вскрикнула, когда мой язык коснулся её. Её тело выгнулось, руки вцепились в мои волосы. Она не просила меня остановиться. Наоборот, её стоны становились громче, театральнее, отточенными для микрофона. Она смотрела в объектив поверх моей головы, играла на камеру.