Альхаор

1.

И что нам эти сто тысяч лет?..
Орлов К.О.

Май бился ко мне в окна. Сияющий, веселый, свежий, он нежно гладил распускающимися серыми березовыми веточками по запыленному стеклу, а меня ждала привычная рутина. По другую сторону окон зеленая земля наполнялась соками жизни, здесь аккуратными стопочками стояли сданные школьниками учебники. Майя Кондратьевна суетливо бегала по коридору с девятиклассниками, которые в этом году впервые сами сдавали полученные в начале года обязательные книги и теперь растерянно, нахально и бестолково толклись в библиотеке, не зная точно, что им делать и каким образом. Я методично раскрывала их читательские книжки и вычеркивала бесконечное количество алгебр и геометрий, посматривая на доисторический телефон библиотеки. На следующей неделе будут сдавать учебники десятиклассники, а в начале июня одиннадцатый класс. Старшая школа брала на себя основы ответственности.

Меня это мало беспокоило. Куда больше меня волновало такое долгое отсутствие звонка на урок и еще одного звонка. В течение учебного времени количество учеников значительно уменьшалось, и мы могли разнести книги по фонду, а те, кто оставался «до-сдавать» (на самом деле просто отлынивали от уроков) становились нашей бесплатной рабочей силой. Мы загружали их высоченными стопками с толстенными учебниками по литературе и вели в глубины фонда, где мальчишки потом еще минут пять сидели отдыхали. Их всех мы знали – за неделю, в течении которой школьники сдавали учебники, эти ребята ни одной перемены, ни одного урока не провели вне библиотеки. Никогда не видела такого рвения к книгам.

В среду к нам даже зашла одна из их классных руководительниц с просьбой отпустить мальчиков на уроки и не нагружать их так сильно. Я переглянулась сначала с Майей Кондратьевной, потом с группой «добровольцев» и понимающе спросила у них:

- Ребят, вы ведь здесь по собственному желанию?

Они дружно кивнули. Учительница ушла ничего не добившись. Теперь мы ожидали ответного удара со стороны рассердившихся на нас учителей-предметников. Директор могла позвонить в любую минуту.

Резкий звук встряхнул меня. Я отложила в сторону ручку, карточку и потянулась за трубкой. Она зашипела, затем в ней что-то щелкнуло, и, наконец, я услышала женский мягкий голос.

- Светлана Владимировна, сегодня педсовет после шестого урока, вам нужно будет присутствовать там.

- Хорошо, - ответила я, чувствуя, как в животе предательски зашевелился змеиный клубок. Разговор оборвался. Ну, вот, теперь меня отправят на линчевание – отдадут в руки праведного гнева заботящихся о будущем наших старшеклассников учителей.

Ухоженная слишком взрослая девочка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда я закончу принимать у неё книги.

Время по-заячьи проскочило мимо меня. С ребятами мы перекусили в буфете, а потом я вполне уверенно в себе потопала на педсовет. Как и ожидалось, на меня сердито смотрели математики и русички. Я как можно незаметнее проскочила к последним партам. Педсовет пока не начался, ждали кого-то еще. Я оглядела класс. Не хватало директора, завуча по воспитательной работе, социального работника и молодого биолога. Психолог Катя улыбнулась мне с первой парты и подмигнула из-под синей челки. Я улыбнулась в ответ. Она мне нравилась. Мы закончили с ней институты одновременно: я – петербургский институт культуры на библиотечно-информационном факультете, она – новгородский психолого-педагогический. Мы дружили с ней в школе, поэтому ничего удивительного, что встретились с ней там, откуда начинали. Катя прикрыла рот ладонью и что-то прошептала мне, стараясь мимикой передать основной смысл сказанного. Я покачала головой, показывая, что ничего не поняла.

Открылась дверь и вошли все, кого не хватало. Катя спешно отвернулась. Директор поздоровалась. Первые полчаса обсуждались какие-то невероятно важные и совершенно неинтересные мне вещи, а потом Надежда Петровна вдруг прищурившись окинула взглядом класс и обратилась ко мне:

- Еще одной проблемой стали частые прогулы одиннадцатых классов. Светлана Владимировна, они все время проводят у вас. Нужно как-то это решать.

Я привстала.

- Я их не держу.

- Но они вообще не появляются на уроках, оправдывая это тем, что помогают вам носить учебники, - судя по всему, это сказала какая-то из учительниц русского языка, сидящая на первых партах. Выросшая девочка-отличница. Честно говоря, из всех учителей школы я знала только имя-отчество директора и психолога, поэтому не разобрала кто это произнес.

- Это их добровольное решение, - ответила я.

- Добровольное решение отлынивать от занятий, - резко продолжила говорившая женщина.

Я пожала плечами.

- У них экзамены через месяц, - директор приподняла стекла очков и снова прищурилась на меня.

- Вы хотите, чтобы я им помогала в подготовке к экзаменам? – спросила я.

Женщина нахмурилась, потом улыбнулась.

- Светлана Владимировна, гоните вы их в шею, им учиться нужно.

Я улыбнулась в ответ.

- Сделаю, что смогу.

За окном по железному подоконнику скакали воробьи. Ярко бликовало солнце. Легкие, скользили по юному небу облака. Зеленела сирень. Зря они так о тех мальчишках. В ноябре был приказ о чистке фондов. Художку сократили до восьми тысяч. Я уговорила оставить двадцать тысяч. Мы тогда списали почти тридцать восемь тысяч изданий – достояние двадцатого века. Эти же одиннадцатиклассники помогали мне грузить литературу в коробки. Бегали искали коробки по всему городку, выпрашивали в магазинах, а потом аккуратно складывали в них потрепанные, темные, позеленевшие, рассыпающие листы бумаги. Я не следила, хотя убеждена - в машину с макулатурой попали далеко не все коробки. Но тогда мы занимались этим по вечерам, поэтому, наверно, мне ничего не сказали.

67-64-568

Тьма всё ближе.

Наши работники, наши товарищи помогают нам подниматься и уходить. Последним уйдет Альхаор. Альхаор вернется первым. А пока они будут хранить нас. Пока свет снова не засияет над нами. Мы все чувствуем приближение Великой тьмы и боимся забвения.

Наше наследие мы оставим в руках у наших работников. Они останутся тогда, когда уйдем мы. Они будут продолжать жить вместе с варварами. Они дадут варварам знание, как его мы давали им. А потом мы вернемся. Мы в это верим.

Сияющие колонны, собирающие свет для нас, мы оставим им. Надеюсь, наши работники никогда не забудут о нас, потому что мы будем хранить память о них вместе с нашими знаниями. И, когда вернемся, воссоединимся с ними. Они будут жить в наших городах и их жизнь будет наполнять мир светом.

2.

Пришло лето. Майя Кондратьевна ушла в отпуск. Мне до отпуска оставалось еще несколько недель и командировка в летний лагерь. Ребята согласились поехать и даже перестали торчать в коридорах рядом с библиотекой. У них начинались экзамены.

Я узнала их имена в тот день, когда они пришли, чтобы сказать, что согласны ехать и выбрали среди друг друга «самых достойных». Темненького звали Костя, поэта Пашей, а третьего – скуластого и золотисто-русого – Денис. Еще двое стояли в проходе, делая вид, что рассматривают стеллажи детских детективов, а потом спросили, где я училась.

- В Петербургском институте культуры, - ответила я. Меня удивил их интерес.

- На библиотечно-информационном? – спросил Денис. Мальчишки переглянулись. Что-то они определенно замышляли. В любом случае, меня это мало волновало, только повеселило немножко. Поэтому я просто улыбнулась и велела им прийти за инструктажем через несколько дней.

Они добросовестно пришли, а потом стали заходить в библиотеку с прежней частотой, просиживали долгие вечера после официального закрытия библиотеки, читая огромное количество справочников и учебников.  Для меня стало почти привычно – выходить из здания школы после того, как солнце сядет.

В конце мая, начале июня солнце садилось к девяти. Сторож недовольно ворчал по началу. Потом он привык и даже заходил к нам, предусмотрительно закрыв перед этим школу на ключ. Мальчишки, кажется, всерьез занимались подготовкой к экзаменам. Впрочем, я не заглядывала к ним в их бумаги, считая их достаточно взрослыми, чтобы решать собственные задачи. Время от времени они просили у меня ту или иную книгу. Я рассказала им принцип расстановки книг в библиотеке и научила пользоваться каталогом. Они схватывали знания на лету, а я старалась не проводить параллелей со своим прошлым.

Я сидела у окна, укутавшись в шаль, и просматривала списанные каталоги, изредка наталкиваясь на книги 20-х и 30-х годов печати, расстроенно покачивала головой. Хотя по большей части это были пропагандистские брошюрки, и информационной ценности они не имели.

Так начался июнь.

Я не знала, какие экзамены сдают библиотечные мальчики, не знала, куда собираются поступать, не думала о том, что их ждет. Я иногда поднимала на них глаза и ловила случайный задумчивый взгляд.

Однажды они пригласили меня на свой выпускной. Я призадумалась, вспоминая, есть ли у меня вечернее платье, а потом согласилась, решив пойти туда, как на свой – в джинсах и застиранной рубашке, обязательно воткнув в волосы белую лилию.

Мы устраивали совместные обеды и ужины. Они приносили еду в контейнерах, или мы просто отправлялись в школьную столовую. А вечером, после занятий, они расходились по домам: поэт молча шел позади меня, мы прощались на лестничной площадке и уходили, сказав за день не больше двадцати слов друг другу.

Июнь теплыми лапами прошелся по городку, как мурчащий кот, он иногда рычал грозами и вылизывал его теплым дождем. Одиннадцатиклассники теряли своё лучшее лето в стенах школы. Наплевав на правила, я распахивала окна, пропуская июньское тепло в библиотеку. Ветер надувал паруса воздушных штор, разметывал исписанные листы. Мальчишки спешно бросались собирать их и прятали между книгами. Я смеялась, смотря, как они, сдержанно ругаясь, мечутся по читальному залу. Залетали мухи, назойливо жужжали. Приходил сторож и сердито ворчал на открытые окна, а мне хотелось лета. 

Так шли дни. Июнь перетек за середину…

Приближался июль. До моего отпуска оставалось полторы недели, не считая командировки в лагерь. Хотя почему командировки? Я успокаивала себя, что это может быть еще одним видом отпуска - вот уже три года я не выезжала из городка.

Как-то заглянул биолог. Мы посмеялись над мистифицируемой информацией и псевдо-рейтингах. Не помню с чего точно начался разговор, но кажется, это что-то было связано со Стругацкими. Он задержался, мы разговорились. Не знаю, как это получилось, но биолог провожал меня домой в этот вечер. Мы долго спорили о существовании Атлантиды. Глупо, как студенты, переходили с «ты» на «вы» и, наконец, биолог пригласил меня на чай в соседнее кафе. Мне стало смешно. Я отказалась и отправилась домой переодеваться в белое винтажное платье.

Холодеющий воздух поднимался от сырых кочек болота. Скрипел под ногами песок. Я разулась и босиком пошла по хранящему дневное тепло дереву. Зыбкая, почти пляжная земля струилась между пальцев. Свободно дышалось, усталость мягко отдавалась в стопах.

Я медленно прошла по мосту, перешла на другую сторону болота и отправилась по грунтовой дороге в сторону городка. Надо мной смыкались черные ветви тополей. Уже давно стемнело. Глубокое звездное небо мерцало бесконечностью.

Я остановилась и легла на землю. Мягкая пыль прилипала к обнаженным локтям и ляжкам. Я вздохнула о своём больше не белом платье и медленно погрузила взгляд в переливающиеся искры безлюдной дали. Они сияли, набухая и тая от горячих лучей друг друга. Время текло, и вскоре я стала различать тихое журчание небольшого ручейка, питающего болото прохладной влагой. Под землей и полотном болотных трав струились крохотные потоки воды, протекали между корней худеньких сосенок и исчезали под июньским северным солнцем, чтобы ночью снова проснуться… Глаза закрывались - меня одолевал сон. Пару раз я встряхивалась, но всякий раз тут же снова погружалась в дрему, убаюканная тихим пением ночных птиц. 

89-32-198

Мы живем в благословенные дни. Над нами сияет прекрасное око мира. Мы сияем вместе с ним. Наш блеск влечет чужое сознание. Мы ощущаем, как просыпаются другие. Мы предвидим, как наши сердца станут для них вместилищем их душ. Мы знаем, однажды они облекутся в нас и станут нами, а мы ими. Их рассудок наполнен тенями и призраками, они не видят и не чувствуют, но осязают и от этого их сны наполнены нами. Мы говорим с ними ежеминутно и, кажется, скоро они смогут соединиться с нами.

Они отличны от нас. Наши ладони стремятся к солнцу и вместе с ним засыпают. Их ладони хрупки и тверды одновременно. Их ладони способны уничтожать нас. Их ладони уродливо-прекрасны, разрезанные на пять отростков. Этими тончайшими сенсорами они познают нас, а мы гладим их своими ладонями. Они хрипят, но не как дикие звери. Их хрип иногда мелодичнее ветра. Они собирают наши кости и извлекают из них прекрасное. Но нам для этого не нужны кости.

Они уходят от нас. Они иные. Они не способны пить солнце. Они питаются нашими братьями и своими. Удивительные и ужасные сознания. Они отдают своё семя земле. Из него, я чувствую, начинаем расти новые мы. И новые мы будем прекраснее, чем солнце, и сложнее, чем бескрайнее небо над нами.