Алюминиевая проволока

Алюминиевая проволока

***

Весенняя суббота, девять вечера, последний перекур перед тем, как Никита поедет домой на метро. Сигарету он держал, как шариковую ручку, иногда вращая её пальцами. Дым извивался в морозном воздухе, рисуя причудливые фигуры. Докурив, он развернулся и побрёл обратно в офис, из приятной прохлады в спёртый горячий воздух.

Пока Никита поднимался по унылой лестнице, освещённой стерильным больничным светом, с иголочки одетый начальник отчитал его за то, что тот постоянно выходит на перекур, колко подметив, что «быстрее будет уволиться, чем сдохнуть от рака». Покивав с равнодушным лицом, тот пошёл искать своё рабочее место в лабиринте из пластмассовых тонких перегородок в огромном ядовито-белом помещении. Возвращаться к своему компьютеру он не торопился, растягивал этот путь, как мог. Наконец он втиснулся в неудобное кресло и машинально стал что-то печатать на расхлябанной клавиатуре.

Никита хорошо приспособился к монотонному труду, хоть и терпеть его не может. Скучающий мозг то и дело натирал затылок, словно хотел сбежать из тела носителя, однако носитель рывком наклонял голову вперёд, чтобы встряхнуть как следует розового лентяя в его черепе. И так час за часом. Если же от бегающего по экрану курсора в конце концов начинало мутить, наступало время перекура.

Вот снова начались лёгкие рвотные позывы. На автомате Никита уже приготовился встать, но тошнота от этого только усилилась. Пришлось сесть обратно. Что-то неладное: желудок страдальчески выл и тяжелел.

– Только не сейчас, – стиснув зубы, прошептал Никита, обернувшийся на настенные часы. Осталось досидеть ещё десять минут. Очень долгие десять минут.

Голова кружится. Горло напряжено. Зато теперь мозг не скучал, он был увлечён тем, чтобы лишний раз напомнить носителю о том, что дело близится к фонтану желчи. Никита старался дышать ртом, чтобы унять тошноту – помогало так себе. Расстегнул верхнюю пуговицу на голубой рубашке, ослабил галстук – эффект какой-никакой есть. Крупные капли холодного пота потихоньку набирали вес на его лбу, чтобы затем быстро скатиться вниз. Всё тело так и зудело от желания уйти.

Вдруг все начали вставать. Вот и десять часов. Домой. Срочно домой. Подавляя в себе рвоту, Никита в меру быстрым шагом покинул рабочее место. По всему телу прокатилась волна отвращения и спазмов, за ними – озноб. Бегом отсюда. Нужно выбраться на холод.
Сжимая липкой ладонью рот, тот выбежал наружу и глубоко вдохнул через нос, пока лёгкие не начало жечь. И ещё раз, и ещё. Ему стало легче, но что-то всё ещё давило на мягкие стенки пищевода. И это «что-то» только усиливало натиск. Поэтому передвигаться в ускоренном темпе было скорее жизненной необходимостью, чем хотелкой совсем уж позеленевшего офисного планктона. Однако спустя метров сто от офисного центра по животу вдруг вдарила страшная боль, вынудившая парня замедлиться.

– По руки, по ноги... Начинается... – скрутившись, тяжело дышал Никита. Он ощущал себя рыбой, которая попалась на пять крючков за раз. И все тянут леску на разрыв в разные стороны, отчего тот пытался всё сглотнуть что-то, но глотать нечего, кроме слюны с противным железным привкусом. Подобные раздражения внутренних тканей вызывали чахоточный раскатистый кашель, во время которого Никита закрывался рукавом своей чистой рубашки. Только сейчас до него дошло, что он убежал без пальто. Впрочем, так даже лучше. Клерку нужно было как следует проветриться, стряхнуть с себя офисную духоту. Пальто же можно в следующий раз забрать. И последует за этим очередная колкость от начальника. Каждый раз он придумывает что-то новое. Словно ведёт отдельную базу данных, где есть тысяча способов испортить настроение работникам какой-нибудь остроумной фразой, ещё одной порцией яда. И это получается у него чертовски хорошо... По руки, по ноги... Словно этот расфуфыренный сноб так и хочет показать, что да, он умнее, успешнее, лучше тебя. Чтобы ты знал своё место.

Пока Никита со злобой проматывал в голове все возможные сценарии и оскорбления в сторону начальства, он и не заметил, как оказался в метро. Обратив на это внимание, он усмехнулся. Всё-таки есть вещи и посильнее естественных сигналов организма... Хотя и то спорно. Парень вдруг понял, что ему очень холодно. Однако холод – чувство более приятное, чем тошнота. Холод обволакивает, убаюкивает. Он не мучит.

А вот человеческая мнительность терзает душу только так. Чувства беспорядочно сменяли друг друга. Все на станции смотрели на него косо, сторонились. Невольно Никита осмотрел себя. Выглядел он помято, спору нет. Только в рубашке да брюках, как ненормальный. Кожа болезная. На тыльной стороне ладони она была багрово-красная.

В ушах зазвенела глухая старая музыка, будто кто-то включил шершавую запись на кассете. Вдалеке он мог слышать поющие голоса, слишком приглушенные, чтобы их слова были понятны. Он посмотрел на свои руки. На тыльной стороне ладони, куда он как раз кашлял, были следы свернувшейся чёрной от смешения с желчью крови. Все вокруг вдруг поплыло, рвотные позывы вмазали по нему с новой силой, музыка стала громче.

К несчастью, вагончик метро уже тормозил у платформы. От пронзительного визга тормозного механизма голова загудела, словно вот-вот лопнет. Никита уже смирился с тем, что сейчас его вырвет, потому он нагнулся, уперевшись на неизвестный твёрдый холодный объект, напряг своё горло, готовый к скорому облегчению. Однако из него ничего не вышло, стало только хуже. Лишь пара чёрных капель упала на гранитный пол. От безнадёги он вполз в поезд, где весь серый, как утопленник, жадно ловил воздух, зажавшись в самый угол. Из его желудка наружу ползло что-то огромное и очень колючее. Несколько раз он надрывался, совал пальцы в глотку, надеясь вытолкнуть из себя это инородное тело. Резаная боль от впившихся в него изнутри шипов очень быстро вынуждала его прекратить. С каждой попыткой на него смотрело всё больше и больше глаз, отчего он бессильно сгорал от стыда и тихонько пускал слёзы, шёпотом извиняясь перед всеми в вагоне.