Алый Гибискус

Пролог

Сиденгам, вилла «Кристальный ручей», 1848 год

В тот ненастный ноябрьский вечер над холмами Сиденгама низко висели тяжёлые, свинцовые облака. Сырой ветер тревожил последние листья платанов, и они, сорвавшись, бессильно били по мокрым дорожкам сада. Дождь хлестал в высокие окна с такой яростью, что стёкла дрожали в переплётах, а в каминной трубе выл сквозняк.

На третьем этаже виллы «Кристальный ручей», в кабинете сэра Горация Торндайка, был густой, почти осязаемый полумрак. Газовые рожки горели неровно, распространяя слабый запах серы. На каминной полке стояла миниатюра молодой женщины — бледной, улыбающейся, с упрямым подбородком.

Огонь в камине потрескивал, отражаясь в огромных зеркалах, заключённых в золочёные рамы. Он то взлетал высоко, то осыпался искрами. Казалось, само пламя внимало словам, которые вот-вот должны были быть произнесены.

Стены, обитые тёмно-бордовым бархатом с золотым тиснением, персидский ковёр, тяжёлый комод красного дерева — всё в этой комнате свидетельствовало о былом величии рода Торндайков. Однако внимательный взгляд уловил бы в этом великолепии некую усталость. От прежнего богатства и роскоши старинного рода осталась только память, взиравшая со стен глазами давно почивших предков. Генеалогическое дерево, составленное из портретов пяти поколений Торндайков, занимало всю стену и было предметом гордости сэра Горация. Впрочем, больше ему гордиться было особенно нечем — он сам с усердием проматывал богатства, накопленные предыдущими поколениями, не добавив к ним и ломаного пенни.

Сэр Гораций был невысок ростом, но цилиндр и безукоризненно сидящий чёрный сюртук придавали его фигуре величавость. Даже в собственном доме он не снимал головного убора — привычка, выработанная годами, словно поддерживала его достоинство. Седые волосы были тщательно приглажены, воротник застёгнут до последней пуговицы. Лишь дрожь в тонких пальцах выдавала силу овладевшего им волнения.

Перед ним стояла его дочь.

Эванджелин — хрупкая, тонкая, словно надломленная ветвь, — казалась почти девочкой, если бы не тень, лежавшая на её лице. Её платье, некогда нарядное, теперь выцвело и было аккуратно заштопано; в строгой причёске выбились пряди тёмных волос. Она держалась прямо, но усталость последних лет оставила на ней свой след. Последние годы она старательно скрывала бедность, тем не менее не продавая семейных ценностей — ни картин, ни серебра, ни фарфора.

У её юбки стоял ребёнок — мальчик лет двух, худенький, в матросском костюмчике, давно ставшем тесным. Его огромные синие глаза смотрели слишком серьёзно для такого возраста. Он не плакал — лишь переводил взгляд с деда на мать.

Сэр Гораций шагнул вперёд и, не повышая голоса, произнёс:

— Я полагал, что воспитал дочь, достойную имени Торндайков.

И с неожиданной силой ударил её по щеке.

Звук пощёчины прозвучал в тишине комнаты резче выстрела. Эванджелин пошатнулась, но не вскрикнула. На её щеке медленно проступало алое пятно.

— Я покинул имение всего на два года, и что же я нахожу по возвращении? — продолжал он с ледяной отчётливостью. — Незаконное дитя. Пятно на фамилии.

Он указал на мальчика искривлённым подагрой пальцем.

Эванджелин вздёрнула подбородок.

— Если вы намерены судить меня, отец, — произнесла она негромко, — судите справедливо. Вы покинули этот дом в час, когда матушка была тяжело больна. Я осталась одна — с её страданием и с долгами, о которых вы предпочитали не сказать нам. В тот час помощь пришла от человека, чьё имя вы теперь произносите с презрением.

Старик окинул её ледяным взглядом.

— Нет! — резко перебил он. — Имя этого человека вовсе не будет произноситься под крышей моего дома!

— Для меня оно было спасением, — дерзко ответила Эванджелин.

В её голосе не было мольбы — лишь тихая, упрямая убеждённость.

Сэр Гораций побледнел.

— Если бы ты была супругой своего благодетеля, — сказал он, — я бы молчал. Но где он теперь? Где муж? Где защитник?

Тень пробежала по лицу Эванджелин, но она не отвела взгляда.

— Судьба распорядилась иначе.

— Судьба? — сухо повторил он. — Судьбу создают люди чести.

Он сделал шаг к ребёнку.

— В доме Торндайков нет незаконнорождённых. Дитя будет определено в надлежащее место. А ты, — он окинул дочь оценивающим взглядом, — ещё достаточно молода, чтобы заключить выгодный брак. Так мы сотрём этот позор с нашего рода.

Эванджелин почувствовала, как внутри всё сжалось от стыда и ужаса. Позор рода — это клеймо, которое ляжет не только на неё, но и на сына. Она вспомнила мать — бледную, кашляющую кровью, с улыбкой, полной отчаяния, та шептала: «Не дай сломать себя, дитя моё». А теперь отец хочет сломать ещё и её ребёнка. Она вспомнила Адама — его синие глаза, такие же, как у сына, его нежный голос, когда он обещал вернуться. Он не вернулся. А сын остался — и она будет жить ради него. Не позволит, чтобы Ричард вырос без отца и без имени, как бастард, которого стыдятся. Скорее умрёт, чем отдаст его чужим людям.

Поэтому она гордо выпрямилась и заявила, прямо глядя в глаза человеку, который по какой-то иронии судьбы числился её родителем.

— Вы не властны надо мной, отец. Мне уже двадцать пять. И я вправе выбирать судьбу и буду защищать своего ребёнка.

Она опустилась на колени и обняла мальчика, словно заслоняя его собой:

— Он — мой сын.

— Он — следствие твоей слабости.

— Нет. Он — плод моей любви.

— Как ты смеешь говорить о таких мерзостях при своём отце? — сэр Гораций закипал от ярости.

— Значит, мои чувства для вас мерзость? — звонко и зло произнесла Эванджелин. — Так знайте — я ничуть их не стыжусь! И я никому не позволю причинить боль моему сыну.

В этих словах прозвучала такая сила, что даже огонь в камине будто притих.

Однако старик, с неожиданной для своего возраста прытью, подскочил к мальчику, схватил его за руку и поднял в воздух. Мальчик вскрикнул — тонко, отчаянно, пронзительно.

Глава 1. Неприятный незнакомец

Эддингтон-парк, графство Суррей, 1876 год

Вот уже почти четверть часа я вертелась перед зеркалом и рассматривала себя со всех сторон. Платье сидело просто идеально! Молочный шелковый жаккард, чёрные кружева шантильи, отделка из тончайшей сетки с мушкой — сразу видно, последняя французская мода. Маман выписала мне несколько платьев прямо из Парижа! Не чудесная ли она?! В таких платьях я точно буду блистать ещё ярче. Латоя Грэнвилл умрёт от зависти! Особенно, когда я появлюсь на приёме у герцогини Драммонд в том, розовом, из кисеи.

Я повернулась боком и оценила себя вполоборота. Чудесно! Ах, как же мне нравится этот корсаж! Он делает мою талию не просто тонкой, а пленительной. А турнюр? Он… добавляет пикантности!

Из украшений я выбрала только чёрную бархотку с жемчужной подвеской. Самое то, чтобы подчеркнуть мою шейку! Думаю, увидь меня сейчас маркиз Персивал Ротвелл, тотчас же захотел бы поцеловать. Только… пусть заслужит права хотя бы коснуться моей руки, после того, как в прошлый раз, у Эшборнов, предпочёл эту Грэнвилл! Нет-нет, целовать в шею — меня обдало жаром от одних лишь мыслей — имеет право только особенный мужчина. О, я грежу о нём ночами, но никогда не видела его лица. Я знаю, каким он будет — высокий, властный, опасный… Вот уже два года высматриваю его в гостиных и на балах и, признаться честно, близка к отчаянию. Неужели я придумала его? Маман говорит, что у меня богатая фантазия. Не отрицаю — подруги любят слушать моё сочинительство. Истории приходят сами, и я легко дарю их другим. Умею рассказывать с придыханием и паузами.

Раздался вежливый стук, и после моего:

— Войдите, — на пороге образовалась Мэри-Энн с огромнейшей корзиной, полной роз и орхидей.

Я подбежала и выхватила открытку, быстро прошлась глазами по строчкам: «Сгораю от страсти, спасайте. Ваш лорд Вейн»

— Ах, снова лорд Вейн, — раздосадовано произнесла я. — Мой верный пёс.

Мэри-Энн вздохнула.

— Ну что ты, — сказала я, вновь просунув открытку между ароматных бутонов, — он готов часами сидеть у моих ног и преданно смотреть в глаза. Брр… — меня передёрнуло. — Выбрось это! — я указала на корзину. — И отпиши лорду Вейну, что я не желаю видеть его… — задумалась, как бы посильнее наказать своего пёсика, — примерно неделю. Да, точно, неделю!

— Вы жестоки, миледи. А ежели он с собой что-то сотворит? — Мэри-Энн прижала к себе цветы, словно те прислали ей.

— Ну значит одним назойливым пёсиком станет меньше! — заявила я, бесясь, что она защищает какого-то влюблённого идиота.

Мэри-Энн не стала спорить со мной, лишь пробормотала:

— Бедняжечки вы мои, — глядя на цветы, — такие красивые! И вас так безжалостно выкидывают… — она повернулась уходить и вдруг спохватилась. — Что же я главного-то не сказала. Прибыли лорд и леди Гальвин. Ожидают в гостиной.

Кузина Лойс! Кузен Чарльз! Обожаю!

Я проскользнула мимо Мэри-Энн, подхватила юбки и устремилась вниз. Если прибыли близнецы Гальвин — значит, меня ждут приключения!

Лойс и Чарльз — мои ровесники. Им исполнилось по восемнадцать ещё два месяца назад, а мне только — третьего дня. И хотя разница у нас крохотная — близнецы страшно важничают. Считают себя уже большими и опекают меня. И пусть! Всё равно — обожаю!

Лойс румяна и пухла. Она расцеловала меня в обе щеки, Чарльз тучен, как рождественский гусь, ему я подала только руку. Мы уселись на диван, как всегда — я в центре, а близнецы по краям. И кузина проговорила торжественно:

— Ах, Джози, дорогая, ты не представляешь, что мне довелось достать?!

— Ну не томи же! — попеняла я ей. — Просто сгораю от нетерпения.

Она извлекла из ридикюля три контрамарки, на которых был изображён странный предмет, похожий на пухлый огурец.

— Что это? — мои глаза и без того большие, а сейчас, наверное, и вовсе стали как плошки.

— Дирижабль, — важно произнёс кузен Чарльз. — Он летает по воздуху.

— Вот этот огурец… — я ткнула в изображение, — по воздуху? Как такое может быть?

— Чудо техники! — заявила кузина Лойс так, будто что-то понимала в этой самой технике. — Из Франции доставили! Сегодня запуск! И мы с Чарли едем смотреть. Давай с нами — тут есть и для тебя, — она помахала у меня перед носом стопкой контрамарок. — Говорят, — она перешла на таинственный шёпот, — его приобрёл виконт Хейверфорд…

— Ах, Хейверфорд, — проговорила я, густо покраснев.

Виконту двадцать два, и он умопомрачительно красив. На прошлом балу в Хайклер-кэсл в честь дня рождения графини Карнарвонской он едва ли не сорвал мой первый поцелуй. И я была в шаге от того, чтобы уступить. Трудно устоять, когда такой мужчина смотрит на тебя со страстью… Ах…

Я обхватила щёки и прикрыла глаза. Однажды виконт мне предложил бежать с ним. И если его аппарат летает по небу, значит…

Моё сердце начало колотиться так, что едва не выпрыгнуло из груди.

— Так ты едешь с нами? — поинтересовалась Лойс. Она, конечно же, заметила всё, что творилось со мной, но промолчала. Кузина умна и знает, когда что сказать. Как и дорогой Чарльз.

— Конечно, — заверила я, — только спрошу papà.

Мне нравится называть отца на французский манер, тем более, что я не так много слов знаю на этом языке — сколько не билась со мной мадмуазель Дюпре, моя последняя гувернантка.

— Твой отец так строг и так бережёт тебя, — не без ехидства сказала Лойс, намекая на то, что я ещё маленькая.

Но я не осталась в долгу:

— У меня он хотя бы есть.

Все знают, что мою тётушку по маминой линии — леди Гальвин — муж бросил, когда близнецам и года не было. И с тех пор никто не знает, где он. Лойс побледнела и вцепилась в руку Чарльза, тот посмотрел на меня строго. Хотя… дорогой кузен не умеет долго быть строгим, особенно, со мной.

Я фыркнула и убежала искать papà — мне уже не терпелось посмотреть на тот летающий огурец.

Маман и я единственные, кто может входить в кабинет papà без стука и предупреждения. Даже Саре и Маргарит, моим старшим сёстрам, такое не позволено. Хорошо быть самой младшей и любимой — тебе прощают всё-всё.

Портретная галерея

Ричард Торндайк, 30 лет

Джозефин Эддингтон, 18 лет

Глава 2. Украденная мечта

Эддингтон-парк, графство Суррей —

Вормвудские Пустоши, Мидлсекс, 1876 год

Сегодня все против меня не только отец, но и Лойс с Чарльзом. Потому что они сели в карете вдвоём, а мне пришлось… опуститься рядом с ним. И теперь я сидела, как на иголках, потому что мужчина рядом раздражал меня и… Его запах. Разве книжные черви должны так головокружительно пахнуть? Ни один кавалер на балах так не благоухал, как этот… Я не умею различать оттенки запахов, но сладости там точно нет. Есть будоражащая терпкость.

Я сидела с ним рядом, сложив затянутые в перчатки руки на коленях, натянутая, как струна. И не могла не бросать на него взгляды. Не могла не отметить, что у него — широкие плечи, но при этом он стройный, даже стройнее виконта Хейверфорда, хотя и старше.

Боже, о чём я думаю?

Находилась рядом с некрасивым и неприятным мне человеком и пыталась найти в нём достоинства? Ты спятила, Джози Эддингтон?

А этот несносный Торндайк будто нарочно издевался! Снял очки, достал платок и начал протирать их. И я заметила, какие у него длинные ресницы. Просто неприлично мужчине такие иметь! Мне-то жаловаться не приходится, а вот кузина Лойс, кажется, тоже увидела и даже позеленела от зависти. Ну, конечно, с её-то обрубками. Торндайк водрузил очки обратно на нос и бросил на меня чуть насмешливый взгляд. Он, правда, издевается? Мне не показалось? Да как… Как он смеет! Не будь он компаньоном отца и не веди с ним каких-то важных для papà дел, я бы велела остановить карету и высадила бы его вон, ей-Богу! Ну ничего, я ещё покажу ему, каково это — смеяться надо мной! Он дорого за это заплатит!

Рассерженная, я отвернулась к одну, испытывая странное желание, чтобы мужчина, сидящий рядом, взял меня за руку и пожал её. Я ещё помнила прикосновение его пальцев — твёрдых, немного шершавых — к моим. Да что со мной?

Я уставила в окно, там виднелись Вормвудские пустоши — огромная ровная площадка, где уже собралась толпа зевак и несколько повозок с оборудованием. Маячил и тот самый «летающий огурец», который обещали поднять в воздух.

Чарльз, сидевший напротив, не выдержал первым. Он наклонился вперёд, глаза блестели от любопытства:

— Мистер Торндайк, вы ведь учёный? Скажите честно — как эта штука вообще держится в воздухе? Я слышал, что она наполнена каким-то газом, но разве это не опасно? Один неверный ветер — и всё, конец.

Торндайк повернул голову к нему. Я заметила, как его пальцы, лежавшие на колене, слегка дрогнули — будто он сдерживал желание тут же начать лекцию. Он поправил очки и заговорил — спокойно, уверенно, совершенно без заикания! И его голос… Господи! Мне хотелось закричать: «Молчи! Просто молчи!», потому что низкий бархатный тембр волновал меня. И бесил. Я отодвинулась ещё дальше, почти влипнув в обивку кареты, и жалела, что не могу заткнуть уши.

Мой невольный сосед, меж тем, и не думал замолкать, а я — оторвать от него взгляд, хотя и очень хотела.

— Опасно, мистер Гальвин, — ответил он, — но не так, как думают многие. Дирижабль наполняют водородом или горячим воздухом. Водород легче воздуха почти в два раза — именно поэтому шар поднимается. Но да, он горюч. Один фонарь, одна искра — и… — он слегка развёл руками, словно показывая взрыв, — катастрофа.

Лойс ахнула и прижала ладонь к груди.

— Ужасно! — воскликнула она. — И всё-таки люди на нём летают?

Торндайк улыбнулся — едва заметно, уголком губ, но я впервые увидела, как он преображается. Улыбка делала его даже симпатичным, не буду лукавить.

— Летают, потому что человек всегда хотел подняться выше земли. Сначала были воздушные шары — братья Монгольфье в тысяча семьсот восемьдесят третьем году поднялись на горячем воздухе. Потом Жак Шарль — на водороде. А теперь мы пытаемся управлять полётом. Дирижабль — это уже не просто шар. У него есть двигатель, рули, пропеллеры. Он может лететь против ветра, выбирать направление. Это… — он замолчал на секунду, будто подбирая слово, — это уже свобода.

Я фыркнула — не удержалась.

— Свобода? — переспросила я с насмешкой. — Вы говорите так, будто это не кусок ткани и газа, а живое существо?!

Торндайк повернулся ко мне. И я вдруг увидела, что глаза у него просто ненормально-синие, яркие и блестящие, как сапфиры. Это было нечестно, потому что у моего героя, которого я ждала и искала в каждом встречном мужчине, такие же глаза. Сейчас же взгляд Торндайка стал очень серьёзным, почти пугающим.

— А если оно и есть живое? — ответил он вопросом на мой вопрос. — Не в поэтическом смысле, а в физическом. Воздух — это смесь газов, которые постоянно движутся, расширяются, сжимаются. Водород реагирует на малейшее изменение температуры. Ветер — это давление, градиент, который можно измерить. Огонь, который нагревает воздух, — это энергия, превращённая в подъёмную силу. Всё это подчиняется законам физики, но законы эти — живые. Они дышат вместе с нами.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, но слова застряли. Он смотрел на меня так, будто видел не меня — а что-то за мной. Что-то, что делало и меня частью этого огромного дышащего мира.

Лойс кашлянула.

— А… а сколько человек может поднять такой дирижабль? — спросила она робко.

Торндайк перевёл взгляд на неё — и я смогла вздохнуть с облегчением. Потому что пока его взор был устремлён на меня — в груди давило и сжималось.

— Этот — небольшой. Думаю, шесть–восемь пассажиров. Но есть проекты и на тридцать. Но наступит день, — он снова бросил, — и люди смогут подняться так высоко, что земля станет совсем крошечной, а небо, наоборот, будет бескрайним. И тогда восторг от полёта — беспредельным. Вот тогда человек станет по-настоящему венцом творения.

Он говорил с такой убеждённостью, будто уже летал. Притом, не на каком-то шаре, надутом газом, а рассекая крыльями воздух. Откуда взялась эта дурацкая картинка? Рассекает крыльями воздух? Да он же даже на лошади нормально сидеть не умеет, наверное! Что за дичь лезет мне в голову рядом с этим мужчиной? Он определённо плохо действует на меня? И я всё ещё зла на него за синие глаза моего героя.