Алый колос. Проклятие

Пролог

Холодные камни стены храма впились в спину, порезали тонкую, невесомую ткань. По лопаткам потекло что-то горячее, защипало и ожгло. Теперь не только щеку дергает пульсирующей болью.

– Дрянь! Безродная! – разъяренная женщина вцепилась в расшитый плат, прикрывающий волосы, дернула. С головы, звеня о каменный пол, покатился обруч. Лязгнули зубы, когда по другой щеке хлестнула тонкая, но тяжелая ладонь.

– А волосы-то, волосы! Огнем ведомским горят! Как посмела ты, мерзавка, невестой прикинуться?! Мы с другой девицей про обряд говорили.

Отворачиваюсь, пытаясь увернуться от хлестких ударов. В глазах стоявшей напротив женщины – ненависть. Жгучая, беспощадная.

Красная нить тянется от моего запястья к запястью высокого мужчины в темном капюшоне. Мой муж произнес за вечерний обряд только одно “Да”, но это согласие связало нас.

Сейчас же стоит спокойно. Покачивается едва уловимо только, будто из Нави тело выбралось, а душу Чернобог не отдал.

“Говорили” – это сильно сказано. Скорее приказали Агне готовой к утру быть, словечка не дав вставить. А я пожалела ее, дурищу! За тканями-то и покрывалами кто разберет, какая девица прячется.

– В подвале ее запереть!

Красные нити рвутся. Рука моего супруга падает. Сам он не издает ни звука.

Агна была бы на моем месте куда более смелой. Говорила бы гордо, сразу приняла бы новый статус. И правда, сами проглядели, что невеста от горшка два вершка и девичьи формы ее куда-то делись. Так сильно обряд провести спешили? Да и смотрела особо на Агнешу моя свекровь? Девка ладная, и хорошо.

– Да как же ж это, матушка?! – оторопело бормочет стоявший у дверей детина.

Отпечаток пальцев моей новой матушки горит теперь не только на моих щеках. Охранник глухо охает и отступает на шаг.

– Всех в змеиную яму посажу!

Ну и нравы в этом доме! На крестьян нос воротят, платочками обмахиваются, дух деревенский почуя. А гнилые сами изнутри, будто яблоки порченные.

– Ты не обессудь…– богатырь запинается, не понимая как теперь меня звать. Если бы все нормально было, я бы и голову могла приказать ему за дерзость отрубить. Все-таки за локоть хватать при моем только что появившемся статусе если только каменный идол в виде мужа за спиной может.

– Я зла не держу на тебя, – говорю тихо, – Но не трогай, сама пойду.

Дверь с глухим скрипом захлопывается, оставляя меня в холодной комнате с каменными стенами.

Вот же я, баламошка, ввязалась в такое, что теперь и не выпутаться! Сестру спасла, но сама заживо сгнию в этих каменных палатах. Хотя, тут скорее замерзну насмерть.

Кто придумал в конце осени невесту так одевать? Ткани легкие, прозрачные. Срамота одна! До первой ночи молодка не доживет. Сразу насмерть простудится и богам душу отдаст.

Охохонюшки! А мне что теперь делать-то?
______________________________________
баламошка – дурочка

Глава 1

Я ужом проскальзываю в дверь, прижимая к груди тускло сияющие змеиные камни. Сама виновата: с русалками у озера заболталась, лунный свет упал на землю и камни светом своим опалил. Накрыть плащом, чтобы дотла не сгорели, успела, но почти каждый теперь с подпалинами.

Уже заранее представляю что скажет бабушка. Та поворачивается ко мне, но пока лишь головой качает. Напротив нее сидит сын гончара Алешка. Парень с таким лицом, будто будто медовухи на ведьмовской неделе напился. Вернее, хотел напиться, но перепутал варево хмельное с отваром сворыжника. Теперь несколько дней горечь во рту будет, а тошнит с него!

– Ты скажешь, пожаловал чего или мне на тебя лесной народец напустить? – бабуля скрещивает руки на груди, глядит исподлобья на притихшего молодца. Его крепкое тело смотрится довольно несуразно на наспех сколоченной узкой лавке. Алексей несколько раз чуть не заваливается назад, но выпрямляется, едва не уронив на себя при этом стол.

Осторожно складываю змеиные камни в подпол. Завтра буду стоять и кусочки скалывать порченые. Бабушка строгая даже когда за грибами да ягодами меня с Агной отправляет. Проверяет за нами каждый грибочек, каждую ягодку. Ох, и достается нам, если хоть один червивый дар леса принесем.

Последний раз Агнеша не посмотрела что брала: с травой, с корневищами прямо грибы в кузовок совала. Когда смотреть-то, если гуляния начались в честь сбора урожая?

Я к гуляниям и милованию с парнями равнодушна. Да и не посмотрит никто на меня. Разозлившись, сестрица как-то сказала, что я ощипанную белку напоминаю. Обиделась тогда на нее, а что обижаться-то, если так оно и есть.

Росточка я невысокого, форм бабьих нет. Скорее уж на тощего мальца похожа. Правда у мальчишек косы до пояса нет. Пальцы у меня еще ловкие, длинные. Ноги ладные, стройные. А так-то…

Нос в конопушках весь. А попробуй без них обойтись, если по лесу почитай всю весну и лето гуляешь. Руки в ожогах и шрамах: тут в заросли жальника упала, а здесь о котелок обожглась. У локтя же отметина – так это Полоз утащить решил в Навь на змеиные свадьбы. Магией. А та возьми, да взорвись на коже. Хмельным голосом уверял змей, что я – огонь и мед. В невесты звал.

У князя подземного двадцать девять жен. Одной для ровного счета не хватает. Пусть речи его сладкие, но холодом, страхом и тленом от груди веет. Нанюхалась и все на себя ощутила, пока к себе прижимал, да в кольца сжимал змеиные.

Страху тогда натерпелась! А ведь всего шестнадцать годков мне тогда было. Целоваться не лез, лишнего не позволял. Но приятно ли, когда змей наполовину, а наполовину мужчина статный из кольца рук своих вырваться не дает? Пусть и приятно, что сам князь Нави добрых слов не пожалел, но знаю чем для невест его такое приглашение оказывается. Мне умирать нельзя – бабушке помогаю. Умру, кто у нее останется? Ну не Агнеша же.

Сестрица ревет в три ручья, если по лесу ночному нужно пройти. От оборотня в обморок падает, от Полоза в виде змеином так визжит, что вся нечисть лесная прячется. Потом глухоту к бабуле лечить приходит, пугая деревенских.

По крови мы сестры, но не похожи ничем. Где я смолчу, постеснявшись, Агнеша раненой медведицей вперед несется. На базарные дни только с ней хожу – в половину всегда торгуется, а почитай и больше.

Агна хохотушка и пофлиртовать всегда не прочь, да и на нее молодцы головы сворачивают. Ростом высокая, пшеничная коса по спине змеится, глаза голубыми чистыми озерами блестят. Кожа белая, будто у княжны какой. А фигурка – глаз не оторвать.

Не разглядел князь Нави сестрицу мою, вот кто огонь и мед-то. Всего раз со мной сестрица на встречу с Полозом ходила. Хватило раза того, чтоб с Навью дел боле не имела.

Как в рост вошла Агна, сваты порог наш обивают, но бабуля – ключ студеный. Отдам девку, говорит, только как ума наберется, а что маки красные расцвели, так ерунда все. У дочек соседки они расцветать стали, когда от вершка три горшка еще были, так что теперь.

– Дык…при Леське все говорить-то? – басит неловко ерзающий на скамье Алешка, отвлекая меня от своих мыслей. Не могу сказать, что те невеселые, хоть уже и дразнится кто “Седой макушкой”. Не всем же на роду написано замуж выходить и детишек нянчить.

Вот час бабули придет, и я на ее место стану. Имя свое в русалочьем озере в дар отдам. Сперва матушкой, а потом и бабушкой Ведой нарекут.

– Я помру, с ней дело придется иметь. Корешок свой при других девках доставать не стесняешься, а тут и слова при него сказать не можешь? – бабуля усмехается, перебирает свисающие с ее волос звенящие кольца.

Я даже из полутьмы вижу как у Алешки открывается рот, будто пару ворон хочет заглотить. Волос у сына гончара долог, да ум короток! Тут и ведать не нужно ничего. В деревне-то слухи муравьями по хатам разбегаются. А тут с утра еще дочка мельника приходила. Зареванная, наполовину ощипанную курицу к груди прижимает.

Бабуля ругалась сильно. На моей памяти даже воспылавшему чреслами ко мне Полозу так не грозилась. Обещала сына гончара заживо сгноить, в подпол к кикиморе подсадить или бродить по лесам неделями отправить.

– Не работает, родимый? Будто зелена вина на празднествах хлебнул?

Я узнаю этот притворно-участливый голос. После него обычно бабуля с тебя словами лоскуты кожи будто снимает. Понимаю, что попадет не мне, но от лиха подальше кутаюсь в плащ, забиваюсь в самый дальний угол.

Через пару минут дверь нашего домика скрипит, будто бранится. Алешка улепетывает со всех ног, а бабушка орет ему вслед такие слова, за которые бы мыльный корень нас с Агнешой есть заставила.

– Камни змеиные принесла? Тебя за смертью только посылать, Лиска! Неужто не ведаешь, что лунный свет с тем, что из Нави принесено, делает?!

Родичи меня Лесяславой нарекли. Матушка в лесу густом родила, лопухи первыми пеленками моими были. Только давно уж сперва до “Леси” сокращали, потом до “Лиси”.

Спервоначалу потому что рыжая да ловкая. Да только как первый раз маковый цвет на юбке расцвел, испугалась я шибко. А как сердце рукой холодной сжало, как с жизнью девичьей простилась уже, так лисой тотчас и обернулась.