Аматоксин

welcome readers!

Здравствуй, дорогой читатель! На связи Арис Асте🖤

Прежде чем начать публиковать здесь главы, я бы хотела сообщить некие моменты.

Прошу быть воспитанными и относиться с уважением.

Прошу соблюдать субординацию. Оскорбления в сторону автора или читателя — неприемлемы!
Я уважаю свою аудиторию, прошу от вас того же.

О книге:
Жанр dark . Фэнтези.

История не призывает к каким либо действиям и не является пропагандой!

Любые сходства с чем либо, кем либо — абсолютная случайность.

Обозначение +18 из-за психологически тяжёлых моментов! +18 сцены! Присутствуют сцены насилия и запрещенных веществ!

выход глав не имеет расписания.

И если вы дочитали до этого момента дорогой читатель, то добро пожаловать в darkromance от ArisAste♡

КОПИРОВАНИЕ И РАЗМЕЩЕНИЕ ИСТОРИИ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ АВТОРА — УК РФ Статья 146. Нарушение авторских и смежных прав!

(не касается размещения отрывков в тик ток или отзывов)

Happy End✅

Глава 1

Эта история разобьёт ваше сердце, изворотит душу, скорее всего даже уничтожит адекватное восприятие но, это именно и станет изюминкой, зависимостью. Я выверну ваши эмоции сполна.
Слово Эстер.

Глава первая. «Сломанные свечи»

В комнате общежития пахло воском и железом. Свечи на полу давно догорели, оставив после себя лишь черные потеки, похожие на засохшую кровь. Эстер сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на старый телефон.

Семь пропущенных вызовов. Все — от одного номера.

Она не брала трубку, ее тело парализовало неизбежностью и страхом. Ее сестра — маленькая Мария, единственный чистый свет из прошлого настойчиво звала домой, но вот дом для Эстер умер два года назад, когда ее собственные родители выбросили её, как мусор. Когда случилась трагедия, что во веке заточила ее во мрак.

С тех пор дни Эстер были пустыми, вязкими, как грязь под ногами. Она работала в ночной забегаловке, мыла посуду, смотрела на мутных людей, которые приходили утопить свои тени в дешёвом виски. Иногда ей казалось, что она сама — тень, которая случайно задержалась среди живых.

Телефон снова завибрировал. Руки задрожали. На дисплее — «Мария».

Эстер нашла в себе силы провести по экрану дорожащей рукой.

— Эс... помоги мне... они идут... — голос сестры сорвался, в трубке слышалось рыдание, потом резкий треск, будто что-то сломалось рядом.

Связь оборвалась.

Эстер не помнила, как встала. Как выбежала на улицу. Как села в чужую машину, оставленную с ключами в замке. Ей казалось, что внутри развернулась пустота, и эта пустота наконец-то получила направление. Смысл держаться.

Она мчалась сквозь ночь, не зная, что именно ждет её дома. Но впервые за два года она ощутила прилив такого адреналина.

Дорога к дому тянулась через пустынные пригороды. Здесь будто не существовало времени: заросшие огороды, покосившиеся амбары, ржавые качели на цепях. Но среди всей этой серой гнили дом семьи Эстер выделялся — слишком ухоженный, слишком чужой.
Старый особняк с черепичной крышей стоял на пригорке. Окна были обрамлены золотыми вставками, когда-то, отец Эстер заказал эти рамы у мастера, чтобы «дом Божий сиял даже во тьме». На крыльце — каменные ступени, выщербленные временем, и тяжелая дверь с вбитым в неё распятием.

Внутри пахло ладаном и плесенью. Стены были увешаны иконами и старинными крестами, так плотно, что почти не оставалось свободного места. В каждой комнате — свечные подсвечники, многие с потеками воска, словно горели днями и ночами. На полках — толстые библии с закладками, переписанные рукой отца проповеди, и стопки молитвенников.

Дом походил не на жилище, а на маленькую церковь, высохшую от фанатизма.

Эстер вошла в детскую сестры. На стенах — изображения святых с золотыми нимбами, но от них веяло холодом, как от бездушных масок. На кровати — разорванный плюшевый мишка, простыни смяты. Она почувствовала, как сердце уходит в пятки.

— Мария... — прошептала она.

В этот момент раздался шорох. В коридоре стояла фигура в маске с копьём, и застывшая Эстер успела только почувствовать, как мир дрогнул от чуждого присутствия.

Но прежде чем тварь двинулась, воздух прорезал свет, тусклый и тяжёлый. Фигура отлетела в тень, а в дверях появился – он.

Мужчина. Высокий, с глазами цвета расплавленного серебра, в длинном угольно черном плаще.

Он вошёл в дом, как в своё владение, и на мгновение его взгляд остановился на Эстер. Но только на миг. Затем он перевёл глаза на икону над её плечом и словно перестал её замечать.

— Я пришёл, — сказал он. Его голос был низким и тихим, но слова звучали, как удар колокола.

Эстер не успела ответить, как он шагнул дальше в комнату и провёл ладонью по воздуху. Его пальцы будто касались невидимых нитей. Взгляд остановился на кровати, где ещё тлели следы присутствия Марии.

Серебро в его глазах вспыхнуло.

— Это ты. — Мужчина почти улыбнулся, впервые за всё время.

Эстер застыла, не понимая.

Он говорил не о ней.

— Ты... кого ищешь? Кто ты? — её голос сорвался, а руки сжались в кулаки до боли.

— Душу. Самую светлую. Я долго ее искал, — сказал он, и это прозвучало так, словно он был абсолютно уверен. Голос его вибрировал шепотом в сердце.

Эстер почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не знала, кто этот человек и что он искал, но слова ударили по ней, как нож. В груди вспыхнуло что-то странное, знакомое, она заставила себя погасить это чувство.

Возможно это кто-то из окружения её отца. Что они удумали? Что хотят сделать с её сестрёнкой?

— Её нет здесь, — выдохнула Эстер. — Уходи.

Но в этот момент снаружи раздался детский крик.

Мария.

Незнакомец сразу двинулся к выходу, его глаза горели холодной решимостью. Эстер бросилась за ним, понимая: как бы ни было страшно, сестру она отдавать не собиралась.

Крик Марии пошатнул ночь. Эстер рванулась к двери, но незнакомый перехватил её за руку. Его ладонь была холодной, словно камень, и от прикосновения по коже побежали мурашки.

— Пусти! — Эстер дёрнула руку, но он держал крепко. — Это моя сестра!

Серебряные глаза вспыхнули раздражением.

— Не твоя. — Его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Она принадлежит мне.

Эстер замерла. Сердце тревожно ударило в груди.

Он не человек.

— Что?.. Ты сумасшедший! — сорвалось с её губ. — Это ребёнок! Она не твоя игрушка!

Он склонил голову, и его лицо на миг стало почти нелюдским, таким холодным, чужим. По сравнению с ним Эстер была совсем крошкой. Он как на две головы выше нее.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он. — Ты слабая. Ты — помеха. Всё, что ты можешь, это прятаться за чужими стенами и плакать, не мешай, человек.

Слова жжалили . Эстер почувствовала, как внутри поднимается боль, знакомая, такая древняя. В лопатках что-то зашевелилось — тень крыльев, рвущаяся наружу. Но она стиснула зубы и задавила это, словно вдавила вглубь себя.

— Я её не оставлю, — выдохнула она, и голос сорвался. — Даже если придётся умереть ещё раз.

Глава 2

Глава вторая «Двойное дно истин»

2 года назад.
Ravenstead встречал меня как старый враг: мокрый, серый, с запахом гниющей листвы и сырой земли. Вороны кричали с крыш домов, словно знали все мои тайны. Я шла по узкой улице, обхваченной тенями, и каждый скрип досок под ногами отзывался эхом в груди.

Дом стоял на холме, его башня бросала длинную тень на пустые улицы. Витражи сияли облупленной позолотой, а трещины в стекле образовывали причудливые лица ангелов, которые смотрели прямо на меня.

Я вернулась домой, после самых лучших летних каникул в жизни! Я была так счастлива ведь это впервые когда родители отпустили меня за пределы города. Отпустили меня вообще куда-либо! Как жаль что всё хорошее так быстро заканчивается! И вот 7:30 утра, я практически бегу с автобусной остановки.

«Осень очень быстро осела на наш город» — крутилось в голове, когда ноги наступали на темные лужи.

Мне было семнадцать, когда всё началось или закончилось.

Дом, в котором я жила, всегда казался чужим. Слишком холодным, слишком правильным, слишком похожим на церковь, где стены дышат молитвами, а воздух тяжелеет от запаха благовоний. Родители говорили, что это «дом Бога», а я — что это клетка.

Я никогда не вписывалась в их мир. Слишком резкая, слишком упрямая, слишком «не такая». Иногда мне казалось, что они ждали другую дочь — покорную, смиренную, готовую отдать всё ради веры. А получили меня. И с каждым днём я всё сильнее чувствовала: однажды это закончится плохо.

И оно закончилось.
Тот вечер я помню так ясно, будто он повторяется снова и снова. Тишина, тяжёлые шаги священника, и моё сердце — слишком громкое, слишком испуганное. Я думала, что если молчать, если сжаться, всё пройдёт мимо. Но не прошло.

С того дня я уже не была прежней. А, может, я никогда и не была живой — просто оболочка, тень, которая слишком поздно поняла: её судьбу решают другие.

Я не была покорной. Никогда. Родители с самого рождения готовили меня к иной жизни: к прислуживанию Богу. К молитвам и покаянию. Я была строптивой. Родилась с громким, ясным голосом.
Я пошла в школу как другие, а не в закрытый класс под церковью. Я сбегала. Постоянно создавала проблемы. Во мне горел огонь, мне никогда не была интересна эта скучная жизнь в Веру. Родители изрядно помучились со мной.

Наш город был маленький, примерно на пару сотен населения, располагался на окраине материка Соединенных Штатов Америки, мы были практически незаметны, без указания на карте. Раньше здесь было невозможно жить из-за постоянных дождей и потопов, многие бросали свои дома и съезжали, остались лишь старики и те, у кого такой возможности не представлялось.

Моя семья была самой почитаемой для оставшихся. Отцу принадлежала центральная Церковь. Он помогал народу, а они почитали его.

Это было 4 сентября. День рождения моей младшей сестры —Марии. Ее 5 день рождения. Я сплела для нее жемчужный браслет подстать ее образу; такой же нежный и утончённый.
Может, поэтому родители всегда любили ее больше. Мария родилась полной противоположностью мне. Она была нежной и мечтательной, её характер был мягкий и молчаливый. Первые два года Мария не разговаривала. Совсем не издавала звуков, от этого казалось, будто она родилась немой. Отец с матерью днями-ночами приносили Богу молитвы и вот, однажды, сестрёнка произнесла свое первое слово — моё имя.

Несмотря на всю нашу противоположность, я знала хрупкое сердце сестры и знала, что оно намного глубже чем кажется.

Я не хотела чтобы она проживала такую же жизнь, как я. И возможно была рада, что она родилась такой, что в её мечтах нет полёта в другие страны как у меня. Ей нравится все то, что у неё есть и ей не нужно сбегать чтобы дышать.

Я возвращалась домой после поездки и всю дорогу крепко сжимала в ладони маленький браслет, который сплела. Белые бусины-жемчужины тихо звенели, и мне казалось, что это самый красивый подарок на свете. Я представляла, как Мария улыбнётся, как её пальцы будут играть с бусинами. Глаза гореть. Я так спешила домой, что даже не заметила, как ноги несут меня быстрее обычного.

У самых дверей я вдруг остановилась.
В груди ёкнуло.
Молитва... Утренняя молитва началась час назад. Родители и Мария должны быть в церкви. Если мать узнает, что я шлялась по улице вместо того, чтобы стоять на коленях, она рассердится.
Я вздохнула, крепче прижала браслет к ладони и свернула к церкви.

«Может, ещё успею. Может, никто не заметит и я не стану причиной испорченного праздника».

Я спрятала браслет в кармане ветровки. Пусть опоздала, зато успею на конец молитвы, и всё обойдётся.

***

Внутри церкви было тихо. Неправильно тихо. Воздух пах воском и чем-то горьким, словно дымом. Я сделала шаг и почувствовала, как дрожат руки. Странный страх встрепенулся в груди.

— Эстер... — голос прозвучал за спиной, и я вздрогнула.

Священник вышел из полумрака, его шаги гулко отдавались по каменному полу. Я попыталась улыбнуться, сказать хоть что-то, чтобы развеять эту странную тишину:

— Здравствуйте Отец Уильям, я искала матушку и Ма.. Марию, — слова путались, и казалось, что сердце бьётся громче, чем мой голос.

С чего такой страх? Я не понимала почему мне так тревожно, Отец Уильям проводил крестины мои и Марии при рождении, часто присутствовал на молитвах. Но почему-то именно сейчас я обратила на него внимание.

Он приблизился. Солнце из окон осветило его лицо: ярко голубые глаза и блондинистые волосы сверкали как золото. Его взгляд был тяжёлым, словно цепью стянул меня к полу. И я вдруг почувствовала — здесь слишком темно, слишком пусто.

Браслет выскользнул из кармана, упал на камень и тихо звякнул.
Этот звук, — будто растворилась вся моя жизнь «до».

Священник смотрел на меня так, как взрослые не должны смотреть на детей. Его руки были холодными и тяжёлыми, когда схватили меня. Я пыталась объяснить, что опоздала на молитву, что хотела к сестре... но слова растворялись в воздухе.

Глава 3

Глава третья «Клятва Эстер».

Я проснулась в темноте.
Не от сна — от чего-то другого. От чувства, будто меня сорвали с высоты и швырнули обратно в тело, но это тело больше не принадлежало мне. Я слышала только тишину, и тишина была слишком громкой.

Я подняла руку к лицу, кожа такая холодная, не дышит. Вены прозрачные, будто пустые. Я не жила. Но и не умирала. Что-то удержало меня здесь.

— Ты изгнана с небес, — голос гремел в голове, словно приговор.

В груди пустота, вместо сердца — тлеющий уголёк, и я слышу, как его треск отдаётся в висках. Мир вокруг стал тусклым: краски бледные, звуки глухие, лица людей — размытые, будто кто-то разлил воду по их очертаниям. Я иду сквозь черный дым, и прохожие словно смотрят сквозь меня. Они могут заметить шаги, стук моего присутствия , но не меня саму. Будто я отражение в витрине, случайная тень.

Тогда я впервые спросила себя: кто я теперь?
Не дочь. Не сестра. Не человек.
Падшая? Изгнанная?
Ошибка.

Я оглянулась по сторонам, привыкая к свету после ослепительной вспышки.

Церковь. Та самая. Но выгоревшая до камня. Обугленные стены ещё дымились. Я стояла на пепле и смотрела на огонь, что не обжигал меня. Вокруг суетился народ, кто-то кричал и плакал, кто-то громко молился сидя на коленях. Я навела хаос, — подожгла центральную церковь города.

Сначала я пыталась поверить, что всё будет как прежде. Что нужно вернуться домой, спрятать свою смерть где-то в глубине. Притвориться что ничего не произошло. Ничего из этого хаоса. Мне хотелось верить что это всё — кошмар. Или шанс прожить все иначе. Но это оказалось невозможным. Розовые надежды разбились также быстро как и успели появиться.

Крылья.

Они вырывались каждый раз, когда во мне закипала злость. Чёрные, огромные, с рваными перьями — я даже слышала их хруст, когда они расправлялись за моей спиной. Они были частью меня, и я ненавидела их.

Крылья — которые не вознесут ввысь, как клеймо того, что я никогда не вернусь. Отныне я — никто.

Я не нужна никому.

Разве может быть судьба такой несчастной?

Не нужна никому при жизни и даже после смерти — изгнание.
Я даже не горю в Аду.

Отброс настолько, что даже огонь Ада для меня недосягаем.

Первые недели я прожила в степях. Я пряталась от всего живого, скрываясь. Пытаясь понять: что дальше? Что делать дальше... мертвой?
Сутулая спина, пальцы, вонзающиеся в плечи, кровь под ногтями, лишь бы не дать им вырваться наружу. Но крылья возвращались. Как шрам, который невозможно скрыть.

Я сторонилась людей. Не ходила в город. Сидела ночами на окраине, слушая, как ветер несёт запах дождя.

Я знала: если меня заметят будет плохо. Люди боятся теней. А теперь я и есть тень. Призрак.

Каждый день в моей голове произносился диск воспоминаний. Как киноплёнка перед глазами в виде наказания:

«Я вернулась домой с окровавленными руками, в глазах плескалась пустота, и всё, что хотела сказать — собралось в горле комом, мать не дала мне слова.

— Позор, — произнес отец, и его голос не дрогнул. Ни боли, ни сострадания. Только холодная констатация.

«Что случилось с тобой дочка?» — она не спросила.

Мать молчала, когда отец назвал меня «позором» и это молчание оказалось хуже ударов. Его глаза — жёсткие, блестящие фанатичным светом. Мне показалось, что он смотрит не на меня, а на чёрную тень за моей спиной. Как будто я уже не принадлежала этому дому, а лишь запятнала его.

Их решение было быстрым. Изгнание.
«Чтобы не портить имя семьи».
Чтобы Мария росла без пятна на роду.
Я поняла это сразу.

Я не спорила. Не умоляла. В груди не осталось места для мольбы. Я лишь смотрела на Марию. Ей было всего пять лет. Она сидела в углу, сжимая в руках платье. Её глаза — огромные, сияющие, чистые. Ясно голубые. Она смотрела на меня, не понимая, почему всё рушится.

Родители самые уважаемые люди в этом городке. Их все почитают. Они произносят молитвы даже во сне. Отец поднялся до уровня, что мог проводить утренние молитвы для народа. Его даже называли «Праведником».

У таких святых людей, родилась такая не соответствующая дочь.

Я портила им репутацию. Они никогда не проникались мной, они меня стыдились. Всегда.

А еще, они сразу поняли в чем дело, моя ли это вина?»

Я вдруг подумала: а ведь сделав этот шаг тогда. Я ведь эгоистично решила избавиться от мук таким образом. И по итогу каждый мой день как пытка. Как собственный Ад. Мне не легче. Я не убежала. Я сделала ужасную ошибку и осталась жить тенью в вечной боли. Я не думала ни о чем, кроме своей боли. Но ведь один человек есть. Мария. Я ведь оставила её совсем одну с этими людьми, с этим миром и она нуждается во мне. Каждый раз, когда ей снились кошмары она приходила спать в мою комнату. Она всегда бегала ко мне в поисках защиты.

Я посмотрела за горизонт где лучи солнца пробивались сквозь тьму.

«Ты будешь свободна,» — прошептала я, зная, что она не слышит. — «Даже если я паду в бездну, даже если небеса отвернулись, я оберегу тебя. Я найду тебя и вытащу оттуда во что бы мне это не стоило. Хотя бы ты должна прожить хорошую жизнь».

В то утро, у меня появился смысл и цель; я должна научиться жить заново.

***

Я поселилась в общежитии на окраине города, где Ravenstead еще не очертил свою границу. В деревне без названия, местные называли это место Raven, место, соединяющее Ravenstead и цивилизацию.

Прошло два месяца.

Я стараюсь учиться держать эмоции в узде. Любой всплеск эмоций мог способствовать появлению крыльев.

С каждым днём я становилась более видимой. Будто тень обрастала твёрдой оболочкой. За месяц стала действительно похожа на человека. Синие глаза, их безжизненность выдавало только одно: отсутствие блеска. Они были глубокие и слишком синие, будто смывались в черный. Сохранять спокойствие и хладнокровность сложно. Мне снились кошмары, одно и тоже, каждый раз: то Церковь, то вспышка и приговор «Изгнанная». Ещё меня мучали кошмары в виде сущностей, что каждый раз зазывают меня. Это провоцировало страх, провоцировало мои эмоции: Крылья. Черноту в яблочках глаз. Потерю твёрдой оболочки тела.

Глава 4

Глава четвертая «Пустые страницы»

Настоящее время.

Я проснулась в собственной постели.

И в тот же миг поняла — что-то не так. Слишком не так, чтобы это можно было списать на сонливость. Это даже не мираж. Точно не сон. Все слишком реально.

Потолок был знакомым до мелочей: выщербленная трещина в углу, паутинка в тени балки, пятно влаги. Всё так же, как было всегда. Но я смотрела на него и не узнавала. Как будто эти стены, эта кровать, этот воздух — чужие. Как будто что-то не на месте. Все казалось таким, будто мир застрял, как порванная плёнка, и меня вставили в старый кадр.

В груди было пусто. Не просто пусто — зияюще. Словно из меня вынули кусок, и на его месте осталась только дыра, в которой шевелится холод. Я провела ладонью по груди, почти надеясь ощутить разрез или рану, но кожа была целой. Это хуже. Целое тело, а внутри абсолютная пустота.

Я пыталась вспомнить. Вчера. Что было вчера?
Только звонок Марии. Её тихий голос в трубке: «Сестрёнка, приедь...».
И дальше — провал. Тьма.

Я приподнялась и закрыла лицо ладонями. Память предательски скользила. Я цеплялась за вчерашний день, но в голове ничего. Я помню отрывки, как фрагменты в фильмах и никак не могу собрать полную картинку.

"Ты должна помнить," — чужой голос, эхом, не моим, прозвучал внутри.

Я резко поднимаюсь на ноги, оглядела комнату. Никого. Только ядерный запах благовоний и старого дерева.

Что, черт его со мной происходит?!

В груди глухо отозвалось биение, не сердца. Чужое. Вибрация, уходящая в рёбра, заставлявшая зубы скрежетать. Я прижала ладонь к груди, будто могла нащупать источник. Но там было только холодное эхо.

***

Я осторожно, опасаясь чего-то, медленно спустилась вниз. Мать встретила меня так, словно я призрак. Она сидела у окна и молилась, шептала слова, знакомые до боли строчки. Но в её шёпоте не было привычного смирения. Он был надорванный, истеричный, как заклинание против чего-то невидимого. Словно молилась не Богу, а отгоняла меня.

Отец. Его молчание было тяжелее любых слов. Когда я вошла в столовую, он посмотрел на меня так, будто видел чужую.

Он сидел за столом. Его взгляд был тяжёлым, как камень. Он не моргал, не менялся, только жёг. Бил хлыстом по голой коже взглядом.

— Я думал, ты должна быть далеко отсюда, — сказал он глухо. — И зачем ты только вернулась...

— Что? — переспросила я хмурясь.

Слово сорвалось, как крик в пустоту.

— Ты споткнулась на лестнице , у тебя сотрясение. Что ты помнишь? — Отец был холоден и отстранен.

На столе стояли три тарелки. Для них. Для Марии.
Не для меня. Я задержала на этом взгляд и не сразу поняла: он ждет ответ, почти до побеления костяшек сжимая салфетку в руке.

Я нервничала, сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу.

Он отвернулся. Для него я была пустым местом. Но я села рядом. Упрямо, но осторожно. Золотистая ложка в руке задрожала, будто я держала раскалённый металл.

— Я проснулась у себя в комнате... Я... — горло сдавило.

«Что мне сказать? Моя память заканчивается на том проклятом дне»

— Мария звонила мне и больше... Ничего... — расстроено опускаю голову вниз. — Я не знаю, у меня в голове дыра. В голову лезут ужасные картинки и мне хочется разрыдаться от боли.

В груди давили цепи, как в глубине снова просыпается гул. Низкий, настойчивый. Как будто кто-то барабанил по моим рёбрам изнутри. Я резко отпустила столовый прибор и закрыла глаза с силой, до черных бликов.

— Безнадежная. И за какие грехи ты снова появилась! — Отец встал из-за стола резко. Стул за ним упал. Он бросил салфетку на стол и грубо обратился к матери. — Займись этим.

Дверь захлопнулась, ключ провернулся.

Меня начали запирать.

Мать сказала прямо: «Ты не выйдешь. Никто не должен тебя видеть, пока мы не разберемся что с этим делать ».

Они не объясняли и я не спрашивала. Внутри я знала: случившееся со мной позор и точка. Они спрятали меня, замуровали в комнате, чтобы не запятнать свою репутацию.

Я не спорила. Сил не было. Кажется я готова смириться с тем чтобы быть просто взаперти.

Сажусь у окна на широком подоконнике и смотрю на улицу, где бегали чужие дети. Для всех я тень. Для всех меня не существовало.

И я спрашиваю себя: а я действительно существую? Действительно жива?

Дни шли сумрачно. Мне приносили поднос с едой, если это так можно было назвать и снова запирали. Молча. Даже не удосуживая взгляда. Я молчала. Тайно мучалась каждую ночь: ко мне тягуче возвращались обрывки памяти.

Дорога. Вечер.

Водитель. Мужчина с тяжёлым дыханием. Его руки на руле.

Он молчал. Но иногда улыбался. В зеркале заднего вида — глаза. Слишком чёрные, слишком глубокие. «Не глаза» — шептало подсознание.
Я вжималась в сиденье, меня трясло. Его улыбка в зеркале заднего вида. Что-то в этой улыбке было... нечеловеческим.

Я просыпаюсь в холодном поту, рванно глотая воздух ртом. В груди опять это — вибрация. Она отзывалась болью, тянулась по рёбрам, пробивала виски. Я зажимаю уши ладонями, будто могу заглушить гул. Но он был во мне и заглушить его невозможно.

Я больше не знаю, где сон, а где память. Все слишком ватное. И кажется, как будто я застряла где-то в междумирье. Я начинаю сходить с ума. Руки трясутся в треморе. И я действительно не понимаю где сон, а где реальность, это меня пугает. Мне кажется, мозг обманывает меня и на самом деле я еще сплю. Это сон. Дурацкий кошмар. Иллюзия. Галлюцинация. Что угодно.

Ручка двери слишком громко щелкает в гробовой тишине. Я вся напрягаюсь и сразу же щелкаю за ниточку. Ночной фонарь приглушено освещает комнату.

Мария.

Она стояла босая. В розовой пижамке. Медленно подойдя ближе я увидела: она принесла кусочек булочки с маком, завернув его в ткань футболки.

— Сестрёнка, — она шепнула и села на кровать, — ешь.

Я опустилась на колени рядом с ней. Она пахла теплом. Детством. Чистотой, которую я потеряла в себе навсегда. Я обняла её так крепко, что она пискнула. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им упасть при ней.