Аменгам

Глава 1. Цветок, что раскрывается в тумане

Глава 1. Цветок, что раскрывается в тумане.

Э̀вдиал давил в себе крик. Давил снова, как делал десятки раз до этого. Давил желание предупредить об опасности ничего не подозревающих жителей деревни, еще спящих в столь раннее время.

Пока желание действовать клокотало внутри, блуждало, пытаясь найти выход, тело Эвдиала застыло как глыба льда. Недвижимое и продрогшее, скованное нерешительностью, страхом и холодом поздней осени.

Густой предрассветный туман-сообщник окутывал в низине деревянные домики, словно убаюкивая, и скрывал в лесу почти три десятка людей. Они называли себя Братством Ма̀нфоса, считали себя семьей и чтили лишь собственные законы.

Но другие, все, кого Эвдиал встречал в своей жизни, называли их сбродом, бандой убийц или шайкой ублюдков.

Эвдиал был манфосом сколько себя помнил. Его братья были ему семьей, заботились о нем, защищали и оберегали. Потому Эвдиал не мог объяснить себе природу терзающих его предательских мыслей. Не мог понять, почему так хочет остановить своих братьев и почему в глубине души согласен со всеми, кто осыпает их бранью и желает им смерти.

Стояла оглушительная тишина. Такая, что у Эвдиала звенело в ушах. Он знал, что мог нарушить ее. Крикнуть или вскочить на лошадь и понестись вниз, к домикам. Его бы не успели остановить, и даже если бы решились сбивать стрелами, поднявшегося шума хватило бы, чтобы всполошить собак.

Эвдиал воображал подобные картины едва ли не каждое нападение. И так точно и ярко представлял себе это, что порой ему казалось, что все события уже свершились.

— Эвдиал, — голос Та̀вуса, их главаря, был тихим и вкрадчивым. Проникал в самое нутро, словно чувствовал чужое неподчинение и сомнение, и хотел затоптать, заморозить не только тело, но и все живое внутри.

Эвдиал обернулся, но ничего не сказал – сейчас было нельзя. Не брыкались даже тренированные лошади, молчали дети. Любая мелочь могла все испортить. Эвдиал боялся того, как сильно этого желал.

Тавус улыбался. Уголки его губ лишь слегка изгибались, но медовые глаза излучали тепло даже в предрассветном сумраке. Эвдиала это тепло жгло. С такой же теплотой во взгляде Тавус мог отнимать жизни.

Эвдиал был ребенком, не старше пяти лет, когда Тавус, едва завладевший властью в братстве, казнил пятерых за нарушение кодекса. Сам Тавус тогда только прошел обряд посвящения, и некоторые сочли его слишком неопытным, несмотря на то, что погибший главарь назначил его своим приемником. За сомнения братья поплатились жизнью, но после этого случая никто больше в Тавусе не сомневался.

Никто, кроме Эвдиала. Крики бывших собратьев до сих пор слышались ему в скрипах колес и свисте стрел. Но больше чем жестокость, Эвдиалу запомнилась улыбка Тавуса в тот момент.

— В следующий раз уже пойдешь с нами, — Тавус протянул веревку. Эвдиал взял ее и расслабился, только сейчас ощутив, как был испуган. Словно Тавус действительно прочитал его мысли и был готов казнить на месте. Главарь одобрительно сжал Эвдиалу плечо и двинулся дальше, ступая тихо, как дикий лесной кот.

Эвдиал поймал на себе колкие, завистливые взгляды своих одногодок Гѐйза и Ко̀рцала. Они тут же отвернулись, стоило Эвдиалу взглянуть и не сказали ни слова, но их недовольство витало в воздухе.

Гейз и Корцал, достигнув восемнадцатилетия, вместе с Эвдиалом должны были пройти этим вечером обряд посвящения. Обряд был чертой, который менял жизнь Манфоса навсегда. Из ребенка, помощника, ученика он превращался в мужчину, полноправного члена братства.

В убийцу, добавлял про себя Эвдиал.

Все трое должны были пройти обряд, но одобрение Тавус высказал лишь одному.

Эвадиал бы с радостью поменялся с Корцалом и Гейзом местами. А еще лучше никогда бы не проходил этот обряд. От одной мысли его начинало тошнить. Эвдиал ненавидел конец осени.

— Приготовиться, — шепнул Тавус. Он отошел на добрых пять метров, но его голос, всепроникающий, Эвдиал слышал всегда.

Тавус поднял кинжал, и почти три десятка человек замерли, затаив дыхание.

Эвдиал закрыл глаза. Ему хотелось оказаться одному и далеко отсюда, хотелось, чтобы время остановилось. Чтобы не случилось ни нападения, ни обряда. Но время не было живым, потому ни одно человеческое желание его не заботило.

Тавус резко опустил кинжал, и толпа сорвалась, как дикие гончие. Поднялся гул, сплетенный из жадных улюлюканий и предвкушения крови. Залаяли испуганные собаки, но первые налетчики уже оказались в черте деревни и точными отработанными движениями заставили собак замолчать.

— Манфосы! — раздался голос из деревни. — Это Манфосы!

Одного слова хватило, чтобы поднялась паника. Одни хватались за топоры и вилы, стараясь дать хоть какой-то отпор напавшим. Другие разбегались в панике. Но вся деревня была окружена. Там, в тени деревьев, среди тумана беглецов ждала засада. Все было предрешено.

Эвдиал отвел взгляд, жалея, что не один и не может закрыть уши, и посмотрел вниз. Среди остатков осенней травы пробивался маленький цветок. Он ярким белым кружком выделялся на фоне пожухлой осеней листвы. Манфосы распускались в тумане, но в это время года уже почти не цвели. Но этот расцвел. Эвдиал смотрел на его чистую белизну и уже не первый раз задумывался, почему толпа убийц взяла себе подобное имя. Может, потому что манфосы были сорняками.

— Не толкайся! — услышал Эвдиал и обернулся на звук. — Дай мне, я тоже хочу!..

В метре позади стояла крытая повозка, запряженная старой кобылой. В крохотную щель полотна пытались поочередно посмотреть любопытные детские глаза. Мальчишкам едва было чуть больше семи, но нашествия их не пугали, напротив, это было волнующим событием, которое не терпелось увидеть.

— Тихо! — крик вырвался быстрее, чем Эвдиал успел подумать и осел горечью сожаления в горле. Другой, невысказанный крик завязывался в узел, застревая комом, и мешал вдохнуть.

Мальчишки исчезли в глубине повозки, но Эвдиал слышал их недовольное перешептывание.

Глава 2. Кровь на полу

Страх разлился по всему телу Эвдиала, пульсировал в ушах, заглушая все остальные звуки. В проходе появилась высокая фигура.

— Ого, полегче! — Это был Хѝбин, Манфос. Он замер, вскинув пустые ладони. — Это я!

Эвдиал выдохнул, и все его тело обмякло. Его окатило волной такого облегчения и усталости, что руки не удержали импровизированное оружие.

— Эвдиал? — в голосе Хибина звучало беспокойство. — Что с то… У тебя кровь!

Металл ударился о дерево пола. Эвдиал снова прислонился к двери. Напряжение, что сковывало тело еще с ночи, вдруг разом схлынуло, даря и облегчение, и помутнение. Рядом с прутом на полу зияли несколько красных капель.

Хибин в секунду преодолел разделяющее их расстояние и схватил Эвдиала за плечо, чтобы тот не свалился.

— Ты ранен?! Не падай только…

Эвдиал взглянул на Хибина снизу вверх, несмотря на то, что сегодня ему исполнится шестнадцать, тот уже возвышался над остальными на добрую голову и был одним из самых высоких в братстве.

— Все нормально, — произнес Эвдиал. Он коснулся пальцами носа, увидел кровь и быстро стер ее рукавом. — Не ранен, такое бывает.

Хибин отпустил его, но отходить не торопился, внимательно смотрел своими серыми, с легким прищуром глазами.

— Воды дать?

Эвдиал помотал головой и выдал некое подобие улыбки.

— Спасибо.

Парнишке до обряда оставалось еще два года, что вызывало у Эвдиала чувство зависти. Целых два года спокойной жизни без убийств.

Никому из братства нельзя было убивать до исполнения обряда, ни одного человека. Не считая случаев, если Манфосу угрожала опасность. Как если бы сейчас вместо брата Хибина в проеме оказался озлобленный хозяин дома с топором.

Эвдиал с радостью этому правилу следовал, однако многие братья были совершенно иного мнения. Участие в нападениях, убийства, владение кинжалом – что тоже случалось только после обряда, становилось чем-то запретным и желанным.

Мальчишки, позабывшие свои родные дома, разыгрывали сценки обряда, играли в нападения на деревни, изобретали новые способы окружать и обезоруживать.

Эвдиал и сам делал все это, пока однажды не понял, что происходит. Не понимал только, как остальные легко принимали все, не хотели другой жизни, не думали о своих настоящих семьях. О том, что где-то есть их маленькая могила и безутешные родители.

— Волнуешься? — участливо спросил Хибин. Эвдиал подавил в себе нервный смешок. Волнуется ли он, что сегодня ему придется кого-то убить? Эвдиала волновало множество вещей, а эта приводила его в ужас. Но сказать об этом значило усомниться в кодексе братства, нарушить традиции. И понести наказание.

По правде говоря, Эвдиал не знал, что его ждет, если он откажется. Никто прежде этого не делал. И неизвестность иной раз вселяла больше страха, чем определенность. Но Тавус не терпел неподчинения и ослушания. Тех пятерых он казнил не за отказ подчиняться, а за сомнения, уже только их посчитав нарушением кодекса.

— Немного, — уклончиво произнес Эвдиал. Он хорошо помнил, как делил с Хибином детство. У них были общие игрушки, шалости и мечты – поскорее стать полноправными Манфосоми. До тех пор пока это желание не превратилось в страшное проклятие, чудовищную неизбежность.

Он ни с кем не делился своими мыслями, в лучшем случае его бы просто не поняли, а в худшем… Эвдиал старался не думать об этом. Так постепенно он остался в одиночестве, окруженный каждый день названной семьей.

Хибин смотрел внимательно, не отводил взгляд. Эвдиал видел, что тот думает о чем-то, может, подозревал во лжи, а может, хотел помочь или просто поговорить. Эвдиал хотел быть откровенным, поговорить с ним начистоту, узнать, что тот думает. Но страх был сильнее.

— А что ты тут делаешь? — перевел тему Хибин, решив больше не расспрашивать о случившемся.

— Тавус сказал осмотреть этот дом.

На лице Хибина скользнуло удивление, но как-либо комментировать паренек не спешил. В Эвдиале загорелись искорки любопытства, он почувствовал какую-то тайну, но, не раскрывая своих мыслей, не мог просить откровенности от других. Так каждый из них молчал о своем.

— Ну раз Тавус сказал… Тогда, пойду. — Хибин почесал голову. — Светлячка тут нет.

— Не удивительно, — вырвалось у Эвдиала. Хибин улыбнулся, и Эвдиал понял, что не одинок хотя бы в этих сомнениях.

«Этот камень – выдумка, — безмолвно говорила улыбка парнишки».

«Тавус слишком поверил в бредни пьяницы из трактира,— одними глазами отвечал Эвдиал».

Для Эвдиала даже подобный обмен репликами был сродни откровению и на короткий срок заставлял забыть об одиночестве, но после порождал целую волну сожалений и опасений.

И сейчас, после ухода Хибина, оставшись наедине со своими мыслями, парень ощутил, как страх снова набирает силу.

Эвдиал боялся своих внезапных, необдуманных слов. Боялся сказать их не вовремя, не тому человеку, не в тот момент. Но и удержать не мог. Словно, все, что он с таким усилием прятал в тюрьме молчания, прорывалось наружу, сбегало, желая быть высказанным.

Парень встряхнулся, отгоняя мысли и возвращая себя в реальность. У него был приказ, не самый худший, и его нужно было выполнить.

Эвдиал огляделся. Дом был большой и зажиточный, скорее всего местного старосты.

Парень поднял и вернул на место металлический прут. Прошелся по комнатам первого этажа.

Во время нападений, осматривая дома, ему нравилось на короткий миг представлять, что он здесь живет и просыпается каждый день, завтракает, выполняет работу. Эвдиал представлял себя пастухом или конюхом, ему нравилось возиться с животными.

Но в фантазию всегда вмешивалось что-то извне и разрушало хрупкую иллюзию. Сейчас это был хохот. Кто-то из братьев снаружи громко рассмеялся. И Эвдиал не хотел знать причину. Когда смеется Манфос, кто-то другой обязательно плачет.

Эвдиал принялся обыскивать шкафы. Второе, что, после связывания всех пленников, делали Манфосы – собирали все ценное и необходимое. В первую очередь обувь, одежду, драгоценности, что в таких деревушках было редкостью, и долгохранящуюся еду, вроде вяленого мяса. На случай неожиданного появления жандармов все припасы должны были быть собраны.

Глава 3. Инициация

Темнота сменялась обрывками неразборчивых образов, несвязанных, подобно осколкам витража. Звуки вспыхивали и исчезали, не оставляя смысла и ясности.

Один лишь запах был отчетливым и знакомым. Эвдиал точно его знал, точно чувствовал, что за ним следует вереницей печаль и тоска, но не мог его вспомнить. Пытался угадать, узнать, но запах ускользал, словно был живым и играл с ним. Вел за собой сквозь какофонию образов, как потерявшегося, то ли уводя дальше, в темный непроходимый лес, то ли ведя к знакомой тропе.

Лес вдруг обрел узнаваемые черты, послышалось пение птиц, запах обрел травяные ноты, и когда Эвдиал почти вспомнил, откуда его знает, вдруг открыл глаза.

Мир обрушился в сознание парня незнакомой комнатой, залитой закатным заревом. Пахло травяным отваром, который давали всем детям, когда они только появлялись в братстве. Отвар унимал их тоску по дому, часто забирая часть прежней памяти. Эта участь не обошла и Эвдиала, и ему только оставалось гадать, сколько воспоминаний о своем детстве он потерял.

Но в этот раз даже отвар не вышиб из памяти два мертвых обвиняющих взгляда. Две женских фигуры, которые Эвдиал видел так четко, словно до сих пор находился в той комнате. Они не двигались, навсегда замерев во времени, но их образ душил лучше любого живого убийцы.

Грудь Эвдиала словно придавило булыжником. Парень попытался его спихнуть, но руки не нашли ничего, кроме пустоты, и пальцы сжали ткань одежды. Разом стало невыносимо жарко. Эвдиал сделал вдох, свистящий, тяжелый и услышал сбоку какой-то шум.

Над парнем тенью навис Тавус.

— Дыши. — Это был приказ.

Рука Тавуса легла поверх ладони Эвдиала, сжатой до побелевших костяшек.

— Дыши, — снова произнес Тавус. Закатные отблески в глазах главаря напоминали огонь, обжигающий и жестокий. Но это был взгляд полный жизни. Непохожий на темный взгляд мертвецов, что душили Эвдиала и тащили его во тьму смерти.

— Вдох, — в голосе Тавуса засквозили ноты злобы и бессилия. — Выдох… Ну же!

Тавус пугал Эвдиала до дрожи, он был олицетворением смерти, возмездия и страха, но сейчас казался ему самой волей к жизни. Словно этот горящий огнем и отчаянием взгляд, единственное, что не давало парню захлебнуться и утонуть в пучине вины.

Эвдиал сделал один осторожный вдох, и Тавус ободряюще кивнул ему, еще крепче сжав руку.

— Вот так… теперь выдох.

Спустя несколько мгновений, когда дыхание Эвдиала выровнялось, Тавус рухнул на стул рядом с кроватью. Он потер глаза и уставился в потолок, словно видел там кого-то и безмолвно с ним говорил.

Главарь выглядел уставшим, но больше – горестным, словно оказался на пороге чего-то тяжелого и страшного.

Эвдиал не сомневался в суждениях, потому что все оттенки боли, горя и скорби видел в сотне разных лиц людей, которым не посчастливилось встретиться с Манфосами.

Но причина горести от парня ускользала. Прежде Эвдиал не видел Тавуса таким уязвимым, и эта новая грань удивляла, но больше пугала.

— Что произошло? — спросил Эвдиал, не выдержав тишины.

— Откуда мне знать, — раздраженно бросил Тавус. — Я не лекарь.

Не только Тавус, вообще никто в братстве не умел врачевать. Зашить или прижечь рану, одурманив травами – все, что они могли, да и то, не каждый из них.

Тавус пытался решить эту проблему множество раз, но искусство врачевания требует времени на освоение, а они не могли оставаться так надолго ни в городах, ни в деревнях. Рано или поздно жандармы обращали внимание на подозрительную группу, что-то в Манфосах выдавало их.

Тавус пробовал похищать лекарей из деревень, но те либо пытались их травить под видом помощи, либо, в подавляющем большинстве, были стариками и не выдерживали сурового образа жизни Манфосов, умирая в дороге, либо, в крайних случаях, предпочитали смерть неволе и травили уже себя.

В конце концов, Тавусу пришлось удовлетвориться тем, что братья успели освоить и оставить свои попытки, но раздражение от собственной неудачи никуда не исчезло.

Задавать новые вопросы Эвдиал не решался. Они сидели в долгой, давящей тишине.

— Выпей, — наконец сказал Тавус, кивнув головой на глиняный кувшин, который стоял на столе рядом с кроватью. Эвдиал взял его в руки и почуял уже узнанный запах травяного отвара.

— Мне лучше, — попытался отказаться Эвдиал, но Тавус молча бросил на него красноречивый взгляд, и парню пришлось сделать вид, что он пьет.

— Хибин рассказал, что тебе было плохо утром. Почему не сказал? — спросил Тавус.

«Ну и трепло же ты, Хибин, — в сердцах подумал Эвдиал».

— Он, наверняка, преувеличил… Ничего страшного не было.

— Ты должен мне говорить! — голос главаря стал громче всего на полтона, но заставил Эвдиала сжаться. — Если бы я знал, то..! — Тавус осекся и замолчал, закрыл глаза и тяжело вздохнул. — Почему ты всегда молчишь, Эвдиал?

Перед глазами парня возникло воспоминание – убитые пять братьев, что высказали свои сомнения. Эвдиал не знал, что ответить и потому продолжал молчать, сжимая в руках кувшин.

Тавус не двигался и старался казаться спокойным, но Эвдиал видел, что внутри главаря свирепствует буря. Эвдиал хорошо отличал малейшие оттенки и перепады эмоций по едва уловимым деталям, что не раз спасало его. И сейчас, к своему удивлению, узнавал в душе Тавуса отчаяние.

— Ты нарушил мой приказ, — вкрадчиво произнес главарь, вцепившись в Эвдиала взглядом. — И теперь те двое мертвы.

Эвдиал оцепенел.

— Их смерть – твоя вина.

Эвдиал не отрицал, не отбивался от этой мысли, но произнесенная другим человеком, она, словно второе клеймо, прожгла ему душу.

— Теперь ты понимаешь, что я не отдаю приказов просто так? Не делаю это из прихоти. Если бы ты сделал все, как я прошу, они были бы живы.

Голос главаря обвинял и уличал, но сам Тавус будто существовал отдельно, застыл перед прыжком и в любой момент был готов броситься на помощь.

Эвдиал оставался недвижимым, застывшим камнем, но внутри, там, где не видно было никому, расползалась темная глубокая бездна вины и скорби.