Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2

Глава 1. Наследство Вэл’Массара

Эстери Фокс

Не думать. Не думать об этом напыщенном цварге с харизмой звезды-магнитара и пальцами, от которых я кончала прошлой ночью раз за разом! Второй раз в жизни он меня поимел — и снова так, что я осталась одна. Как дура! Как в тот раз, в Храме Фортуны — с ребёнком под сердцем и чётким пониманием, что больше нельзя верить никому.

Кассиан Монфлёр.

Блестящий, убедительный, лживый, без стыда и совести… Мастер иллюзий, политик с лицом святого, телом бога и нутром прожжённого хищника! Он смотрел на меня, когда я выплеснула ему в лицо правду, с такой грёбаной искренностью, что на миг я чуть не поверила!

Чуть-чуть. Буквально на терцию.

Блестяще сыгранное изумление! Мои аплодисменты! Как можно не узнать женщину, которой однажды промыл мозги? Которую трахал всю ночь напролёт? Чью жизнь испоганил так ловко, что я годами не могла даже смотреть на мужчин и всякий раз покрывалась ледяными мурашками при виде цваргов: а вдруг это он?!

И вот Монфлёр всё же вновь появился в нашей с Леей жизни.

Стоило сообщить, что я всё знаю, как между нами натянулся зрительный канат — чёткий, как световая струна в безвоздушном вакууме. Его разорвали первые вспышки. Репортёры закричали, ослепили… Я коротко выдохнула — будто кто-то отвёл прицел, и теперь можно больше не смотреть в глаза тому, кто снова воткнул в меня клинок.

«Эстери, неужели ты думала, что такой высокопоставленный мужчина, как Кассиан Монфлёр, стал бы рисковать своей жизнью ради чужого ребёнка? Да ещё до результатов анализов крови было понятно: он в курсе, что она его дочь, и объявился с целью вернуть своё! Цварги — собственники!» — било набатом в ушах.

Я думала, что Хавьер опасен… Как же жестоко я заблуждалась! Кассиан — вот кто действительно опасен! Тот был всего лишь психопатом, и я понимала, чего от него ожидать, а этот — тщательно продуманный мерзавец в овечьей шкуре, политик, чтоб его! Идиотка. Какая же я всё-таки идиотка… В тот миг, когда я узнала, что он сенатор и член Аппарата Управления Цварга, надо было разворачиваться и бежать без оглядки. Я же всегда так поступала! Видела влиятельных мужчин — и бежала. Как всего за одну ночь он разжижил мои мозги до такой степени, что я потеряла чувство самосохранения?!

Я резко развернулась и, стуча каблуками по мелким лужам, бросилась в «Фокс Клиникс». Не будь Лея в таком ужасном состоянии, не лежи она в медкапсуле, я бы сейчас уже стремительно собирала чемоданы. Волны страха накатывали одна за другой: у Кассиана Монфлёра есть деньги и власть, он теперь имеет все козыри на руках, он даже точно понимает, что Лея больше цваргиня, чем эльтонийка… Он в любую секунду может отнять её у меня.

В голове сам собой всплыл диалог:

«У вас совесть есть?»

«Пересаживали, оказалось, несовместимость по резус-фактору».

А ведь этот гад предупрежда-а-ал… Издевался!

Слёзы жгли глаза. Но я позволила только одной скатиться — чтобы тут же смахнуть её идущей по щеке ладонью. Остальные застряли внутри. Солёные, злые, обжигающие. Я не имела права рыдать из-за этого монстра.

Стоило вернуться клинику, как я буквально у входа столкнулась со взволнованной Софи. Ох, вечно она под ногами крутится.

— Сенатора Монфлёра дальше порога не пускать, если заявится — сообщить мне сразу же, — рявкнула я крутящейся на проходе секретарше.

Та понятливо закивала, но вместо того, чтобы завалить меня кучей вопросов о мужчине — а я по глазам видела, ей хотелось! — огорошила:

— Босс! Пока вас не было, мне тут юристы звонили…

— И? — Я направилась в ординаторскую, чтобы поменять намокший под мелким дождем халат.

— Тиарейн Вэл’Массар умер этой ночью.

В первую секунду до меня не дошло. А потом… я замерла как вкопанная.

«У меня редкая форма фибросистемного распада. Ксаттарийская деструкция тканей. Мой мозг ещё стабилен. Личность сохранена. Но телу осталось не очень много. Часть моих органов будет пригодна и после смерти. Некоторые — в идеальном состоянии».

— Он завещал своё тело вам, леди Фокс, — сказала Софи, отводя взгляд и явно чувствуя себя неуютно. — В момент смерти рядом с ним находились профессиональные сиделки, его сразу же поместили в специализированный портативный контейнер и… послали нам. Собственно, господин Вэл’Массар… то есть его тело прибыло к заднему входу. Что с ним делать?

Голова разболелась, я чувствовала, как на меня валятся и валятся новые проблемы, словно кто-то распахнул шлюз в безвоздушный космос и впустил хаос. Я сбросила туфли и медленно опёрлась на дверной косяк ординаторской. Холодная ткань халата противно прилипла к запястьям.

— У нас ведь нет морга… — тихо произнесла Софи.

Ну да, я всегда дорожила своей репутацией, и смертельные исходы у нас — редкость. Опять же, если гуманоид был болен настолько, что не мог выкарабкаться, то мы вызывали планетарную службу и представителя Системной Полиции, а тут хранить надо…

— Давай в лаборантскую, — немного подумав, сказала я.

— Хорошо, — помощница с готовностью и, как мне показалось, облегчением согласилась. — Вам бы поспать, босс, фактически вторые сутки на ногах. Ваша дочь в стабильном состоянии в медицинской капсуле. Никаких срочных дел больше нет, всё остальное потерпит сутки точно.

Я рассеянно кивнула.

— Да-да, сейчас переоденусь в сухое и поеду домой.

Не успела я договорить, как ординаторскую внезапно залило алым пульсирующим светом. Сирена завыла так резко, что буквально разрезала виски. На электронном табло, установленном у двери, вспыхнул код: «3.19/1».

«Дробь один» означало высший приоритет, пациент находится при смерти. Времени — считанные секунды. «3.19» — номер палаты.

Я вылетела из ординаторской как была — босиком и в мокром халате, даже не вспомнив о сменной обуви. Пока бежала по коридору, сердце бешено билось в груди, уже прокручивая список пациентов, у кого могли быть осложнения. В эту ночь после перестрелки к нам поступило множество цваргов: кто-то с ранениями от бластеров, кто-то просто с обширными ожогами, был один с переломами. Что могло пойти не так?! У них же фееричная регенерация! Думай, Эстери, думай!

Глава 2. Рейтинги

Кассиан Монфлёр
Месяц.

Тридцать с лишним ночей, в которые я засыпал со сжатыми от негодования зубами. Месяц, как Эстери Фокс исчезла, скальпелем вырезав меня из своего мира — филигранно и хладнокровно.

Словно я был опухолью. Словно я был заражением. Словно всё, что между нами случилось, — это клиническая ошибка.

Ничего живого не осталось. Ни во мне. Ни вокруг.

Я звонил. Каждый раз знал, что не ответит, но упорно звонил. Аудио или голограмма — неважно. Я писал. Да, чёрт возьми, даже писал — физическими записями, как древний дурак, верящий, что бумага пробьёт ледяной щит там, где сдались современные каналы связи.

Ответ был один: тотальное игнорирование.

Гектор дипломатично и без комментариев возвращал записки мне лично в руки. Эстери присылала их обратно — такими стерильными, что меня трясло.

Я хотел…

Нет, я надеялся, что она прочитала. Что держала в пальцах. Что узнала почерк. Но это была ложь, которой я себя кормил.

Поведение Фокс бесило. Она строила из себя обиженную женщину, якобы на неё оказывали бета-воздействие и силой взяли, но ведь не было такого! Я бы запомнил!

Сколько бы я ни пытался восстановить в памяти, что произошло в треклятом Храме Фортуны десять лет назад, у меня лишь гудели резонаторы, но в одном я был уверен точно: никогда и ни при каких обстоятельствах я бы не стал заниматься сексом с женщиной, которой противен и которой требуется для этого внушение! Бета-воздействие, утрата воли, нарушение границ... Громкие слова, подкреплённые лживыми взглядами. Но, шварх побери, этого не было!

Я не насильник. Не чудовище. Не какой-то урод, чтоб брать чужое силой. Значит, за такого, как Хавьер Зерракс, она замуж готова пойти, а мне позволить увидеться с дочерью — нет! Прекрасно…

Из-за не дававших прохода репортёров, прибывшей флотилии эмиссаров Службы Безопасности Цварга и разразившегося скандала мне пришлось срочно вернуться на родину, но, разумеется, памятуя о просьбе Эстери, я первым делом сцедил кровь и нарегенерировал её столько, чтобы Лее точно хватило. Пакеты подготовил, как советовал домашний док: с дипломатической доставкой и приоритетом «жизнь ребёнка», — и отправил в «Фокс Клиникс». Увы, в ответ я не получил даже элементарного «спасибо».

Молчание. Холодное, как вакуум за пределами орбиты.

Наверное, надо было бросить всё и рвануть на Тур-Рин, но я физически не мог этого сделать. Я и так пренебрегал своими обязанностями почти два месяца, и АУЦ был взбешён. На мой вылет наложили временное вето. В инфополе Цварга вовсю разразился карнавал грязи в мою честь. Слухи полились со всех каналов.

«Вы смотрите видео с наружной камеры продуктового магазина, расположенного близ здания РОТР. Сенатор Монфлёр закрыл своей спиной девочку-полуцваргиню из-под обстрела. Кто она?! Как думаете, Кассиан Монфлёр — герой или лживый лицемер, десять лет скрывавший внебрачную дочь эльтонийской шлюхи? Чтобы прорваться в Сенат, он вычистил биографию до блеска, свёл в могилу отца, заткнул рты и сыграл святого! Поздравляем, граждане Цварга, ваш кумир обвёл вас вокруг пальца!»

Пожалуй, это было самое приличное ток-шоу обо мне, потому что дальше всё становилось только хуже.

Кто-то сфотографировал меня на конгрессе «Новой Эры» с Найриссой под руку, кто-то узнал… Акулы пера завалились к девушке домой, испугав её до икоты и заставив рассказать всю историю нашего знакомства. Разумеется, она не стала отрицать, что все эти годы была влюблена в меня и надеялась на свадьбу. Ох, и права же была Фокс, когда отметила, что Найрисса была бы превосходной женой политика! Так играть на публику может только прирождённая актриса… Уже в середине интервью девушка оправилась от неожиданности и принялась так томно и горестно вздыхать, что я сам себя ощутил последним мерзавцем, который кормил её мнимыми обещаниями и много лет «играл на два фронта».

После выступления Найриссы слухи обо мне обросли ещё более омерзительными подробностями, так как я предпочёл цваргине с образованием леди (внучка друга Гектора числилась гражданкой планеты и получила местное образование) какую-то вертихвостку-эльтонийку с изнанки Тур-Рина…

Моя пресс-служба велела молчать и не давать никаких комментариев, чтобы не накалять ситуацию ещё сильнее.

— Мы постараемся всё уладить. Слухи очень противоречивые, и если вы, господин сенатор, не будете делать никаких резких заявлений, то всё утрясётся само собой. В конце концов, большая часть информации основана на домыслах и больной фантазии голодных репортёров, — сказал пресс-секретарь. — Сосредоточьтесь лучше на работе.

Я последовал совету. Вот только мои рейтинги среди населения падали, и это отразилось на всех сферах жизни.

Даже те цварги, с кем я имел приятельские отношения и плотно сотрудничал в АУЦ, стали меня избегать. При встречах в Серебряном Доме кто-то просто отводил глаза, кто-то недоумённо морщился, кто-то высоко вскидывал брови и демонстративно не подавал руку. Формально я всё ещё являлся сенатором, на деле же — превратился в прокажённого. Значительная часть моего личного штата — телохранители, несколько человек из обсуживающего персонала и секретариат — уволилась по надуманным причинам. Никто больше не хотел работать на Кассиана Монфлёра.

Я пытался сосредоточиться на обязанностях и провести реформу социальных квот, над которой работал последние три года. Честное перераспределение денег в пользу среднего и нижнего социальных слоёв с прогрессивной налоговой ставкой для богатых. Я бросил на законопроект все силы, но его даже не открыли. Один за другим сенаторы отказывались ставить подпись. Даже те, кто два месяца назад клялся в дружбе. Даже те, кому я лично помогал лоббировать их инициативы. Молчание. Опущенные глаза. Дежурные отказы через секретарей. Будто я внезапно умер, но никто не решается озвучить это!

Злость кипела в венах! Ну как так-то?! Я столько лет разрабатывал эту реформу! Она сделает Цварг лучше!

Глава 3. Изолятор

Эстери Фокс

Меня снова не пустили к терминалу связи. После централизованного завтрака всех развели по камерам.

— Один звонок, — напомнила я, не повышая голоса. — Это не привилегия, а право.

Охранник — крупный мужчина, явная помесь таноржца, ларка и одна Вселенная знает кого ещё, — даже не посмотрел в мою сторону. Как всегда, он просто захлопнул дверь перед носом, будто я — не человек, а неисправная секция пола.

По подсчётам выходило, что я здесь уже около месяца. Прошло тридцать календарных дней, а я понятия не имею, что произошло с клиникой в моё отсутствие и как чувствует себя Лея. Очнулась ли она? Прислал ли Кассиан донорскую кровь или воспользовался случаем и забрал её на Цварг?

«Очнись, Эстери! — бубнил внутренний голос. — Очевидно же, что он разыграл это "случайное знакомство" с тобой в принципе ради того, чтобы отобрать дочь. Иначе зачем ему было притворяться "инспектором"? Разумеется, она на Цварге. Лучше подумай пока о себе, у тебя очень паршивые шансы выбраться из этой передряги».

Я перебирала эти мысли, как сломанные инструменты в экстренной хирургии: ни один не подходит, но выбрасывать страшно. Словно сижу в старом шаттле, замкнутая в капсуле с разгерметизацией, — и всё, что остаётся, это слушать, как медленно уходит воздух. И надеяться, что кто-то ещё помнит, что я внутри.

В изоляторе воняло ржавчиной, техническим маслом, которым тут смазывали буквально всё, и тотальным эмоциональным истощением. Здесь не кричали, не сопротивлялись — просто ждали. Ждали, на какой срок их осудят. Негласно — осуждали всех, но всё зависело от того, на сколько посадят. Я делила камеру с шестью женщинами, четыре из которых со мной так и не заговорили, а вот две пока что были ещё «живыми», если это слово вообще применимо к месту, где даже стены дышали безысходностью.

— Ой, ну ду-у-ура ты наивная, вдовка по собственному желанию, — хрипло бросила Нора — одна из сокамерниц, с заломленным носом и наколками на шее. — Это тебе не центрик и не судейский блок. Это изолятор на изнанке Тур-Рина! Здесь никто ничего не делает по правилам. Так что радуйся, что тебе тут жратву по часам суют, дают задницу помыть и не трахают в техблоке, как на астероидах.

«Вдовка по собственному желанию», «сытая вдова», «кухонная мстительница», «любящая наследство расчётливая тварь» — как меня только не называли здесь. Абсолютно для каждой женщины в изоляторе имелось своё обращение, связанное с тем, по какой статье она обвинялась. О том, что я убила мужа в ночь бракосочетания, стало известно в мой первый же день пребывания. Охранник сказал словно бы «вскользь», но, разумеется, все, кому надо, услышали. Кто-то отнёсся с безразличием, кто-то пожал плечами, а кто-то — даже с завистью, решив, что я сделала это ради денег.

— Нор, да отстань ты от неё, — подала голос худющая пиксиянка Лирэ, скалясь в привычной язвительной манере.

Два передних зуба у неё отсутствовали, и от этого улыбка выглядела по-настоящему пугающей. И да, она невзлюбила меня в первый же день.

— Думаешь, эта малиновая вертихвостка кокнула муженька своего от наивности? Как бы не так. Либо он был богат, либо у неё кто-то ещё есть. Любовничек, может. Молоденький, с кубиками на животе. Теперь, небось, сидит на её счетах и шепчет «держись, дорогая, я тебя вытащу», а сам поигрывает в покер.

— Да жалко её, наивняшку, — фыркнула Нора в ответ, будто меня здесь и не было, и задумчиво почесала шею. — Очевидно же, здесь все заранее виноваты, разбираться никто не будет. Чего она надеется на звонок? Каждый день выпрашивает… Как будто это что-то изменит.

— Ну не скажи-и-и — с присвистом возразила Лирэ. — У такой, как она, всё схвачено. Глянь, как держится. Не ноет, не суетится, даже на еду не кидается. Явно ждёт, когда за ней флаер с мигалками прилетит.

— Или когда смена у вахты будет и вертухай сменится на более сговорчивого. Говорят, эльтонийки в койке акробатику показывают да хвост у них с феромонами, а ноги от ушей растут. Впрочем, с последним фактом не могу не согласиться.

— Ноги от ушей, — хихикнула пиксиянка, тряся светлыми, почти белыми волосами. — Может быть, кому-то как раз эти самые ноги и нужны. Пластика сейчас в моде. Я бы взяла себе такие ноги, да и от груди бы не отказалась.

— Разберут на запчасти красотку, а у нас в камере только воздух останется.

Женщины загоготали «особо удачной шутке», а я с раздражением отвернулась и посмотрела на грузного охранника. Он нахмурился, явно услышав, о чём говорили мои сокамерницы, и впервые снизошёл до слов:

— Тихо! — гаркнул он так, что Нора и Лирэ мигом замолкли, затем перевёл тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей на меня вновь. — Трогать тебя никто не станет, больно надо. Распоряжений о звонках не поступало ни сверху, ни сбоку. А рисковать карьерой я не стану. Мне ещё тут месяц отработать без штрафов — и тогда смогу наконец-то вернуться к семье с полугодовым окладом. Я на операцию дочери коплю, у меня сейчас каждый кредит на счету. Так что давайте тут закрывайте рты и сидите молча, к решетке тоже не подходите. — Он выразительно посмотрел на мои пальцы, до побелевших костяшек обхватившие прутья.

Я шумно вздохнула, отошла от решётки и опустилась на жёсткую, отлитую из пентапластмассы койку. Сколько я тут уже? Месяц. По законам Тур-Рина, если мне не изменяет память, в изоляторе могут продержать до двух месяцев — «пока идёт следствие». Дальше должны пригласить в суд и предъявить обвинения с доказательствами.

Я обняла себя за талию, как будто могла этим собрать себя обратно — кусок за куском, как пациентку после аварии. Прикрыла глаза. Начала раскачиваться.

Ещё месяц. Ещё швархов месяц в этом гниющем забытом отсеке — и, может быть, мне дадут хоть какую-то информацию. Вселенная, надеюсь, с Леей всё в порядке и этот ублюдок Монфлёр всё же позаботится о нашей дочери.

Глава 4. Дочь

Кассиан Монфлёр

Медкапсула пискнула, подавая сигнал об окончании стабилизации. Док Планетарной Лаборатории сделал пару шагов и замер у стойки с компьютером, я же, наоборот, подошёл ближе, ощущая всё происходящее смутным сном. Не реальность, а медленно развернутая запись. Всё слишком аккуратно: яркий свет, практически полное отсутствие звуков, фильтрованный воздух — ничего общего с яркими многочисленными тур-ринскими запахами. Так и хочется воскликнуть: «Неужели это всё взаправду?»

Маленькая очаровательная юная копия Эстери лежала под прозрачным стеклом. Всё то время, что доки работали с девочкой, я смотрел — и не мог насмотреться. У неё были точно такие же скулы, как у Эстери, та же упрямая линия подбородка, густые малиновые волосы, но губы — мои. Более строгие, чуть сжатые даже в расслабленном состоянии. Кожа — тоже моей расы, мягкий виноградный оттенок, ровный, без примесей. А вот цвет ресниц тёмно-коричневый — как у большинства эльтониек.

Я лихорадочно подбирал слова в голове, понятия не имея, с чего начать знакомство. Что вообще говорят девятилетним девочкам, которых ты ни разу не обнимал?

«Привет, я твой отец»?

«Прости, что меня не было рядом столько лет»?

«Я не знал о тебе»?

Или просто: «Ты невероятная», потому что это правда.

Сердце колотилось, как перед выступлением в Сенате. Во рту пересохло. Давненько я так сильно не волновался.

Я скользнул взглядом по щёчкам, шее, рукам — тонким, как у Эстери, с по-девчачьи заострёнными локтями. Лея дышала ровно, спокойно. Нахмуренные брови чуть сдвинуты — даже во сне у девочки было сосредоточенное выражение лица, один в один как у её матери.

— Подходите ближе, открывайте капсулу — и ваша дочь проснётся, — произнёс док дежурным тоном.

— Что?

Я изумлённо уставился на мужчину в белом халате. Тот пожал плечами:

— Таков протокол. Если есть ближайший родственник, то именно его ребёнок должен увидеть первым. Так правильнее для психики. А вы — отец.

«Я не отец», — чуть не ответил вслух, но вовремя себя остановил. Вообще-то отец. То, как так вышло, что я не знал о существовании Леи до сих пор, мне и самому очень интересно, но я точно отец. Каждый мужчина нашей вымирающей расы мечтает о ребёнке, а уж о девочке, которые рождаются исчезающе редко, — и подавно.

Я подошёл ближе и легонько нажал на держатель крышки. Капсула со щелчком открылась, последние остатки усыпляющего газа развеялись, ресницы Леи дрогнули, и на меня уставились огромные фиалковые глаза.

Она моргнула, привыкая к свету. Я машинально отметил про себя, что зрачки отреагировали мгновенно — значит, сознание чистое. А потом… Лея улыбнулась. Без страха, без сомнений — так, как улыбаются дети, когда им хорошо.

— О! Я тебя помню! — бодро сказала Лея. — Ты же тот дядя! Из флаера! Который не умеет пристёгиваться!

По бета-фону до меня докатилась волна удивления, но док мгновенно взял себя в руки. Ну да, он был уверен, что девочка в курсе, кто её отец, а тут, оказывается, пациентка даже имени моего не знает…

Я застыл, не зная, как себя вести.

— Почти, — ответил я. — Меня зовут Кассиан Монфлёр. Я... твой отец.

Она моргнула, словно запуская проверку системы. Потом прищурилась — не с подозрением, а с исследовательским интересом, будто я — неплохо нарисованная голограмма, а она сейчас решала, нравлюсь я ей или нет.

Лею и её няню похитил Кракен, затем она оказалась в эпицентре взрыва, а позднее в её живот попал осколок. Она заснула на руках у Эстери, истекая кровью, а проснулась на другой планете, глядя в лицо неизвестного мужчины, утверждающего, что он её отец. Меня предупредили, что девочке могут потребоваться психологи и, если она будет сильно напугана, вместо моего дома социальные работники заберут её в госучреждение для стабилизации бета-фона или даже оставят в палате Планетарной Лаборатории. Честно говоря, я был готов к абсолютно любой реакции, но не к той, которая последовала:

— Понятно, — невозмутимо кивнула Лея и села в капсуле, свешивая ноги вниз. — А мама где?

— А маму я пока ищу, — не соврал ни словом.

— А Тиль?

— Не знаю, но полагаю, очень далеко.

Лея кивнула, ловко спрыгнула на пол, как будто не лежала месяц в искусственном сне, и подошла к единственному окну.

— Юная госпожа Монфлёр, вам не стоит так резко подниматься, — вмешался было док, но его остановили резким поворотом головы и суровым взглядом.

— Во-первых, я не Монфлёр, а Фокс. Лея Фокс. — Веснушчатый носик вместе с указательным пальцем поднялся высоко вверх. — Во-вторых, я прекрасно знаю, что такое постгиперсоматозная адаптация, расслабьтесь. У меня мышцы в норме, ничего не болит, а значит, нагрузка не только не вредна, но и нужна. У вас, между прочим, под халатом мятая рубашка. Мама говорила — уставшие доки чаще ошибаются.

Док так и замер с раскрытым от изумления ртом, а я закашлялся, стараясь скрыть улыбку. Определённо, эта девочка — дочь Эстери Фокс. Тут даже генетического анализа делать не надо. Никаких сомнений.

Лея тем временем вновь развернулась к окну, бросила взгляд на живописные горы на горизонте — национальную гордость Цварга, — взмахнула пушистым хвостиком и выдала:

— М-да, декорации, конечно, красивые, но на Тур-Рин не очень похоже. Кассиан, где мы?

Обращаться «папа» ей явно было пока некомфортно, но я был рад и такому общению.

— На Цварге.

Лея шумно вздохнула.

— Логично. Значит, няня осталась на Тур-Рине. Действительно, очень далеко. — Она постояла ещё неполную минуту у окна, наморщила нос и выдала: — Кассиан, пошли отсюда. Здесь плохо пахнет.

— Юная госпожа Мон... то есть я хотел сказать — Фокс. Погодите, вы только очнулись, мне надо сделать тесты на реакцию тела, да и после вашего ранения…

— Не надо. — Лея скрестила руки на груди. — Мы уходим.

— Но как же?! Возможные последствия… — Сотрудник в белом халате непроизвольно качнулся вперёд, и Лея резко вздыбила хвост и зашипела:

Глава 5. Аллергия

Эстери Фокс

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.
А за решёткой — вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которых здесь выдавали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром — зарядка, вечером — растяжка, днём — обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня — круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма — последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ, которые раньше хотя бы язвили, теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина, оказывается, может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица — пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике — Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт своих дней до конца вахты, ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя — и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, — до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я думала только о Лее и том, что он, скорее всего, поместит её в «зоопарк», а потому не взяла в расчёт последствия… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска — как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое, как плесень на забытых мыслях. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не из желания — из упорства. Из инстинкта. Из памяти об Эстери Фокс. А когда Эстери Фокс становилась слабой, на её место заступала Кровавая Тери. Она и выручала. Приседания, выпады, пресс — не для формы, не для силы. Для разума. Для того чтобы не раскиснуть, не раствориться, не исчезнуть в этой пустоте. Злость на Монфлёра и движение оставались единственной возможностью не позволить себе сломаться.

Именно в таком настроении после утренней разминки и общественного душа я отправилась на завтрак. Переодеться не успела: возилась с молнией на старом бельевом комбинезоне, когда охранник уже крикнул «выстраиваемся парами». Остальных женщин из моей камеры повели по центральному коридору в столовую. Я ожидала, что меня не выпустят из-за опоздания, но Рехтар махнул рукой:

— Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять.

Коридоры изолятора были узкими, тускло освещёнными, с потёками на стенах и изломами потолочных ламп. Но всё равно — это было лучше, чем камера. Пространство, хоть какое-то движение. Я шла быстро, но не срывалась на бег.

Столовая располагалась в длинном зале, без окон, зато с прозрачной перегородкой из армированной пентапластмассы. Через неё можно было наблюдать, как по ту сторону завтракают заключённые-мужчины. Единственное допустимое развлечение — и то по расписанию.

Когда я вошла, почти все уже получили подносы с едой. Пищевой автомат выглядел так, будто ему лет сто, но из него исходил вкусный аромат — впервые за все семь недель это было не просто серое желе или комок углеводов под названием «основная масса». Пахло… яблоками? Или фруктовым салатом? Или, может, просто приправой? Неважно. Это был аромат настоящей еды!

Я подошла к раздатчику, поднесла магнитный браслет. Машина щёлкнула, выдала поднос с какой-то бурдой и салатницей, в которой лежало тёртое «нечто». Я принюхалась. Нет, это определённо яблоки, морковь и изюм! Ничего себе!

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом, на котором даже ложки были приварены цепями. Я краем глаза заметила, как Нора строит глазки заключённому через прозрачную стену, а вот пиксиянка Лирэ зачерпнула протёртую массу одной из шести рук и сунула в рот не глядя.

И тут же — резко закашлялась, выронив ложку. У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Кто-то зашептался, явно не поняв, что происходит, но я точно знала этот взгляд — паника в глазах пациента, рот открыт, вдох невозможен.

— Лирэ! — Я рванула через зал.

В этот момент я больше не была заключённой. Я была хирургом. Единственным доком в шварховой столовой изолятора.

Пиксиянка уже начала синеть. Её худое тело выгнулось, руки задёргались, как у куклы с порванными нитями. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

— Кто-нибудь, вызовите дока! — громко закричала Нора. — Она задыхается, мать вашу!

— Как задыхается? — Охранник растерянно уставился на женщину как сломанный автомат.

— А вот так, дебил в погонах! — рявкнула Нора в ответ. — Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

Глава 6. Невыносимая заноза

Кассиан Монфлёр

Я всегда считал себя дисциплинированным. Расписания, совещания, созвоны, стратегические планы… Мне удавалось держать в голове десятки дел и законопроектов одновременно — до тех пор, пока в моей жизни не появилась девочка с фиалковыми глазами, ярко-малиновыми косичками и мнением по любому поводу.

Лея.

Моя дочь.

Слово «дочь» до сих пор звучало как нечто чуждое. Не потому, что я не верил, что она моя, и хотел провести ещё один генетический тест, — отнюдь. Я слишком быстро начал верить. Пролетел какой-то месяц, а по ощущениям — вся жизнь.

Теперь моё утро начиналось не с голоса Гектора и свежей новостной ленты, а с того, что кто-то тихо пробирался в мою комнату, а затем с громким смехом принимался прыгать, устраивая «землетрясение». В новой школе, куда я устроил Лею, у неё появились уроки по обществознанию и безопасности жизнедеятельности. На них рассказывали и что такое сель, и что такое сход лавины, чем это грозит и как надо себя вести. Лея внимательно слушала и — проверяла всё на мне.

Мои рубашки теперь все без исключения стали пахнуть клубничным шампунем, потому что Лея обнимала, не спрашивая разрешения. Её цветастые резинки для волос поселились в рабочем портфеле, во флаере и даже в карманах деловых брюк. Рабочий кабинет — и тот! — заполнился детскими вещами. На стеллажах с кодексами и материалами заседаний поселились мягкие игрушки, а вместо строгих серых жалюзи на окнах появились жёлтые занавески. Жёлтые — потому что это любимый цвет моей дочери. Не малиновый, как у большинства эльтониек, не какой-то конкретный оттенок розового или сиреневого, а именно жёлтый. Песочный, если быть точным, не лимонный.

Я научился заплетать волосы, собирать школьный ланчбокс и читать сказки вслух разными голосами. Узнал разницу между розовым, фуксией, персиковым и вишнёвым цветами. А ещё узнал, что если ребёнок молчит — это не значит, что всё хорошо. Это значит, что надо срочно проверить, не рисует ли Лея на обоях картины, «ведь скучно же с однотонными стенами», и не выкрашивает ли лаком для ногтей домашний робот-пылесос в сине-зелёный, «чтобы он был похож на водорослевую клумбу, как у тёти Тиль».

Я стал систематически опаздывать на утренние заседания АУЦ, зато вместо рассуждений о морали и правах граждан Цварга занимался куда более сложными задачами. Например, выбирал между платьем с русалочьим хвостом и платьем с пайетками или вместо обсуждения бюджетов придумывал ответ на вопрос, зачем драконам нужны принцессы, если у них и так есть золото, на котором они предпочитают спать?

Моя жизнь изменилась.

Она стала… живой. Смешной. Громкой. Полной любви, страха, ответственности и какой-то непривычной щемящей нежности, которую я не знал, что способен чувствовать. Я стал кем-то другим и уже не представлял, как вернуться к прежней размеренной жизни.

Но самое главное — я не хотел этого.

Лея меня изменила, и это неожиданно мне понравилось. Я не представлял жизни без неё. Удивительно другое: при том, что я стал посвящать львиную долю времени дочери, мои рейтинги среди населения поползли вверх. Стоило нам с Леей появиться где-то в общественном месте, как горожане умилялись, какая у меня красивая дочь-цваргиня с малиновыми волосами и хвостиком. Как здорово мы ладим, и как легко она запрыгивает мне на спину.

И это было не наигранное шоу для публики. Она действительно запрыгивала — ловко, с разбега, со смехом и визгом, а я ловил её на лету, как будто делал это всю жизнь. Мы вместе ели сладости в парке, рисовали мелом на асфальте у дома, слушали музыку, читали книги — и всё это начало казаться мне важнее большинства докладов, голосований и приёмов.

Впервые за много лет я начал вдыхать жизнь не в отчётных таблицах, а в клубничном запахе её волос, в шуршании тетрадей, в вечерних «а кто больше, тролли или людоеды?».

Впервые начал ощущать себя не только сенатором, но и кем-то большим. Отцом.

Лишь одно печалило меня и Лею. Дочь не задавала лишних вопросов про Эстери, неожиданно не по-детски поняв, что я не смогу на них ответить. Однако я чувствовал её грусть по бета-фону, а потому ежедневно названивал Альфреду, чтобы выяснить, появились ли какие-то новости о Фокс. И замер, когда однажды услышал взволнованное:

— Сэр, есть новости о госпоже Фокс! Она пребывает в тур-ринском изоляторе по делу об убийстве Хавьера Зерракса. На послезавтра назначено судебное заседание…

— Чего-о-о?!

В первую секунду я не поверил в то, что мне сообщили, однако Альф повторил:

— Госпожа Эстери Зерракс, в девичестве Фокс, обвиняется в умышленном убийстве супруга с целью обогащения. Сейчас все его активы, которые должны были перейти к ней после его смерти, заморожены. Теневым бизнесом, как мне удалось выяснить, управляет приближенное лицо, некий секретарь Зил’Таар… Впрочем, не так важно. Основное — леди Фокс в изоляторе, ждёт суда. Так как накануне она вышла замуж и в части реестров ещё записана как Фокс, в части — как Зерракс, а где-то вообще написали Фокс-Зерракс, я, к сожалению, долго не мог выйти на след. Впрочем, у меня есть убеждение, что господин Хавьер обладал таким обширным влиянием на Тур-Рине, что многие побоялись говорить об его убийстве вслух и как-то комментировать. Большинство думает, что это какая-то многоходовая игра…

Альфред — нанятый мною детектив, один из лучших в старом корпусе аналитиков — говорил ещё и ещё, раскладывая факты, но я уже не слышал. Эстери убила Хавьера?!

Не-е-ет, она не могла!

Или?..

«Если бы он подписал опекунство над Леей, он бы всё равно не долго оставался в живых».

Тогда я не придал значения этим словам… Фигура речи, мало ли. Мы все пережили два взрыва, и многие цварги оказались серьёзно ранены, кого-то даже забирали на гравиносилках.

Я потрясённо взъерошил волосы. Почему Эстери была уверена, что Хавьер мёртв? Может, увидела его смерть издали? Или всё же сама стала причиной?

Глава 7. «Я люблю Хавьера»

Эстери Фокс

— Вы всё поняли? Повторите, пожалуйста.

Мой адвокат Сирил Сторр — немолодой, но моложавый таноржец с явными признаками миттарской крови — сочувственно на меня посмотрел. Я сглотнула вставшую холодным колючим комом слюну и послушно повторила:

— Надо сыграть на том, что это была самозащита. Это единственный способ сократить срок до десяти лет.

Десять лет! Я же не увижу, как повзрослеет Лея…

— Совершенно верно, госпожа Фокс. — Сирил со вздохом кивнул. — И подчёркиваю, вы должны продемонстрировать настоящие чувства к Хавьеру, только так суд поверит, что вы вышли за него замуж не ради состояния, а по любви. Самозащита… Ну, что-то ударило ему в мозг, как только вы расписались. Может, ревность, может, ещё что… Вы защищались, первый раз попали ему под лопатку, второй — уже перерезали шею. Никаких скальпелей у вас с собой не было. Это будет трактоваться подготовкой к умышленному убийству. Просто случайно в сумочке завалялась старая версия складного биоанализатора, которую раньше выпускали с острым сенсором. В конце концов, вы медик и имеете право носить с собой такие предметы. Госпожа Хофт подтвердит любое орудие преступления, она в возрасте, и у неё плохое зрение…

— Кто?

— Госпожа Малена Хофт, сотрудница регистрации браков в РОТР и единственная свидетельница произошедшего. Когда я с ней разговаривал, сложилось впечатление, что она поддержит любую вашу версию. Итого: вы влюбились в Зерракса с первого взгляда. Ясно?

Ах, это та пожилая миттарка, сыну которой я спасла глаза…

— Ясно.

Я обхватила себя руками за плечи.

Я думала, что за эти два месяца в изоляторе повидала всякого, но так гадко ещё себя не чувствовала. Признаваться в любви к Хавьеру?! Да ещё и правдоподобно?.. Тошнило. Ужасно тошнило. Нет, конечно же, я ни в коем случае не планировала, как дура, играть в гордость, но всё равно от плана Сирила было мерзко на душе.

— Вам повезло, у вас высокая капитализация бизнеса, — тем временем продолжал адвокат, а я не удержалась от хмыканья.

«Повезло».

Я ночами не спала, оперировала, продумывала планы закупок медикаментов для «Фокс Клиникс», договаривалась о площадях под склад и кабинеты, искала медперсонал, занималась бухгалтерией и лично принимала клиентов! Не сказать, что Сирил Сторр был женоненавистником, отнюдь, но он явно относился к той породе мужчин, которые считали, что по-настоящему заработать может только гуманоид с причиндалами между ног, а если оных не имеется, то это непременно «везение» или более древняя специальность. Впрочем, из всех известных мне адвокатов Сирил был лучшим, и потому я попросила Софи связаться именно с ним.

— …Но в сравнении с состоянием, которым обладал ваш покойный супруг, увы, вы… хм-м-м… не так уж и богаты, а потому вполне могли претендовать на его недвижимость, — сказал Сторр. — Итого, госпожа Фокс, вам надо убедить суд, что Хавьер Зерракс был любовью всей вашей жизни. Вы же справитесь?

Я, словно плохо смазанный робот, медленно кивнула.

— Справлюсь.

— Хорошо, тогда встретимся завтра в зале заседания, и я постараюсь выбить для вас минимальный срок. Доброй ночи, госпожа Фокс.

Таноржец поднялся, протянул ладонь для рукопожатия и вышел вон.

«Вам надо убедить суд, что Хавьер Зерракс был любовью всей вашей жизни».

Эта фраза крутилась в голове не переставая. С ней я легла спать. С ней же и проснулась. С ней же — отправилась на заседание. Единственное, которое должно было состояться, как пояснил Сирил, без права на апелляцию.

Меня забрали из изолятора до рассвета. Дали переодеться в то, что Софи подобрала лично для слушания: твидовую юбку по колено невзрачного мышиного цвета и самую обыкновенную белую рубашку из хлопка с крошечными круглыми пуговками — такими, какие сейчас вроде бы даже и не делают, предпочитая магнитные застёжки. Понятия не имею, где она всё это взяла. Когда я передала через адвоката просьбу выбрать из моего гардероба что-то поскромнее для суда, секретарша, очевидно, решила перестраховаться — и купила новое. А вот с обувью она побоялась ошибиться размером, и потому туфли оказались старыми, привычными и любимыми — лакированные чёрные лодочки на высокой шпильке.

Я скинула надоевший за два месяца бесформенный комбинезон изолятора с надписью 171-Ф на спине, умылась, тщательно заплела аккуратную косу — не слишком тугую, но и не слишком фривольную — и отправилась с молчаливой стражей — Рехтаром и ещё одним мужчиной-смеском.

На руках защёлкнули крупные магнитные наручники. По всей видимости, этого требовал протокол, потому что Рехтар забыл, и напарник ворчливо напомнил в последний момент о правилах безопасности. Металлические браслеты соединяли запястья так плотно, что даже плечи я распрямила с трудом.

Вначале мы долго брели по каким-то коридорам, потом ненадолго выбрались на свежий воздух и вскоре оказались в другом здании. Там — лифт, который, по ощущениям, двигался не вверх, а вниз — вглубь земли. Затем снова коридоры. Мужчины шли с каменными лицами, и лишь шаги отбивались эхом по пустым туннелям между секторами. Было холодно, как бывает только в административных коридорах, где не считают нужным поддерживать комфорт заключённых. Хотя, возможно, температура здесь была нормальной, а у меня таким образом проявлялся стресс.

Сосудистая реакция на кортизол и адреналин — классика. Кровь уходит от кожи, приливает к органам, отвечающим за выживание. Руки ледяные, пульс ровный, но давление — как у умершей. Тело готовится не к защите, а к сдаче. Уж кому, как не мне, было знать обо всех особенностях организма.

У внушительных двустворчатых дверей из явно многослойной пентапластмассы (в отличие от дверей в моей клинике, эти не просвечивали, а пропускали лишь светотени и силуэты) уже ждал мой адвокат. Сирил Сторр топтался на месте, недовольно поглядывал на часы, но стоило увидеть меня, как он улыбнулся. Не широко, но самоуверенно. Подошёл, на глазах стражи зачем-то обнял (верх вульгарности и бестактности адвокатской этики, однако я промолчала). На ухо мне прошептали: