Андрей: Мысли

Утро, которого я не помню

Я открываю глаза и сразу понимаю: что-то не так.

Потолок знакомый. Комната моя. Шкаф, стол, старый ковёр на полу, который мама никак не выбросит. Всё на своих местах. Но тело… тело живёт своей жизнью. Оно тяжёлое, будто меня перекатывали в бетономешалке. Каждое движение — сквозь вату. Я поднимаю руку, чтобы потереть лицо, и замираю.

Костяшки правой руки содраны. Не сильно, но заметно. Запёкшаяся кровь, присохшая к коже.

Я смотрю на них и пытаюсь вспомнить.

Ничего.

Я закрываю глаза и прокручиваю вчерашний день. Уроки. После уроков я пошёл домой. Точно? Нет, кажется, я задержался… где? В памяти дыра. Просто чёрная яма, в которую провалился кусок времени. Я знаю, что он был — этот кусок. Но достать его оттуда не могу.

— Артём! Завтракать!

Голос мамы звучит бодро, по-утреннему. Я смотрю на телефон. Семь тридцать. Я проспал? Я никогда не сплю до семи тридцати. Я вообще не помню, когда ложился.

— Сейчас, — хрипло отвечаю я.

Голос тоже чужой. Осипший. Словно я кричал.

На кухне пахнет блинами. Мама стоит у плиты, переворачивает их лопаткой, улыбается мне. Я сажусь за стол, стараясь спрятать руки под столешницу.

— Ты вчера так рано пришёл, — говорит она, не оборачиваясь. — Я даже удивилась. Думала, опять до ночи где-то пропадаешь.

Я застываю.

— Рано?

— Ну да. Я ещё сериал не досмотрела, а ты уже в комнате. Сказал, что устал, и лёг. Я зашла попозже — ты уже спал.

Я молчу. Во рту пересыхает.

Она ставит передо мной тарелку. Смотрит на мои руки. Я быстро прячу их под стол.

— Что с руками?

— Ничего. Зацепился за забор вчера.

— За забор?

— Да, там, возле школы. Ковырялся.

Мама хмурится, но не допрашивает. Она привыкла, что я иногда прихожу с синяками. Я всегда говорю, что это на физре, или что упал, или что просто так получилось. Она верит. Или делает вид, что верит.

Я жую блин и не чувствую вкуса.

Вчера. Рано. Лёг спать.

Но моё тело разбито так, будто я бежал марафон. Или дрался. Или и то, и другое.

Я вспоминаю саднящие костяшки. Как можно содрать кулаки, ковыряясь в заборе?

Я не ковырялся в заборе. Я вообще не помню никакого забора.

В голове снова та же чёрная пустота.

В школе всё становится ещё страннее.

Я захожу в раздевалку, и на меня оборачиваются. Не так, как обычно. Обычно меня никто не замечает. Я — обычный парень из обычного класса, ни отличник, ни хулиган, ни троечник. Серый. Невидимый. Но сейчас на меня смотрят. Кто-то с интересом, кто-то с опаской.

Я иду к своему шкафчику. Рядом стоит Пашка Григорьев, мой одноклассник. Мы не друзья, но иногда списываем друг у друга.

— Здарова, — говорю я.

Он косится на меня.

— Здарова.

— Что они все пялятся?

Пашка мнётся. Он явно что-то знает.

— Ты вчера… это… — он оглядывается по сторонам, — ты вчера Степанова толкнул.

— Степанова?

— Ну да. На перерыве. Он к Мишке как обычно прицепился, а ты подошёл и… — Пашка делает жест плечом, будто отталкивает кого-то. — Степанов аж улетел. В стену вмазался.

Я смотрю на него и не понимаю.

Степанов — это десятиклассник, который почему-то решил, что его миссия в жизни — доставать всех младших. Он выше меня на голову и шире в плечах. Я не мог его толкнуть. Я бы не решился. Я вообще никогда не лезу в драки.

— Я его толкнул?

— Ну да. Стоял, смотрел, а потом как двинешь. Мы все охренели. Думали, он тебя сейчас… — Пашка замолкает. — А он просто сидел на полу и смотрел. Ты его так… ну, в общем, он ушёл потом. Сказал, что ты псих.

Я прислоняюсь спиной к шкафчику.

Я не помню.

Я вообще ничего этого не помню.

Я был спокоен, как сказала мама. Я пришёл домой рано и лёг спать. Но вчера на перерыве я толкнул Степанова. Того самого Степанова, которого боятся все. Я его толкнул. И он улетел в стену.

Я смотрю на свои руки. На содранные костяшки.

— Ты как? — спрашивает Пашка. — Ты сегодня какой-то…

— Нормально, — говорю я. — Всё нормально.

Я иду в класс, сажусь за парту и смотрю в окно.

В голове пустота. Чёрная, глубокая, пугающая.

Я пытаюсь вытащить из неё хоть что-то. Лицо Степанова? Крик? Свой голос? Ничего. Только ссадины на кулаках и странная тяжесть в теле.

Кто это сделал?

Но вопрос неправильный. Я знаю, что это сделал я.

Почему я этого не помню?

На большой перемене я выхожу в коридор. Степанов стоит у окна в окружении своих. Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

На его скуле синяк.

Значит, Пашка не врал.

Я подхожу ближе. Сердце колотится где-то в горле, но ноги идут сами. Я не знаю, зачем я иду. Я не знаю, что скажу.

— Слушай, — начинаю я.

Степанов напрягается. Его дружки тоже. Они ждут, что будет.

— Я вчера… — я запинаюсь. Я не могу сказать «я не помню». Это звучит как оправдание. Или как безумие. — Я вчера погорячился.

Степанов молчит. Потом трогает свой синяк.

— Ты, это… — он мнётся, и я впервые вижу его растерянным. — Ты вообще нормальный?

— Нормальный.

— Ну смотри. Я к Мишке больше не полезу, ок? Только ты тоже…

— Я тоже.

Мы смотрим друг на друга. Он первый отводит взгляд и отворачивается к окну. Я разворачиваюсь и иду обратно.

Спина мокрая от пота.

Я ничего не помню. Но моё тело помнит. Мои кулаки помнят. И Степанов теперь меня боится.

Я захожу в туалет, открываю кран и долго смотрю на струю воды. Потом подношу руки под холодную воду. Ссадины щиплет.

Я смотрю в зеркало.

Оттуда на меня смотрит обычный парень. Русые волосы, серые глаза, лицо, которое никто не запомнит с первого раза. Ничего особенного.

Но что-то внутри меня… другое.

Я чувствую это. Как будто в моей голове есть комната, и я стою в ней не один. Кто-то стоит у меня за спиной. Я не вижу его, но чувствую дыхание.

Я оборачиваюсь.

Никого.

Только кафельные стены и ржавые трубы.

Я вытираю руки и выхожу.