Ангел, шельма и одноглазый кот

Глава I

Полная версия книги бесплатно доступна по ссылке:

https://litnet.com/shrt/gdx2

***

Мама умерла, когда мне было восемь. Но почему-то все мои воспоминания о ней размытые, словно я смотрю сквозь грязное, годами немытое стекло, старательно вглядываясь в образы за ним. И чем сильнее пытаюсь что-то рассмотреть, тем меньше вижу. С этой проблемой я даже обращалась к врачу, которого нашёл для меня отец. Специалист сказал, что мозг – великий обманщик. И когда мы вспоминаем что-то, то на самом деле воспроизводим в памяти не само событие, а своё последнее впечатление о нём. Таким образом, каждый раз непосредственное воспоминание искажается, подменяясь ложным вновь и вновь. Пока мы вообще не забудем, как было на самом деле. Наверное, в этом было всё дело, хотя кое-что я помнила очень чётко. Но это было даже не воспоминание, а скорее ощущение. Касание маминых рук, очень тёплых и мягких. Больше ни у кого в мире не было таких рук. Только у неё.

Кроме странного бардака в голове, на память о самом близком человеке у меня осталась фотография. Только одна. Все остальные снимки уничтожила бабушка, швырнув семейный альбом в камин. На фото мама смотрит в камеру, чуть прищурив глаза от яркого света, и весело смеётся. Её волосы, взъерошенные ветром, падают на лицо и переливаются в солнечных лучах всеми оттенками золотого. Она такая красивая и счастливая, что больно смотреть.

Невозможно не заметить наше с ней сходство. Об этом однажды с грустью упомянул отец. И часто с раздражением повторяет бабушка. Я и сама вижу, что с каждым годом всё больше и больше становлюсь похожей на женщину с фотографии. И это меня утешает. Как будто мамочка не умерла. И она по-прежнему со мной, несмотря ни на что.

В отличие от отца, бабушка говорить о маме не любит. Никогда не называет её по имени, используя формулировку «эта женщина». Например, «это случилось до того, как появилась эта женщина» или «так решила эта женщина». Выдаётся эта фраза всегда без стеснения, с очевидным пренебрежением и преимущественно в присутствии бабушкиных подруг. А вот при отце бабушка маму никогда не упоминает. Знает, что тот церемониться не станет и просто выставит за дверь. За дверь бабуля не хочет, а потому хотя бы изредка старается вести себя достойно.

Отец любил маму больше жизни. И продолжает любить, как мне кажется. Но говорить о ней неспособен. Раньше мне казалось, что так он пытается забыть её, вычеркнуть из памяти и просто жить дальше. Теперь же я знаю: ему просто очень больно. Больно говорить о женщине, которая была для него целым миром. Лишь однажды, когда мне было четырнадцать, папа подошёл, обнял крепко-крепко, поцеловал в макушку и тихо, с затаённой болью в голосе произнёс:

– Твоя мама была для меня всем. И когда я потерял её, я потерял всё.

Отец редко бывает дома, практически живя на работе. Это даёт свои плоды. За десять лет созданная им фирма из маленькой конторки в подвале превратилась в монополиста в своей сфере, а именно в фармацевтике. Реклама препаратов, которые выпускаются под руководством отца, встречается едва ли не на каждом шагу. И продажи только растут, чему не может нарадоваться бабушка, отдыхающая за границей по четыре раза в году. А мне отца жаль. В свои тридцать семь он выглядит на все пятьдесят. Его голова практически седая, на лице глубокие морщины и неизгладимый отпечаток безграничной усталости, в глазах – грусть. Грусть, которая лишь усиливается, когда он смотрит на меня. И я знаю почему. То, что приносит мне облегчение, ему доставляет лишь боль. И каждый из нас заперт в своём молчаливом одиночестве.

Иногда мне кажется, что его попытка заглушить боль работой является не чем иным, как вялотекущим суицидом. Ему ведь даже прийти некуда, могилы нет, потому что тело кремировали, прах рассеяли. Есть лишь статуя плачущего ангела, выполненная из белого мрамора и установленная на погосте. На пьедестале выгравирована надпись латынью «Amor vinicit omnia», что в переводе означает «Любовь побеждает всё». А ниже — мамины инициалы и годы жизни. Всё очень красиво, дорого и бессмысленно.

Выбором и установкой памятника занимался отец, но сам пришёл к нему лишь однажды. Пришёл, посмотрел, положил к изножью ангела розовые пионы, которые так любила мама, и ушел не оглядываясь. В этом памятнике не было ничего от мамы – ни её доброты, ни той всеобъемлющей чистой любви ко всему живому, на которую была способна лишь она одна, ни тепла, которое от неё исходило. Лишь красивый, гладкий и холодный камень. Грустный ангел, оплакивающий ту, которая сама при жизни была воплощением света.

В отличие от отца, который лишь заказывает регулярную доставку свежих цветов, меня словно магнитом тянет на кладбище. Я часто прихожу к белому ангелу, возвращаюсь к нему снова и снова. Может быть, потому, что у настоящей скорби нет срока давности?

Как у настоящей любви нет срока годности.

Вот и сегодня я снова прогуляла школу, чтобы отправиться за город, к скоплению могил.

Погода с утра не задалась. Дул пронизывающий, по-настоящему осенний ветер. Небо затянуло тучами, похожими на грязную вату. Они висели низко и, казалось, будто вот-вот коснутся земли. Из-за отсутствия солнечного света окружающая действительность выглядела сумрачно и тягостно. Когда я вышла из дома, на часах было только девять утра, а казалось, что уже наступил вечер.

Потеплее запахнув пальто, я натянула шарф до самого носа и быстренько нырнула в стоящую неподалёку поддержанную серебристую иномарку. Её мотор негромко тарахтел.

– Привет, – поприветствовал меня с переднего пассажирского сидения Тимофей. За рулём гордо восседал его старший брат Егор.

Глава II

Едва ладони коснулись холодной поверхности, кончики пальцев словно током обожгло.

– Ай! – вскрикнула я от неожиданности и попыталась убрать руки, но не смогла. Ладони словно примагнитило к камню! И чем яростнее я сопротивлялась, тем сильнее меня притягивало некой неведомой силой, удерживая и не отпуская.

– Не дёргайся, – тоном, полным серьёзности, приказал Сократ. Шутки были отброшены. Вся его дурашливость и наигранная назойливость разом куда-то делись. – Так будет легче.

– Что значит «не дёргайся»?! – прокричала я, с нарастающей паникой извиваясь на месте. – И кому будет легче? Что вообще происходит?!

– Расслабься, – сдержанно приказал кот.

И едва он это сказал, как мир полыхнул ярко-красным светом. И перевернулся.

События начали развиваться с немыслимой скоростью. Не успела я окончательно впасть в истерику, как живот словно подцепили на крюк и дёрнули. Откликнулась болью каждая клеточка тела, ставшего вдруг невесомым, и я закрутилась в такт засверкавшему ослепительными красками миру, который после кувырка перешёл в движение, превратившись во взбесившийся волчок.

– Эй, ты там ещё живая или уже дохлая? – спустя некоторое время спросил знакомый голос откуда-то издалека. К этому моменту круговерть прекратилась, и меня тоже перестало переворачивать и выгибать.

– Ещё не поняла, – простонала я и попыталась пошевелиться, но сразу же плашмя плюхнулась обратно, погрузившись лицом во что-то мягкое, тёплое и сыпучее. Всё — от макушки до пят, онемело, как если бы где-то в моём организме нажали на специальную кнопку и остановили подачу крови. Даже, кажется, мозги были обескровлены и плавали в белом тумане, не соображая.

Когда туман начал потихоньку рассеиваться, я сжала зубы и перекатилась с живота, на котором лежала, уткнувшись носом в то, что распознала как песок, на спину. Подавляя стоны, прикрыла веки. С ресниц прямо в глаза сыпались мелкие крупинки, и свет, при первой попытке открыть глаза, оказался слишком ярким.

Онемение начало проходить.

И пришла первая боль.

Сперва заныли колени, потом кисти рук, а потом шея. Меня будто протащили сквозь насыпь камней, заставив пересчитать собой каждый.

«Наверное, надо всё-таки открыть глаза и проверить количество конечностей», – подумалось мне, но следовать советам разума категорически не хотелось.

Перед внутренним взором больше не скакало безумие всех оттенков красного, но ощущения были очень… нестабильные.

Начало мутить. Это был предвестник догоняющей паники.

– Эй! Хотя бы посмотри на меня, – потребовал недовольный кот.

И я подчинилась.

– Етишкина мышка! – вырвалось у меня помимо воли.

От шока я села. А потом даже встала, шатаясь и припадая на непроизвольно сгибающуюся в колене левую ногу. Кажется, именно ей досталось больше всего. Поэтому в вертикальном положении я оставалась недолго, грохнувшись на четвереньки.

Мы стояли, если мою позу копчиком в лазурное небо можно было назвать стоянием, на берегу океана. Я быстро-быстро заморгала, потом протёрла одной рукой сразу оба глаза, сомневаясь, что не брежу. И вижу именно то, что вижу, а именно немного взволнованную прозрачно-голубую воду, простирающуюся до самой линии горизонта.

Начинался прибой. Волны неторопливо набегали на берег, шипя и ворча, и сразу же отступали. Тёплый ветер порывами приподнимал волосы, приятно обдувая шею. Яркое, полуденное, высоко стоящее южное солнце ощутимо припекало, вызывая желание улечься прямо здесь, на берегу, закрыть глаза и пару часиков, а ещё лучше дней, поизображать из себя тюленя.

Поддавшись мимолётному искушению, я уже собралась устроиться со всеми возможными удобствами, подставляя лицо под нежные золотистые лучи, но не успела. Вернувшийся к активной мыслительной деятельности мозг вспомнил, что ещё недавно я находилась совершенно в другом месте, отличающемся от этого не только пейзажем, но и временем года.

– Чего застыла? – топнул пушистой лапой по песку рыжий болтливый котяра. – Вставай! Или так и будешь враскоряку тут торчать? Я бы не советовал! Это вредно для… ну, в общем, для всего.

Я повернула голову и посмотрела на своего собеседника. Наглец крутанулся и бодро поскакал по песочку прочь от берега, туда, где вдалеке маячили острые верхушки зелёных деревьев, а над ними вырисовывались очертания горного массива.

– Эй, постой! – спохватилась я, вскочила на ноги, закачалась тщедушной берёзкой на ветру, но устояла.

Когда тело ощутило какую-никакую устойчивость, я поспешила догнать нового знакомца.

– Что произошло? Где мы? – начала допытываться я у кота. – И… И как мы здесь оказались?! – последний вопрос прозвучал очень высоко и оттого истерично. Я едва не сорвалась на визг.

Поняв это, замолчала. Остановилась. И села прямо на тропу, вымощенную грубыми каменными брусками с острыми краями. Эта неудобная дорога, замысловато извиваясь, словно гимнастическая лента, вела от берега к лесу, что у подножья горы. Вытянув ноги, попыталась успокоиться, задышав ровно и размеренно. За сеансом экстренной медитации решил внимательно понаблюдать усатый, который увидев, что я не следую за ним, вернулся, уселся рядом в позе кошки-копилки и стал периодически коситься на меня единственным глазом без попыток вмешаться.

Я его внимание ощущала кожей, но смотрела в точку строго перед собой, пытаясь уверовать в то, что всё нормально и нервничать не стоит. Успокоиться было очень важно, так как в прошлом у меня случались приступы паники, порой оканчивавшиеся длительными обмороками. И мне не хотелось отключиться на неопределённое время непонятно где, в компании говорящего кота, который вряд ли способен оказать экстренную медицинскую помощь при вегетативном кризе.

Спустя некоторое время, по ощущениям минут через пятнадцать, мне удалось замедлить сердцебиение, которое до этого отдавалось пульсацией где-то в районе горла. Потом прошёл озноб, перестала кружиться голова и отступила тошнота. Я облегчённо выдохнула, чувствуя себя расколотой на несколько кусков, и подняла глаза на Сократа. Он последние минут пять, кажется, даже не дышал.