Ангелина, которая молчала

Пролог

Я не ищу поддержки. Это обыкновенный рассказ о себе в поисках вдохновения. Можно сказать, рассказ создан для себя.

P.s. Имена заменены. События могут идти не по порядку.

Ангелина, которая молчала

Меня назвали в четверг, 14 февраля. День всех влюблённых. Мама училась в другом городе, папа работал в Москве. Меня любили, наверное. Просто некогда было.

С двух до пяти лет я жила у тёти, у дяди, у бабушки по маминой линии, у другой бабушки — по папиной. Дома не пахли ничем. Совсем. Я просыпалась и секунду не знала, где я. Потом привыкала. Потом снова переезжала.

Маму и папу я видела по праздникам и два летних месяца. Они водили меня по городу, в разные места. Я не запомнила ни одного. Ни лица, ни звука, ни запаха. Только то, что они были рядом — но как будто в другом кино.

Говорить я не умела. Точнее, умела, но плохо. Слова путались, вылетали клочками, застревали в горле. Логопеды, физиотерапия, кабинеты без запаха, зеркальце перед лицом. «Скажи "р"», — просили взрослые. Я молчала. Не потому, что не могла. Потому что не видела смысла. Всё равно никто не слушал по-настоящему.

В садик я пошла в шесть лет. Это был шок. Другие дети говорили предложениями, спорили, смеялись над шутками. А я сидела на стульчике и собирала звуки в кулак. Но самое страшное случалось до этого — каждое утро. Я просыпалась и уже знала, что сейчас меня поведут туда, где я чужая. И я плакала. Каждое утро. Никто не отменял садик из-за моих слёз. Со временем я плакала тише — просто потому, что поняла: бесполезно.

В садике меня дразнили. Два мальчика — Артём Б. и Артём Я. Один подставлял, перекладывал на меня чужую вину. Я не оправдывалась. Было легче молчать, чем объяснять. Всё равно бы не поверили.

Другой Артём говорил, что любит меня. Я не верила. И ему было всё равно. И мне было всё равно. Я держалась подальше от всех. Дети — это те, кто может уйти. Кто может предать. Кто смотрит и не слышит.

Но был один, к кому я не держалась подальше. Марк Ч. Мы играли с ним молча. Не потому, что не о чем было говорить. Просто слова были не нужны. Мне была приятна его компания. Я даже не боялась, что он уйдёт. Он был рядом. Мы играли в тишине, и это было первое в моей жизни «мы». До одного момента. Но об этом позже.

Дома меня называли Ангелишкой. Иногда — Ангелина. Полное имя, как у взрослой. Ласково, но как-то на расстоянии. Наверное, они правда любили. Просто не знали, что ребёнку нужно не только имя, но и чтобы кто-то сидел рядом и ждал, пока соберутся слова.

Я помню две вещи, которые спасали.

Первая — дедушка. Мамин папа. Он просил меня рисовать на нём. Маркерами, синими и чёрными ручками. Я рисовала круги, линии, цветы — всё, что умела. А утром он уходил на работу разукрашенный. Никто не смеялся. Или смеялся — неважно. Он нёс меня на своей коже.

Вторая — кот Вася. Старый, серый, беспородный. Я никогда не звала его Васей. Каждое утро я придумывала ему новое имя — Карамелька, Леденец, Цветок. Он отзывался на все. Ложился рядом, урчал, и пол дрожал. Коту было всё равно, как меня зовут и умею ли я говорить. Он просто был.

Однажды я по ошибке назвала дядю папой. Он смутился. Не отругал, не засмеялся. Просто смутился — и это было почти тепло.

А ещё я помню, как летом гуляла с родителями по городу. Мы заходили в кафе, парки, магазины. Я не помню ни одного места. Я помню только, что они шли рядом, и я думала: «Сейчас они уедут, и я снова буду переезжать». И не ошибалась.

Я не злилась. Не плакала (кроме тех утр — тех утр я плакала всегда). Я просто научилась быть тихой. Настолько тихой, что однажды перестала пытаться защищать себя. Если обвиняли — молчала. Если дразнили — отворачивалась. Если говорили «люблю» — не верила.

Мой мир состоял из пустоты вместо запаха, кота со ста именами, дедушкиных рук в чернилах, утренних слёз, которые никто не отменял, и молчания — такого плотного, что оно стало моей кожей.

Мне было легче молчать. Потому что если не говорить — не сделаешь больно. И тебе не сделают.

Или ты просто перестанешь замечать.

Школа

Я пошла в первый класс в семь с половиной. Во втором полугодии мне уже стукнуло восемь. Я была почти самой старшей. В классе сначала было пять девочек. Сельская школа, маленькая, тёплая, как варежка. Потом девочки разъехались. Нас осталось двое.

Я и Ангелина.

Две Ангелины в пустом классе. Как два одинаковых имени, брошенных в тишину.

Марк Ч. был старше меня на год. В школу я ходила одна. Потом стала заходить за ним, и мы шли вместе. По привычке. По инерции. По той невидимой нитке, которая тянулась из садика — из башен из кубиков, которые мы строили молча.

С первого по седьмой класс я помню плохо. Моментами. Отрывками. Как старую плёнку, которая сохранила только самые громкие или самые тихие кадры.

Отличница

До шестого класса я была отличницей. Не потому что старалась. Потому что иначе не умела. Если делать — то хорошо. Если молчать — то навсегда. Учительница по русскому и литературе не вылезала из моего затылка. Ей не нравилось, что я боюсь говорить. Что запинаюсь. Что могу понять правило нутром — применить его на деле, — но не могу рассказать его вслух, как по учебнику.

«У тебя мама филолог, Ангелина. Преподаватель. Как же так? Позоришь свою мать!»

Я не знала, как так. Я просто чувствовала, что язык — это не мышцы. Это доверие. А доверять я разучилась в садике.

Я выигрывала олимпиады по русскому. По немецкому. Ездила на конкурсы чтецов — стояла на сцене, говорила чужие слова, потому что свои всё ещё было страшно. А она ставила три и четыре.

Никогда — пять.

Начиная с шестого класса — никогда.

Я плюнула. Перестала стараться для неё. Стала хорошисткой. Тройки и четвёрки меня не пугали. Мама смирилась. Перестала ругать. Папе было всё равно на мою учёбу.

Но мне не хватало папы.