Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Пролог.

В столице было тихо той особой тишиной, которая держится не на спокойствии, а на страхе. Днём улицы гудели, рынки работали, храмовые колокола звали на службы, всё как должно. Но ночью город замирал, и даже собаки не лаяли возле дворца: их давно приучили молчать, король предпочитал ночи. В такие часы казалось, что стены лучше слушают, а люди — меньше врут. Он сидел в верхнем кабинете, куда не допускали ни министров, ни придворных сплетников. Тяжёлые портьеры закрывали окна, на столе горели две свечи, и свет ложился на лицо короля резкими углами. Он не старел красиво, он старел как оружие — темнея, теряя блеск, но не остроту.

Когда-то он вырезал род Мори, и еще многие древние рода. Не в одном бою, не в честной войне, а быстро, как выжигают гниль: удар по главному дому, аресты по спискам, ночные казни, случайные пожары в поместьях вассалов. Он не оставлял врагам времени на легенды. Легенды рождаются там, где остаются свидетели, а он умел убирать свидетелей.

Мори были опасны не числом, а правом. Их имя было стержнем старого порядка, который мешал ему стать королём. Поэтому он сделал так, чтобы сама фамилия Мори стало шёпотом, а затем — сказкой. Чтобы люди, вспоминая о них, морщились: Говорили, они исчезли, говорили, их прокляли. Но тогда, в год резни, кто-то успел ускользнуть.

Семья Лорда Бэтхора Мори бежала, когда дворцовые люди уже шли по следу. Их вывели из столицы не солдаты и не слуги, а те, кто считал кровь важнее короны. Тропами, где не ходят караваны, через болота, по ручьям, чтобы сбить собак, к месту, которое в старых хрониках называли Могучим лесом. Лес принимал не всех. Он был не просто чащей — он был границей. Там путались звуки, там пропадали тропы, там даже ветер начинал свистеть иначе. Говорили, лес умеет прятать тех, кого хочет спасти. И в ту ночь он спас их: укрыл под нависшими корнями, отвёл погоню в другую сторону, заглушил крики, погасил факелы дождём. С тех пор король жил с уверенностью: он вычистил род до конца.

И именно поэтому весть, принесённая сегодня, была как удар под дых.

Дверь кабинета открылась без стука, так входили только те, кому король позволял нарушать дворцовые правила. Командир Красных Всадников вошёл молча, в дорожном плаще, с мокрыми от дождя краями. Он не кланялся низко, он наклонял голову ровно настолько, чтобы напомнить: он инструмент, но инструмент опасный. На его сапогах была пыль дорог, на рукаве — тонкая красная лента, почти незаметная в полумраке.

— Ваше величество, — сказал он.

Король Люциан не предложил сесть. Король никогда не предлагал Красным Всадникам сесть. Сидят те, кого считают людьми, эти — были надобностью.

— Говори, — произнёс король. Голос ровный, будто речь шла о ценах на зерно.

Командир сделал шаг ближе и положил на стол свёрнутую записку. Бумага была дешёвая, почерк — чужой. Ничто не указывало на источник, кроме одного: на нижнем крае стоял знак, которым пользовались люди Красных Всадников, когда передавали сведения от своих глаз в провинциях. Король не взял записку сразу, он смотрел на командира.

— Плохо пахнет, — сказал король тихо.

Командир не дрогнул.

— Пахнет кровью, ваше величество.

Король поднял записку, развернул, пробежал глазами.

И в кабинете на мгновение стало так тихо, что было слышно, как капает воск на стол.

— Скажи мне, — произнёс король, — что это ошибка.

Командир ответил осторожно, выбирая слова, как выбирают шаг на льду:

— Не похоже на ошибку. Наши люди на тракте к северо-западу услышали имя. Сначала — шёпотом. Потом — в доме одного купца, который слишком много знает. Потом — у лекаря, который лечил раненого стражника. Везде — одна нить.

Король медленно сложил бумагу обратно. Его лицо не изменилось, но в глазах будто исчезла часть света.

— Фамилия, — сказал он.

— Мори, — произнёс командир.

Это слово прозвучало в кабинете как кость, брошенная в колодец. Король поднялся, он был не слишком высоким, но встал так, что кабинет стал теснее.

— Я вырезал их, — сказал он, и теперь в его голосе появилась сталь. — Я видел, как их герб сгорел до тла.

Командир Красных Всадников знал, что спорить с королём — значит подписать себе смерть.

— Возможно, вычистили не всё, — сказал он. — Возможно, кто-то ушёл в Могучий лес, как и ходили слухи.

Король остановился у камина и смотрел в огонь.

— Слухи я давил, — произнёс он. — Я заставлял людей смеяться над ними, чтобы мысль о Мори казалась детской фантазией.

Командир выдержал паузу, затем добавил:

— Если фантазия стала шёпотом, значит, она снова стала опасной.

Король резко повернул голову.

— Где? — спросил он. — Кто?

Командир ответил ровно:

— Пока точного места нет. Но есть след: в землях Теос было движение. Чужая охрана. Шифрованные письма.

Король прищурился.

— Теос? Король замер.

— Да, — подтвердил командир. — Слухи говорят не просто кто-то из Мори жив, говорят: есть наследник.

Король почти улыбнулся, но это была улыбка без тепла.

— Наследник, — повторил он. — Значит, кто-то решил вернуть старую сказку на трон.

Командир наклонил голову.

— Если наследник настоящий, то у него будет не только меч. У него будет право, и тогда найдутся те, кто вспомнит, что вы… — он осёкся, но король сам закончил.

— Что я кровавый убийца, — сказал король спокойно.

Он произнёс это слово так, будто оно было не обвинением, а названием должности.

— Магистр Таэлан ещё жив? — спросил король вдруг.

Командир напрягся. Он понимал, что этот вопрос не случаен.

— Жив, — ответил он. — Он исчез из столицы, у него всегда были пути.

Король кивнул самому себе, как будто сложил части мозаики.

— Если Мори живы, Таэлан будет возле них, — произнёс он. — Этот червь любит держаться рядом с историей. Он думает, что может ею управлять.

Командир ждал приказа.

Король подошёл к столу, провёл пальцем по его краю — медленно, будто гладил дерево. Взгляд его стал ясным.