Анжелика и синяя печать

Пролог

Из «Кодекса Высокой Учтивости», том III, примечание к главе «О гостях и кинжалах»:
«Если вы вынуждены пронести оружие на приём, делайте это так, чтобы никто не заметил. Если вас вынуждены заметить — улыбнитесь. Если улыбка не помогла — попросите прощения и действуйте быстрее».

Всякий раз, когда я читала эти строки, мне хотелось дописать карандашом: «…и не пролейте красное на белое». Но карандашом в герцогском дворце не пишут. Здесь пишут пером. Пером, печатью и — при необходимости — лезвием. Иногда в такой последовательности, иногда в обратной.

Меня зовут Анжелика.

Если вы сейчас представили нежное создание в кружевном платье, которое падает в обморок от вида мыши и спасается от дождя под зонтиком размером с крышку от супницы, — у меня две новости. Одна хорошая: вы всё ещё можете жить спокойно. Вторая плохая: вы ошиблись дверью. Мыши в этом замке бегают только по приказу, а зонтик… зонтик у меня есть. Он же — арбалет. И да, я тоже иногда падаю. Но не в обморок. Обычно — на противника.

Герцогиня Вересковая, как меня называют в столице, проснулась на рассвете не из-за птиц. Птицы тут поют очень прилично и только в светлых тонах — их за это дрессируют. Я проснулась из-за тишины.

Тишина — это когда кто-то уже внутри.

Я лежала, не открывая глаз, и считала запахи, как другие люди считают овец: тёплый камень, воск свечи, сухой шалфей в саше у изголовья, и… едва заметная нота кислой меди. Металл, который недавно держали в руках. Металл, который не обязан был держать мой замок.

— Прекрасное утро, ваша светлость, — прошептала служанка за дверью так громко, что это могло считаться военным преступлением против сна.

— Утро будет прекрасным, если вы сейчас скажете «всё спокойно», — ответила я в потолок.

— Всё спокойно, — бодро соврала она.

Я улыбнулась. Настолько вежливо, что улыбка могла сойти за молитву. Затем вытянула левую руку из-под одеяла, нащупала под матрасом плоскую коробку и достала то, что во дворце называют «украшением для сна».

Украшение для сна, если говорить честно, — это тончайшая стальная пластина, которая закрывает горло до ключиц и крепится под ночной рубашкой. Вышито жемчугом, к слову. Жемчуг тут любят. Он прекрасно смотрится на крови. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Я бесшумно поднялась, расправила складки рубашки, и ровно в тот момент, когда служанка собралась распахнуть дверь, произнесла:

— Милая Лисса. Перед тем как войти, постучите. Два раза. Потом подождите. Потом постучите ещё раз. Потом спросите, не занята ли я убийством.

— Ой! — дверь замерла в сантиметре от косяка. — Простите, ваша светлость. Но вы же…

— Я же что?

— Вы же добрая, — сказала Лисса так, будто это отменяло необходимость стучать.

- Добрая. Поэтому я оставлю вам выбор: либо вы сейчас отойдёте от двери и сделаете всё правильно, либо вам придётся переучиваться писать левой рукой, — сообщила я всё тем же спокойным тоном, которым обычно сообщают о погоде.

Служанка пискнула, отскочила и постучала. Два раза. Подождала. Постучала ещё раз.

— Ваша светлость, вы не заняты убийством?

— Пока нет. Заходите.

Она вошла, неся поднос с чаем и выражением лица «я знала, что надо было идти в монастырь». За её спиной, как тень, скользнула ещё одна тень — чёрная, вытянутая, слишком уверенная для утренних коридоров.

Лисса тень не заметила. Люди часто не замечают того, что им не положено замечать. Это их самое устойчивое качество.

Я тоже сделала вид, что не заметила. Устойчивость — не единственное полезное качество.

— Сахар? — спросила Лисса.

— Нет. Если мне сегодня понадобится сладкое, я буду кусать тех, кто его заслужил.

Лисса моргнула. Ей явно не преподавали в академии служанок предмет «Сарказм в присутствии высшей знати».

Тень медленно придвинулась к окну. Из её рукава показалось лезвие — короткое, с двусторонней заточкой. Лезвие было покрыто чем-то матовым. Не блестело. Очень вежливо. Прямо как мы все тут.

Я взяла чашку, сделала глоток. И только потом повернула голову.

— Вы опоздали, — сказала я тени.

Тень вздрогнула — так, как вздрагивают люди, когда их неожиданно называют по имени. Хотя имени у неё не было. По крайней мере, в приличном обществе.

— Говорят, вы спите плохо, герцогиня, — произнёс мужчина голосом, в котором было столько уверенности, сколько обычно помещают в банковские расписки.

— Говорят, вы плохо умираете, — парировала я.

Лисса поставила поднос и застыла. Её глаза расширились, как окна в день налоговой проверки.

— Ваша… — начала она.

— Лисса, — мягко сказала я, — если сейчас вы закричите, у меня будет сложный день. А если не закричите — у вас будет длинная жизнь. Сделайте правильный выбор.

Лисса сделала вид, что её не существует. Это, признаться, тоже навык.

Мужчина двинулся рывком — быстро, профессионально. Он хотел закончить всё красиво. Я уважаю красоту. Поэтому испортила её.

Я шагнула ему навстречу, как навстречу танцу на балу: одной рукой потянула чашку в сторону (чай жалко), второй — вытащила из-под подушки тонкую шпильку. Шпильку я обычно носила в волосах. Но волосы сегодня были распущены. От распущенности, как выяснилось, есть польза.

Лезвие встретилось со шпилькой. Звук был тихий, почти интимный. Как если бы два куска металла признались друг другу в чувствах.

— Ты кто? — прошипел он.

— Анжелика, — напомнила я. — И это единственное, что вам не удастся забыть.

Я развернула запястье, зацепила его клинок, подтянула на себя — чтобы он потерял баланс. Он был хорош, но не ожидал, что герцогиня будет работать корпусом. Герцогиням обычно дают работать языком. Я, как назло, освоила оба.

Он сделал шаг вперёд — и оказался слишком близко. Я коленом ударила ему в живот. Он согнулся. Я вывернула ему руку, выбила клинок, и клинок упал на ковёр, как плохо воспитанный гость: шумно и без приглашения.

— Ваша светлость! — выдохнула Лисса, забыв про «не существую».

Глава 1. Принц до завтрака

К полудню наш замок выглядел так, будто его строили специально для королевских визитов и никогда, никогда не использовали для того, чтобы прятать тела в подвале.

Я считаю это успехом. Любой может вытереть пыль. Но далеко не каждый умеет вытереть пыль так, чтобы под ней не проступали… следы жизни.

— Ваша светлость, — сообщил господин Кальд, входя в мою гардеробную с выражением лица «я видел бюджет и не заплакал». — Мы сделали всё, как вы приказали. Паника спрятана за гобеленом с охотой на единорога.

— Отлично, — сказала я, затягивая корсет. Корсет затягивался не столько ради талии, сколько ради дисциплины. — Надеюсь, единорог выжил.

— Он на гобелене. У него нет выбора, — сухо ответил Кальд. — Ещё новости: наш утренний гость оказался разговорчивее, чем ожидалось. После двух часов в камере он вспомнил, что у него есть совесть и слабые места.

— Слабые места у всех есть, — заметила я. — Просто одни прячут их под бронёй, другие — под титулами.

Фамильяр, устроившийся на крышке шкатулки с украшениями, потянулся и сказал:

— А третьи — под подушкой. Ты сегодня выглядела так, будто хочешь выйти замуж за свою стальную пластину.

— Не ревнуй, — сказала я. — У неё хотя бы нет привычки комментировать всё подряд.

— Ваша светлость, — продолжил Кальд, — посланник короны уже у ворот. И с ним…

— Принц, — закончила я. — Я знаю. Моя спальня сегодня уже была популярна. Пусть зал попробует.

Я выбрала то самое тёмное платье без украшений. Оно не блистало, зато в нём можно было бегать, бить и, если потребуется, падать в обморок настолько убедительно, что никто не догадается: обморок — это тоже приём.

Лисса ворвалась в гардеробную с лентами, шпильками и глазами, в которых жила мечта всех служанок: «пусть он будет красивый и не будет умирать».

— Ваша светлость! — выпалила она. — У вас… у вас помолвка!

— У меня указ, — поправила я. — Это разные жанры. Помолвка — это роман, указ — это инструкция по эксплуатации. Обычно написана плохо и заканчивается травмой.

— Но если принц… будет милым?

— Тогда мне придётся быть очень осторожной, — сказала я. — Милые принцы — это ловушка. Их подсовывают, чтобы ты расслабилась. А потом приходит налоговая комиссия.

Кальд поднял пальцы, словно пересчитывал аргументы.

— Сегодня вы — образец добродетели. Корона хочет видеть покорность, свет, благородство. Ваша задача — показать это так убедительно, чтобы никто не спросил, где вы научились.

— Я умею играть роль, — сказала я. — В детстве мне говорили: «Анжелика, улыбайся». Я улыбалась. Потом: «Анжелика, молчи». Я молчала. Потом: «Анжелика, выживи». И тут я уже начала импровизировать.

В Большом зале пахло воском, свежими цветами и деньгами — тремя главными ароматами политики.

У ворот прогремели фанфары. Фанфары всегда звучат так, будто кто-то пытается объявить миру: «Сейчас произойдёт что-то важное». Обычно важно только то, что после фанфар кому-то становится хуже.

Двери распахнулись. Вошёл королевский посланник — сухой, высокий, с лицом, как документ. В руках он держал свиток с золотой печатью. За ним, на полшага, вошёл принц.

Он оказался не картинкой из баллады: слишком живой взгляд, слишком точная улыбка, слишком аккуратно спрятанная усталость. Такая усталость бывает у людей, которые давно поняли, что корона давит не на голову, а на совесть.

Принц остановился передо мной, поклонился ровно настолько, чтобы соблюсти протокол и не потерять достоинство.

— Герцогиня Анжелика Вересковая, — сказал он. — Благодарю за приём.

— Принц Эдриан Арк-Марр, — ответила я и сделала реверанс так идеальный, что призраки этикета могли бы расплакаться. — Добро пожаловать. Надеюсь, дорога была спокойной.

— Дорога была… познавательной, — чуть улыбнулся принц. — Ваша граница славится честностью.

— Мы честно берём пошлину, — сказала я. — И честно возвращаем тех, кто пытается не платить.

Посланник кашлянул и начал разворачивать указ. В этот момент фамильяр, которого никто кроме меня, конечно, не видел, прошептал мне прямо в ухо:

— У принца на шее амулет. Синий камень. Это не украшение.

Я успела заметить голубую грань под воротником — как кусочек льда, который не тает. Синяя Печать любит знаки. И никогда не раздаёт их просто так.

Когда посланник дошёл до слов «объявляется помолвка», зал вздохнул — кто-то восторженно, кто-то обречённо. Я улыбнулась. Идеально. Вежливо. Блестяще.

Принц шагнул ближе, протянул руку, как в учебнике по приличию. И тихо, только для меня, сказал:

— Анжелика, я знаю, что вас заставляют. Меня — тоже.

Это было хуже любых фанфар. Потому что если нас заставляют обоих — значит, настоящий враг стоит не перед нами. Он стоит где-то сбоку. И улыбается.

— Тогда, ваше высочество, — так же тихо ответила я, — начнём с малого. Вы не входите ко мне без стука — а я не убиваю вас до десерта. Договорились?

Принц улыбнулся впервые искренне.

— Это самые честные условия, что мне предлагали за последние годы.

— Привыкайте, — сказала я. — У нас на границе выживает только то, что умеет смеяться.

Под потолком фамильяр раздражённо зашипел:

— А теперь спроси про амулет. Я хочу увидеть, как у принца выпадет лицо.

Я подняла голос так, чтобы слышал зал:

— Итак, господа, раз уж судьба решила устроить нам праздник, давайте сделаем вид, что мы этого хотели.

Аплодисменты взорвались, как фейерверк: красиво, громко и опасно. А я смотрела на принца и думала о синем камне у его горла.

Если принц связан с Гильдией, то моя помолвка — это не свадьба. Это приглашение на работу.