Анжелика. Новая история. Том 2. Правда в тени

Глава 1 Аббат

Декабрь 2019

Центральная тюрьма Пуасси стояла в пригороде Парижа, как тяжёлый, старый сейф: снаружи — камень и история, внутри — металл, регламент и тишина, выстроенная по линейке. Когда-то эти стены были монастырём: своды помнили молитвы, узкие коридоры — шорох подолов. Теперь они помнили другое: шаги в ботинках, резкий лязг замков, команды, которые не обсуждают.

Высокие ограждения, колючая проволока, камеры наблюдения на углах — всё здесь говорило о главной цели учреждения: никто не должен исчезнуть. Здесь держали тех, кто опасен — для общества, для системы, иногда для самой реальности порядка. Длинные сроки. Тяжёлые статьи. Люди, которые умеют ждать — и люди, которые умеют ломать.

В камере на втором уровне, где воздух всегда пах слабым хлорным раствором и железом батарей, заключённый № 201903417 отжимался от холодного пола. Движения были ровными, экономными — как у человека, который давно понял: в месте, где у тебя забрали почти всё, тело остаётся последним активом, которым ты ещё можешь управлять сам.

Он был высоким, худощавым и одновременно подтянутым — не “качком”, а бойцом: сухие мышцы, стальные связки, выносливость, которую не купишь ни диетой, ни дорогим тренером. На коже блестел пот, хотя кондиционер работал исправно. Он просто почти не включал его. Холод, как ни странно, помогал помнить, что он жив.

Он закончил подход, сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Несколько секунд — абсолютная неподвижность. Внутри, под рёбрами, сердце отбивало такт. Выдох. Вдох. Ещё выдох. Он выстраивал тишину внутри себя — так же, как когда-то выстраивал процессы в корпорации: без суеты, без лишних слов, без права на ошибку.

Тюрьма не обязательно ломает — чаще она сушит. Делает всё лишнее тоньше и жёстче. На его лице это было видно: скулы обозначились резче, под глазами легла тень от недосыпа, губы часто трескались от сухого воздуха и бесконечной воды из-под крана. Кожа в холодном свете казалась тусклой, как будто свет здесь не согревает, а фиксирует.

Но в нём не было распада. Скорее — собранность. Сухая, выученная. Движения экономные, без суеты: каждое действие имело смысл, каждое — как маленькое решение. Тонкий шрам на левой щеке не делал его хуже — он просто подчёркивал то, что теперь было главным: опасную ясность взгляда и привычку держать себя в руках. С внутренней стороны правого запястья — татуировка из цифр и знаков, смысл которых был известен только ему. Не украшение. Метка. Напоминание.

На шее — серый шнурок. На шнурке — золотое кольцо, больше похожее на старый фамильный перстень. Оно лежало на груди чуть ниже ключиц — там, где обычно чувствуется дыхание, где живёт тревога. Кольцо было разрешено. Остальное изымали при прибытии — быстро, без церемоний, как изымают у человека право выбирать.

Окно-щель в двери камеры открылось с сухим щелчком, и в прямоугольнике появилась пара глаз. Охранник — крепкий, молодой, лет тридцати, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших к власти над чужим временем.

— Пейрак, тебе опять письмо, — протянул он, и голос его был не злым — скорее, сытым любопытством.

И тут же, не удержавшись, с заметным удовольствием вдохнул запах конверта.

— М-м… Опять, наверное, твоя жена. От конверта такой аромат… Она у тебя, видимо, красавица.

Заключённый медленно поднялся. Без резкости. Без демонстрации. Вытер пот полотенцем, надел тюремную рубашку с коротким рукавом — и только после этого взял письмо из протянутой руки.

Он не вскрыл конверт сразу. Положил его на стол так аккуратно, будто это был документ, а не личная бумага. Подошёл к умывальнику, открутил кран. Вода была ледяной. Он умылся, провёл ладонями по лицу, задержался на секунду — словно проверял, осталось ли оно его собственным.

Охранник не уходил. Он смотрел так, будто наблюдает за редким животным в клетке: интересный экземпляр, необычная порода.

— Слушай… — произнёс он и наклонился ближе к решётке. — Почему ты в последнее время перестал открывать письма? Она пишет каждые две недели. А ты ни разу не просил разрешения отправить ей письмо. Хотя можешь — по одному в месяц.

Он кивнул на аккуратную стопку в углу стола:

— Зато пишешь адвокату. Какому-то Маре. И… — охранник ухмыльнулся, — своему бывшему слуге. А ей — нет.

Он перевёл взгляд на стену камеры, где висели фотографии: малыш, ещё совсем маленький, и на нескольких снимках — рядом с ним молодая девушка. Светлые волосы. Невероятно яркие зелёные глаза. Улыбка, которой в этом месте не могло быть по определению.

— Вон всю камеру увешал, — сказал охранник, и в его голосе прозвучала зависть, почти подростковая. — Эх… Мне бы такую преданность. Моя жена подобным похвастаться не может.

Заключённый не отвечал сразу. Пауза затянулась — и в ней было больше смысла, чем в десятке оправданий.

Наконец он произнёс ровно, спокойно — так, будто разговаривает не с охранником, а с самой системой:

— Вы ведь читаете каждое письмо, которое мне приходит. И каждое, которое я отправляю.

Охранник моргнул, будто ему не понравилось, что его поставили на место простой фразой.

Заключённый продолжил, не повышая голоса:

— Тогда вы знаете, что моя жена гораздо моложе меня.

Охранник автоматически кивнул, потому что это действительно было известно всем.

— Как вы думаете… — заключённый поднял глаза, и взгляд его стал тяжелее, — справедливо обрекать молодую, красивую женщину на годы ожидания?

Он сказал это так, будто спрашивал не совета, а выносил приговор самому себе. И ещё — будто за этой фразой скрывалось что-то большее, чем разница в возрасте.

Охранник попытался усмехнуться:

— Ну, это не тебе решать… Она же сама…