Анжелика. Новая история. Том 2. Правда в тени

Глава 1 Аббат

Декабрь 2019

Центральная тюрьма Пуасси стояла в пригороде Парижа, как тяжёлый старый сейф: снаружи — камень и история, внутри — металл, регламент и тишина, выстроенная по линейке. Когда-то эти стены были монастырём: своды помнили молитвы, узкие коридоры — шорох подолов. Теперь они слышали другое: стук подкованных каблуков, резкий лязг замков, команды, которые не обсуждают.

Высокие ограждения, колючая проволока, камеры наблюдения на углах — всё здесь говорило о главной цели учреждения: никто не должен исчезнуть. Здесь держали тех, кто опасен — для общества, для системы, иногда для самой реальности порядка. Длинные сроки. Тяжёлые статьи. Люди, которые умеют ждать, и другие люди – которые умеют ломать.

В камере на втором уровне, где воздух всегда пах слабым хлорным раствором и железом батарей, заключённый № 201903417 отжимался от холодного пола. Движения были ровными, экономными — как у человека, который давно понял: в месте, где у тебя забрали почти всё, тело остаётся последним твоим активом, ты ещё можешь управлять им.

Он был высоким, худощавым и одновременно подтянутым — не “качком”, а бойцом: сухие мышцы, стальные связки, выносливость, которую не купишь ни диетой, ни дорогим тренером. На коже блестел пот, хотя в камере было холодно. Однако это не мешало ему. Холод, как ни странно, помогал помнить, что он жив.

Он закончил очередной подход, сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Несколько секунд — абсолютная неподвижность. Внутри, под рёбрами, сердце отбивало такт. Выдох. Вдох. Ещё выдох. Он выстраивал тишину внутри себя — так же, как когда-то выстраивал процессы в корпорации: без суеты, без лишних слов, без права на ошибку.

Тюрьма не обязательно ломает — чаще она сушит. Делает всё лишнее тоньше и жёстче. На его лице это было видно: скулы обозначились резче, под глазами легла тень от недосыпа, губы часто трескались от сухого воздуха и бесконечной воды из-под крана. Тюремный свет и скудная баланда сделали своё дело: кожа его стала бледной, почти прозрачной – как старая бумага.

Но в нём не было распада. Скорее — собранность. Сухая, выученная. Движения экономные, без суеты: каждое действие имело смысл, каждое — как маленькое решение. Тонкий шрам на левой щеке не делал его хуже — он просто подчёркивал то, что теперь было главным: опасную ясность взгляда и привычку держать себя в руках. С внутренней стороны правого запястья — татуировка из цифр и знаков, смысл которых был известен только ему. Не украшение. Метка. Напоминание.

На шее — серый шнурок. На шнурке — золотое кольцо, больше похожее на старый фамильный перстень. Оно лежало на груди чуть ниже ключиц — там, где обычно чувствуется дыхание, где живёт тревога. Кольцо было разрешено. Остальное изымали при прибытии — быстро, без церемоний, как отнимают у человека право выбирать.

Окно-щель в двери камеры открылось с сухим щелчком, и в прямоугольнике появилась пара глаз. Охранник — крепкий, молодой, лет тридцати, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших к власти над чужим временем.

— Пейрак, тебе опять письмо, — протянул он, и голос его был не злым — скорее, сытым любопытством.

И тут же, не удержавшись, с заметным удовольствием вдохнул запах конверта.

— М-м… Опять, наверное, твоя жена. От конверта такой аромат… Она у тебя, видимо, красавица.

Заключённый медленно поднялся. Вытер пот полотенцем, надел тюремную рубашку с коротким рукавом — и только после этого взял письмо из протянутой руки.

Он не вскрыл конверт сразу. Положил его на стол так аккуратно, будто это был важный документ, а не личное послание. Подошёл к умывальнику, открыл кран. Вода была ледяной. Он умылся, провёл ладонями по лицу, задержался на секунду — словно проверял, осталось ли оно его собственным.

Охранник не уходил. Он смотрел так, будто наблюдает за редким животным в клетке: интересный экземпляр, необычная порода.

— Слушай… — произнёс он и наклонился ближе к решётке. — Почему ты в последнее время перестал открывать письма? Она пишет каждые две недели. А ты ни разу не просил разрешения отправить ей письмо. Хотя можешь — по одному в месяц.

Он кивнул на аккуратную стопку в углу стола:

— Зато пишешь адвокату. Какому-то Маре. И… — охранник ухмыльнулся, — своему бывшему слуге. А ей — нет.

Он перевёл взгляд на стену камеры, где висели фотографии: малыш, ещё совсем кроха, и на нескольких снимках — рядом с ним молодая девушка. Светлые волосы. Невероятно яркие зелёные глаза. Улыбка, которой в этом месте не могло быть по определению.

— Вон всю камеру увешал, — сказал охранник, и в его голосе прозвучала зависть, почти подростковая. — Эх… Мне бы такую преданность. Моя жена подобным похвастаться не может.

Заключённый не отвечал сразу. Пауза затянулась — и в ней было больше смысла, чем в десятке оправданий.

Наконец он произнёс ровно, спокойно — так, будто разговаривает не с охранником, а с самой системой:

— Вы ведь читаете каждое письмо, которое мне приходит? И каждое, которое я отправляю?

Охранник моргнул, будто ему не понравилось, что его поставили на место простой фразой.

Заключённый продолжил, не повышая голоса:

— Тогда вы знаете, что моя жена гораздо моложе меня.

Охранник автоматически кивнул, потому что это действительно было известно всем.

— Как вы думаете… — заключённый поднял глаза, и взгляд его стал тяжелее, — справедливо обрекать молодую, красивую женщину на годы ожидания?

Он сказал это так, будто спрашивал не совета, а выносил приговор самому себе. И ещё — будто за этой фразой скрывалось что-то большее, чем разница в возрасте.

Охранник попытался усмехнуться:

— Ну, это не тебе решать… Она же сама…

Глава 2 На обломках

Январь 2020

Холодный январь щедро засыпал Париж редким, пушистым снегом, превращая город в старинную открытку. Но для Анжелики де Пейрак эта красота была лишь безразличным, холодным фоном. Она медленно шла по заснеженной улице, подталкивая перед собой коляску. Под её плотным шерстяным пальто и накинутым на волосы платком скрывалась не молодая мать, наслаждающаяся зимней сказкой, а женщина, вся жизнь которой сжалась до размеров этой детской коляски.

В нём, укутанный, как в кокон, спал её полугодовалый сын, Флоримон. Его ровное дыхание, видимое на холодном воздухе, было единственной молитвой, единственным смыслом. Закупив в супермаркете очередную партию подгузников и детского питания, она возвращалась в дом её матери — их, к с сыном, как еще смела надеяться Анжелика, временное пристанище. Мимо неслись смех и крики: молодежь лепила снеговиков, запускала снежки. Мужчины оглядывались на её изящную фигуру, на прекрасное, но скованное печалью лицо, в котором лишь глаза, потухшие изумруды, выдавали невыносимую усталость. Улыбка, тёплая и живая, появлялась на её губах лишь на мгновение, когда она наклонялась к коляске, чтобы поправить одеяльце и убедиться, что её мир, её мальчик, в безопасности.

Подойдя к дому, она машинально, уже без всякой надежды, заглянула в почтовый ящик. Пусто. Только рекламные листовки. «Забудь меня». Эти два слова из прощального письма Жоффрея звенели в её ушах навязчивее любого набата. Она понимала. Понимала его ледяной расчёт, его отчаянную попытку оттолкнуть её, чтобы спасти. Его враги добились своего: потомственный граф Жоффрей де Пейрак, финансовый титан, человек-легенда, был повержен и заточен на долгие годы. Зачем им теперь преследовать его жену? Он хотел, чтобы она стала для них неинтересной, забытой тенью, чтобы смогла начать жизнь заново.

Но в этом-то и заключалась пытка. Сама мысль о «жизни заново», о другом мужчине, была для неё кощунством. Она не могла принадлежать никому, кроме него. Даже если его жизнь отмерялась тюремным распорядком где-то за бетонными стенами и колючей проволокой. В её сердце жила упрямая, болезненная надежда: время смягчит его, сломает эту стену. Прошло ещё так мало…

Она вошла в дом. Тишина. Мать на подработке, брат Поль — на учебе. Анжелика бережно вынула спящего Флоримона из коляски, уложила в колыбель и машинально начала раскладывать покупки. Её руки совершали привычные движения, а мысли, не скованные теперь уличным шумом, снова и снова натыкались на острые углы отчаяния.

«Почему это случилось с нами, неужели нельзя ничего больше сделать?». Эта мысль, как проклятая мантра, возвращалась вновь и вновь. И с ней неизменно приходила фигура Франсуа Дегре. Адвоката Жоффрея И …ее друга? Вопрос повисал в воздухе вместе с пылинками, плясавшими в луче зимнего солнца.

Именно он, полный яростного упорства, хотел подавать апелляцию. Но Жоффрей наотрез отказался, похоронив последнюю формальную надежду. Дегре звонил два дня назад — вежливо, сдержанно, предлагал помощь. Анжелика поблагодарила и отказалась, как отказывалась всегда. В его голосе она слышала не только участие, но и тень вины, которая раздражала её. Она до сих пор не могла простить ему, что он позволил Жоффрею выйти к судьям с тем абсурдным, сокрушительным признанием. Хотя в глубине души она понимала: остановить Жоффрея де Пейрака, когда он что-то задумал, было невозможно никому. Даже ей.

Маргарита, понемногу оживала после гибели Бернара и уже делилась сплетнями о новом поклоннике. Дегре изредка звонил, приглашал их на прогулку. После громкого дела Жоффрея, Дегре получил предложение о работе в Парижском отделении Национальной полиции. Руководство оценило его острый ум и рвение, с которым он вел процесс Пейрака. И посчитало, что этот человек будет полезен полиции. К удивлению Анжелики и Маргариты, тот согласился. Аргументы?! В полиции больше полномочий и свободы действий, да и связями проще обзавестись, чем в адвокатуре.

Анжелика при встрече с ним старалась не говорить о Жоффрее, но однажды он, видимо понимая, что ее это очень тревожит, сам заговорил с ней о том злосчастном дне в зале суда.

Дегре вздохнул, и его обычно уверенное лицо помрачнело.
— Он сделал это сам. Я был в неведении, как и ты. После приговора я накинулся на него «Зачем? Мы были так близки к победе!»
Дегре замолчал, вспоминая тот взгляд — взгляд загнанного, измученного зверя, который принял свою участь.
— Он ничего не сказал. Просто достал из кармана конверт… с фотографиями. И передал мне со словами: «Уничтожь. И никогда, слышишь, никогда не показывай Анжелике». Тогда же он вручил то письмо для тебя. И попросил… нет, приказал оберегать тебя и Флоримона.

Дегре умолчал о другом. О встрече с загадочным финансистом Фрицем Хауэром, старым швейцарским партнёром Жоффрея. Тот пригласил Дегре в свой безупречный, пахнущий деньгами и стариной кабинет и сухим тоном сообщил, что, согласно указаниям графа де Пейрака, на его, адвоката, имя открыт счёт с весьма внушительным вознаграждением. Дегре, всё ещё переполненный чувством профессионального поражения, хотел отказаться. Но Хауэр, поправив очки, добавил:

— Граф предусмотрел всё. В том числе и ваши угрызения совести. Он сказал: «Деньги — это инструмент. Пусть использует его, чтобы оставаться честным». Вы сделали для него и его семьи всё, что могли. Каждый труд должен быть вознагражден месье.

Затем банкир, помедлив, сообщил кое-что ещё.

— Для мадам де Пейрак также предназначена сумма. Очень значительная. Но граф поставил жёсткое условие: средства будут ей доступны ровно через год после вынесения приговора. Ни днём раньше.