Анна, дочь купца Басова

Глава 1

Офис чайной компании «Золотые листья» затихал после рабочего дня. Коридоры пустели, лампы гасли, где-то хлопнула дверь.

Я сидела в своём кабинете и смотрела на город за окном. Майская гроза отгремела час назад, оставив после себя мокрый блеск асфальта и свежий запах сирени. Окно было приоткрыто, и влажная прохлада смешивалась с ароматом остывающего цейлонского чая на моём столе.

Я улыбалась. День выдался хорошим — сама подписала контракт с новым поставщиком из Шри-Ланки, а это процент от сделки и место в списке лучших сотрудников месяца. А ещё скоро должен был прийти Дмитрий. Сердце замирало в ожидании: сегодня вечером мы едем к нему говорить о свадьбе.

Свадебное платье — лёгкое, струящееся, цвета слоновой кости — я купила в тайне от любимого, и оно висело дома в шкафу, в чехле, дожидаясь своего часа. Я улыбнулась своим мыслям и мечтам.

— Анна Ивановна, вы ещё здесь?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Ольга Петровна Сычёва — главный бухгалтер, занимавшая кабинет напротив моего. Пятьдесят два года, химическая завивка, очки на цепочке и абсолютный, феноменальный дар знать всё обо всех, причём раньше всех. Сама она называла это неравнодушием — мол, не могу молчать, когда вижу, — но весь офис знал: если Ольга Петровна задержалась после работы и заглядывает к тебе с сочувственной улыбкой, значит, день вот-вот станет хуже.

Сейчас в её глазах, помимо привычного любопытства, светилось что-то маслянистое и предвкушающее, отчего у меня тонко кольнуло под ложечкой.

— Жду, — ответила я коротко. — А вы что задержались?

— Отчёт Третьякову обещала к утру, — она пожала плечами, но вместо того чтобы уйти, вошла в кабинет и прислонилась к дверному косяку. Помолчала, поправила очки и улыбнулась — не сочувственно, нет. Эта улыбка означала не «мне вас жаль», а «я знаю кое-что, и сейчас это знание перейдёт к вам, хотите вы того или нет».

— Вы ведь Дмитрия Алексеевича ждёте? Ну-ну, — она кивнула, словно я подтвердила догадку. — Я к Красновой на склад спускалась, накладные за апрель забирала, она, как всегда, тянула до последнего. И видела там вашего Дмитрия Алексеевича, минут десять назад, заходил зачем-то на склад.

Она замолчала и посмотрела на меня внимательно, цепко, ожидая реакции.

— На склад? — переспросила я ровным голосом.

— На склад, на склад. В десять вечера. К Красновой, у которой, между прочим, муж — бывший борец, — она подняла брови и хмыкнула, словно находила во всём этом мрачное удовольствие. — Но это, конечно, не моё дело. Может, и ошиблась, темно было, — она развернулась к двери, помедлила и бросила через плечо: — Вы только не сидите тут допоздна, Анна Ивановна. Нервы, знаете ли, не чай — заново не заваришь.

Она не ошиблась, и мы обе это знали. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Лишь мгновение я смотрела в пустоту перед собой. Ольга Петровна не просто принесла сплетню — она была уверена, она что-то видела на складе, и упомянула мужа-борца не для красного словца. Я вскочила так резко, что чашка качнулась на блюдце и чай расплескался по бумагам, но мне было уже всё равно — через секунду я бежала по пустому коридору к лифту.

«Нет. Нет, не может быть, — пронеслось в голове. — Мой Дима никогда бы не завёл роман на работе. А я? Я не в счёт, со мной другое дело, я не замужем... — Мысли путались, наскакивали друг на друга, и я сама не понимала, то ли оправдываю его, то ли обвиняю. — Что я вообще несу? Сейчас спущусь, а Дима стоит и разговаривает с Красновой про поставку чая. Бракованная партия, накладные не сходятся, что-нибудь такое. И будет стыдно. Господи, пусть будет стыдно».

Лифт приехал сразу, будто ждал. Кабина дрогнула и поползла вниз, и моё отражение в зеркальной стенке — бледное лицо, русые волосы, расширенные зеленые глаза — было лицом человека, который уже знает правду, но ещё не разрешил себе в это поверить.

На первом этаже пахло иначе: деревом, пылью и чаем, сотнями сортов, слившимися в один густой терпкий аромат. Двери склада были приоткрыты.

Склад поздним вечером казался огромнее, чем был — потолки в два этажа терялись в темноте, стеллажи уходили вверх, как рёбра спящего зверя, а единственная горящая лампа в глубине помещения отбрасывала длинные изломанные тени. В воздухе лениво плавала золотистая пыль. Я знала этот склад наизусть, но сейчас он казался чужим.

Я шла тихо, стараясь ступать мягко, хотя каблуки всё равно постукивали по бетону, и эхо множило каждый шаг. Глазами я искала Диму, и уговаривала себя, что ищу лишь затем, чтобы убедиться: всё в порядке, Ольга ошиблась, всему есть скучное объяснение.

Неожиданно послышался смех — тихий, приглушённый, женский, — рассыпавшийся между стеллажами, как горсть бусин по каменному полу. Сердце сбилось с ритма, ударило невпопад и провалилось куда-то в живот.

А потом… низкий, тягучий, обволакивающий голос, тот самый, от которого у меня всегда «подкашивались ноги», тот, которым Дима говорил мне «ты моя единственная»:

— Ах, как я тебя люблю, моя голубка…

«Голубка». От услышанного я прикрыла рот ладонью.

Дима называл так и меня в первые месяцы, часто и нежно, а потом перестал, сказал, что это слишком мягкое слово для такой сильной женщины. Я тогда засмеялась и поверила, а он, оказывается, просто передал это слово другой, как вещь, как платье, которое стало мало.