Аномалия Громова

Глава 1. Теория Хаоса

Дожди с небес, потоки с гор мутят
Речную глубь.
В волнах не стало брода,
В лесах не стало лиственного свода,
Лишь ветры оголтелые свистят.
Сменил весну и лето зимний хлад,
Всё унеслось в круговращенье года,
И Рок забыл, жива ль ещё природа,
Гармония ли в мире иль разлад.
Но Время точно свой блюдёт порядок.
А мир... а в мире столько неполадок,
Как будто нас отверг Всевышний сам.
Всё ясное, обычное, простое,
Всё спуталось, и рухнули устои.
А жизни нет. Жизнь только снится нам.
(Луис Камоэнс)

Мел крошился в пальцах Аркадия Львовича, оставляя на подушечках неприятную, сухую пыль, которая въедалась в микротрещины кожи и вызывала непреодолимое желание вымыть руки с мылом. Кафедра снова закупила партию отвратительного качества. Он ненавидел дешевый мел так же сильно, как и дешевые оправдания.

– Таким образом, господа студенты, если мы допустим, что волновая функция не коллапсирует при наблюдении, то все вы здесь присутствующие не более чем вероятностная флуктуация, причем, судя по вашим лицам, крайне неудачная.

В огромной, пропахшей старым лаком и пылью аудитории стояла гробовая тишина. Слышно было лишь назойливое гудение люминесцентной лампы под потолком да глухой стук капель по жестяному подоконнику. Громов медленно повернулся к амфитеатру. Двести глаз, выхваченных из полумрака тусклым светом, смотрели на него с выражением священного ужаса пополам со скукой. Ни искры понимания. Ни единого кванта интеллекта в этой студенческой массе.

– Воронов! – рявкнул профессор, словно выстрелил, целясь в самую гущу этого академического болота.

На задней парте, скрипнув расшатанным деревом, дернулось массивное тело. Парень в потертой серой толстовке, который последние двадцать минут успешно имитировал глубокую кому, подпирая щеку кулаком, вскочил, едва не опрокинув стул. Вид у него был помятый: круги под глазами такие черные и глубокие, что в них, с точки зрения астрофизики, можно было смело изучать горизонт событий.

– Я... здесь, Аркадий Львович.

– Физически вы здесь, Воронов. А ментально вы, похоже, в ночном клубе, тратите деньги своего папеньки. Прошу к доске.

Василий Воронов, коренастый, широкоплечий и стриженный практически под ноль, тяжело поплелся вниз по ступеням. Его кроссовки раздражающе скрипели по вытертому линолеуму. Громов брезгливо поджал губы, провожая взглядом эту неуклюжую гору мышц. Типичный представитель золотой молодежи, решивший поиграть в демократию и слиться с народом. Сын местного «авторитета», фамилию которого в городе произносили шепотом, опасливо оглядываясь. Для Громова же он был просто статистической погрешностью в ведомости. «Студент. Тип: Необучаемый».

– Напишите нам уравнение Шредингера для частицы в одномерной потенциальной яме.

Воронов взял мел. Крупная рука с обгрызенными ногтями у него откровенно дрожала. Он вывел кривую, неестественно растянутую «Пси», скрипнув мелом так, что у половины первого ряда свело зубы, потом замер. Грифель завис в миллиметре от зеленой доски.

– Ну же, – Громов постучал указательным пальцем по циферблату своих строгих швейцарских часов. Сухой металлический звук отмерил еще секунду потерянного времени. – Энтропия растет, Воронов. Мы все стареем, пока вы смотрите на доску.

– Я... я забыл, профессор.

– Вы не забыли. Вы не знали. – Громов подошел ближе. Его тонкое обоняние уловило исходящий от студента запах... нет, не дорогого парфюма из дьюти-фри, а дешевого, пережженного кофе из автомата и какой-то резкой, камфорной мази от ушибов. Странный ароматический профиль для мажора. – Два балла. Вон из моей аудитории.

– Аркадий Львович, дайте шанс, – голос парня хрипел, словно ему физически было тяжело говорить. – Я учил, просто... голова раскалывается.

– У пустого сосуда не может быть головной боли, там нечему болеть из-за отсутствия давления, – ядовито парировал Громов, скрестив руки на груди.

И в этот момент мир моргнул.

Это не было фигурой речи. Пространство вокруг буквально дернулось, словно пленка в старом проекторе слетела с катушек. Воздух мгновенно потяжелел, в ушах зазвенело на высокой, почти инфразвуковой частоте, а в нос ударил резкий запах озона, как перед сильной грозой. Сначала Громову показалось, что у него отслоилась сетчатка. Перед глазами поплыли агрессивные синие мушки. Он намертво схватился за полированный край дубовой кафедры, чтобы не упасть, чувствуя, как слабеют колени.

«Давление? В мои годы? Абсурд! Моя сердечно-сосудистая система работает как мои новые часы!»

Он с трудом поднял взгляд на Воронова. Но вместо помятого лица нерадивого студента он увидел висящую прямо в пространстве полупрозрачную, слегка светящуюся неоном табличку. Текст на ней был набран ужасным, абсолютно нечитабельным шрифтом без засечек, настоящий дизайнерский кошмар, оскорбляющий эстетические чувства.

[Объект: Василий Воронов]

[Состояние: Истощение II степени (Дебафф: -40% к Интеллекту, -20% к Ловкости)]

[Скрытый перк: «Стальная воля» (Заблокировано)]

Громов свободной рукой снял очки, судорожно протер их краем твидового пиджака, оставив мутный развод на линзе, и водрузил обратно на переносицу. Табличка не исчезла. Она плавно покачивалась в такт дыханию студента, вися над его стриженой головой, как нимб, только цифровой и удручающе пошлый.

– Что за... – прошептал профессор, чувствуя, как пересыхает во рту.

Прямо перед его носом, с тихим электронным шелестом, развернулось новое окно, перекрывая испуганное, покрытое испариной лицо Василия:

[Система приветствует вас, Пользователь!]