Аномалия Тодзи

Глава 1

Кира опустилась на стул рядом с ним — плавно, почти неслышно, лишь лёгкий шорох ткани нарушил полумрак бара. Кивнула — едва заметно, словно давая не столько согласие, сколько позволение продолжить игру. Да, она не прочь выпить… но что именно он предлагает?

Приглушённый свет, рассеянный сквозь дымчатые стёкла подвесных ламп, ложился на мужское лицо причудливыми тенями — то высвечивал резкую линию скулы, то скрывал взгляд под тёмной дугой брови. Мужчина лениво приподнял руку, подзывая бармена, — движение было небрежным, почти сонным, но в нём чуялась скрытая сила, как в лапе дремлющего хищника. Его глаза не отпускали её, скользили по лицу, по рукам, по едва заметному дрожанию ресниц — оценивали, взвешивали, прощупывали границы.

— Я не предлагаю просто выпить, — произнёс он, и голос его, низкий и бархатистый, растворился в приглушённом гуле бара, но для неё прозвучал отчётливо, как удар камертона. — Я предлагаю забыть, кто ты есть. На час. На два. Или навсегда.

Его рука легла на стол рядом с её рукой — настолько близко, что она ощутила тепло его кожи. Пальцы едва коснулись её запястья — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём было что-то нарочитое, вторжение, замаскированное под случайность. Он наклонился ближе, и Кира уловила запах: дорогой табак, пропитанный ароматом ванили и дуба, и ещё что-то — металлическое, острое, опасное, словно лезвие, спрятанное в бархатных ножнах.

— Виски. Выдержанное. Крепкое. Как и всё, что я выбираю, — произнёс он, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки, не тёплой, а скорее хищной, как у кота, заметившего мышь.

Он откинулся на спинку стула, приняв расслабленную позу, но его глаза — холодные, прозрачные, как лёд на дне ущелья — не отрывались от неё. Наблюдал: как она берёт бокал, как подносит его к губам, как делает первый глоток.

Кира не успела сдержать кашель, и слёзы, горячие и неожиданные, брызнули из глаз, скатились по щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Огонь ворвался в горло — резкий, беспощадный, как удар хлыста.

Мужчина не двинулся. Он только смотрел — спокойно, почти бесстрастно, как учёный, наблюдающий за реакцией вещества в пробирке. В его взгляде не было ни сочувствия, ни насмешки — лишь холодное, почти клиническое любопытство.

— Слабовато, — произнёс наконец, и в его голосе прозвучала не злость, а скорее досада, как у мастера, увидевшего брак в работе. — Но это можно исправить.

Его рука быстро поднялась, большой палец грубо стёр слезу с её щеки. Движение было не нежным, а скорее проверяющим, как будто он оценивал текстуру кожи, её реакцию на прикосновение.

— В моём мире нет места для таких нежных реакций. Хочешь остаться — научись глотать горечь, не морщась, — произнёс он, и его палец задержался у уголка рта Киры, давление чуть усилилось, точно он хотел вдавить сказанные слова прямо в её сознание.

Она не отстранилась. Удивлённо замерла на мгновение, прислушиваясь к себе — к жару в горле, к холоду его пальца, к биению сердца, которое то замирало, то ускорялось, как птица в клетке. Потом подняла глаза, встретилась с мужским взглядом — и усмехнулась. Улыбка была лёгкой, почти незаметной, но в ней сквозила загадка. Точно она знала больше о нем и себе, чем хотела показать.

— А себе вы такой совет не пробовали дать? — спросила она, и голос её звучал иронично, почти лениво, как у человека, который знает, что играет с огнём, но не боится обжечься. — Ведь вы любите тень, мистер.

Его глаза сузились, зрачки сузились до чёрных точек, а губы едко растянулись в улыбке — холодной, лишённой всякой теплоты, как отражение луны на ледяной глади озера. Давление мужского пальца у её рта стало почти болезненным, но она не дрогнула. Только смотрела на него — прямо, бесстрашно, с тем же холодным любопытством, с каким он наблюдал за ней.

Тодзи произнёс почти шёпотом, в его голосе звучала непреложная уверенность:
— Тень? Детка, я не прячусь в тени. Я — та самая тень, которая поглощает весь свет.

Наглая мужская ладонь жадно соскользнула с её лица, опустилась ниже — тяжёлая, властная рука легла ей на бедро, придавив ткань платья. Прикосновение выглядело недвусмысленным, почти вызывающим.

Он продолжил, чуть понизив голос:
— А совет… Мне советы не дают. Их дают тем, кто ещё дышит по моей милости. Ты хочешь быть умной? Или хочешь быть живой?

Кира едва улыбнулась — смешинка получилась сдержанной, хитрой, словно у кошки, заметившей мышь.
— Быть умной выгодно — есть шанс остаться живой. Чем просто живой… Хм… Нет, — ответила она спокойно, почти равнодушно.

Он рассмеялся — звук вышел низким, хриплым, лишённым веселья. Рука на её бедре сжалась, пальцы впились в мышцу сквозь ткань, обещая оставить следы.
— Ох, какая дерзкая. Мне это нравится. Ум — это острое лезвие. Но знаешь, что с ним происходит?

Резким движением он потянул её к себе через стол. Стаканы задребезжали, один опрокинулся, и янтарная жидкость растеклась по полированной поверхности. Его лицо оказалось в считаных сантиметрах от её лица. В дыхании читались виски и угроза — густая, осязаемая, как туман над рекой.
— Его затачивают до тех пор, пока он не станет опасным. А потом… им режут. Давай посмотрим, насколько ты остра.

Она не дрогнула. Лишь слегка приподняла взгляд, разглядывая его почти без эмоций. Но томный блеск в ее глазах, участившееся дыхание выдавали пробуждающуюся чувственность. И он это тоже заметил. Она явно не скрывалась, не пряталась от его наблюдений…
— Острый — не значит грубый, — произнесла она. — К чему эти проверки?

Его взгляд стал ещё пронзительнее. Он уловил её дыхание, заметил томность во взгляде. Уголок рта дрогнул в полуулыбке — как у охотника, примеривающегося к добыче.
— Проверки? Это не проверки. Хм, скорее ритуал. Я должен знать, из чего ты сделана, прежде чем…

Его рука скользнула с бедра к внутренней стороне её ноги — нагло, властно, без спешки. Он давал ей прочувствовать каждое движение, каждый миллиметр пути.
— Грубость — это просто язык, который все понимают. А чувственность… это то, что я выбиваю из тех, кто думает, что может играть в мои игры и остаться целым.