Аномия

Змей и Лис

Вместо пролога

В Мэдисоне она сказала, что я типичный говнюк
В Вашингтоне я процитировал Гитлера, и она разрыдалась
В Афинах я пытался ебаться за полицейским участком
В Сент-Луисе она сказала, что ненавидит всех мужчин
В Новом Орлеане она сказала, что меня сейчас кто-то вздует
В Пенсаколе она ушла от меня, не сказав ни слова
В Дэйтон-Бич она сказала, что я свинья
В Майями по моему лицу ползали клопы, и я не мог уснуть
В Джексоне она сказала:
«Тут жарко и всё медленно.
Вот почему мы много ебемся, много дерёмся, 
много жрём и много пьём».
© Генри Роллинз

Банально, но людьми движет страх. 

Когда-то они каждый день ходили по церквям, чтобы их не казнили, обвинив в ереси, а после, спустившись по ступеням из Храма Господня обратно в свою жизнь, крали, убивали и насиловали, прикрываясь тем, что жертва иной веры.

Они не нарушают законы, чтобы не попасть в тюрьму, женятся, чтобы в старости тешить себя тем, что не одни они немощны, здороваются при встрече, чтобы избежать неодобрения, устанавливают запреты во имя собственного спокойствия. Все, что им нужно – знать, что они в порядке и закончат свою жизнь в Раю, полеживая на пушистом облачке, свесив ноги, в окружении хора архангелов, словно это награда за постоянно испытываемое чувство страха.

У ночного кошмара любого из них нет конечной точки. Он просто есть. Вне рая и ада. С ощущением полнейшей безнаказанности, азартом вечной игры в мертвых венах и жаждой бесконечного удовольствия. 

— Вы испытываете сожаление, когда съедаете за обедом кусок сыра? 

В кабинете убийственно тикали часы и пахло табачным дымом. Он сидел за дубовым столом, небрежно закинув ногу на ногу, и курил, оценивая обстановку неплохой квартирки. Распахнутое настежь окно под порывами ветра пеленали дорогие кофейные шторы, дым от его сигареты и сигары человека неспешно уплывал на улицу… а маятник предательски тикал.

— Иными словами, вы только что сказали, что мне следует быть осторожнее, поскольку чувство вины у вас отсутствует.

Человек напротив в окружении книг, брошюр, газет и с печатной машинкой под боком выглядел как первый научно подкованный морж. 
 
— Хронически отсутствует, — поправил он, опираясь на стол локтем и затягиваясь. — Оно атрофировано. Вы сами назвали меня идеальным психотипом серийного убийцы, неужели я вас удивил?

— Видите ли, — его тяжело было воспринимать серьезнее занудствующего ужина, но человек явно старался, — в природе не существует ничего чистого, в противном случае оно попросту прекращает существовать. Золото – это сплав с n-ым содержанием золота, достаточно его превысить – украшение развалится. Так же не бывает идеального чернозема под ногами, и так же никогда не достичь идеально чистой воды. 

Внешне человек казался спокойным, даже голос его не дрожал. Рядом перед ним стояла плоская баночка с кокаином. Он покачал носом начищенной до блеска туфли и вежливо слушал, с мазохизмом разглядывая синюю венку на крепкой жилистой шее. 

— Нет сангвиника, холерика, меланхолика или флегматика. Это разделение – научная чушь: с определенной частотностью одна из граней берет верх и проявляется во внешних действиях, что-то может доминировать, но состоять из этого полностью невозможно. С чувствами та же картина… 

Человек так и не стал смотреть ему в глаза для усиления эффекта. Хотя это было и не нужно. Он напрягся, чувствуя, что нездоровая атмосфера кабинета начинает все больше и больше срастаться с его сознанием, и поставил ноги рядом. После мысленно заставил человека посмотреть на себя – тот медленно и нехотя повернул голову, все же явно удовлетворенный тем фактом, что ему удалось получить повышенное внимание. На него взглянули расширенные глаза с тонким прозрачным ободком вокруг зрачка. 

— Идеальная любовь – не более, чем фантазия массового сознания. В действительности она не может быть полностью очищена от ненависти. Идеальная любовь бывает только в одном случае: когда есть наркоман и есть наркотик, — человек кивнул в сторону банки. 

— Этим вы хотите меня успокоить? — на губах привычная ухмылка, внутри привычная жажда.

— А вы успокаиваетесь? 

Тик-так.

Тик-так.

Ему достаточно было одного движения – и сигара потухнет, на белых волосах появятся красные разводы, жилет придет в полнейшую негодность, как и этот шарлатан, возомнивший себя мессией.

— Нисколько. Вы можете назвать мне хоть одну причину, почему я не могу убить вас прямо сейчас? Вы и ваше непомерное желание произвести впечатление жестоко меня подставили, господин профессор. 

Человек на другом конце стола улыбнулся одними усами.

 — Вы пришли ко мне, сели в это кресло, завели разговор. Все это говорит о том, что я вам нужен, — струсил пепел на какую-то статью, кончиком указал на маятник. — Вас раздражает ход часов – это первый звонок неврастении. Он только доказывает, что психически вы также несостоятельны, как и любой из нас. 

Он поднял бровь в недоверчивом жесте, потом снова прикурил, а человек вкрадчиво продолжил:

— И также замотивированы страхом. 

Обращение автора: 

Интересно, читают ли вообще на литнете фанфики? Ну что ж, проверим:)

Как бы изменилась история первородной семьи вампиров, если их больше не пятеро, а шестеро? Если в их жизни прибавиться еще один, тысяча первый, но от этого не менее страшный грех? Эта работа – фантазия автора на тему: "А что если Кол Майклсон был не только плохим братом, но еще и самым отвратительным дядюшкой, какого Элайджа Майклсон мог только вооброзить". Боже, спаси Элайджу от инфаркта. WARNING! Инцест!

Вампиры-панки

«1914, где-то между Мемфисом и Новым Орлеаном

Перед отъездом ты попросила меня рассказать о себе что-нибудь, чего ты не знаешь. Вероятно, тебе не доставало в жизни разочарований. Я ответил, что ненавижу Данте, поздний период Милле и все до единой лекции Фрейда. Ты ответила, что и так это знала. 

Я пишу это тебе в поезде из Теннеси, пристроив бумагу на коленях и искренне надеясь успеть вернуться к Сочельнику. Небо – темно-синее, белый пар на платформе и мокрые кирпичи, уклеенные цветными плакатами. На станции устроили пробный пуск какой-то радиоволны, и из того, что они называют «динамиком», неожиданно пролились вежливые аплодисменты, а вслед за ними – звуки фортепиано. Прямо сейчас, когда мы – ты в Новом Орлеане, а я вообще неизвестно где – варимся в отчаянии, в центре Сан-Франциско идет ночной концерт джазовой музыки. Где-то в большом, похожем на ракушку-жемчужницу зале сидят мужчины во фраках и женщины в драгоценностях, туда-сюда снуют официанты с подносами, полными напитков, – виски, вино, шампанское, скотч переливаются на свету, точно расплавленные драгоценные камни, весело потрескивает камин, пахнет елью и печеньем с гвоздикой. И никто среди всего этого сборища чопорных мумий в бриллиантах и напыщенных индюков с зачесанными лаком волосами, никто не знает ни о тебе, ни обо мне, ни обо всем нашем святом семействе…  

Мне было очень странно это осознавать. Впрочем, местный эксперимент быстро закончился, все звуки прекратились, а двое мужчин в моем купе даже не повернули голов. С карандашами в руках они сосредоточенно решают кроссворд в свежем номере «New York World».

— То, чего, быть может, не произойдет… — бормочет один.

— Возможное, — отвечает другой.

— Подходит! — радостно восклицает первый.

Думаю перекусить где-нибудь в районе Батон-Руж. 

Я наблюдаю за ними, слегка удивляясь их суетливому упорству. Хотя скорее не прав я. Никак не могу привыкнуть к таким газетам. Нет, на их передовицах по-прежнему мелькают однообразно-плохие новости и, да, их по-прежнему слишком много, и все же они мне в новинку. Современные газеты по мудрости своей предлагают читателям решать кроссворды, подобно тому как церковь по своей бесконечной предусмотрительности предписывала верующим перебирать четки – и как же меня это бесило! И то, и другое — превосходное лекарство, с помощью которого можно избавиться от навязчивых мыслей, тяжких дум и рефлексии – худшей из пыток.

Хочешь правды? 

Меня преследуют навязчивые мысли. 

Тебя они тоже преследуют, знаю. Из соседней комнаты я слышу, как часто ты ворочаешься в постели по ночам. Что именно мучает тебя? Вариантов бесконечно много. И все мы знаем, что отвлечение – лучшее, что мозг может противопоставить созданной им же самим пытке.

Ты так долго была моей навязчивой мыслью, что для меня уже нет лекарства. Кроссворд, бридж, канаста, теннис, любая игра, любой труд, требующий напряженного внимания – все это слишком мало и краткосрочно, когда в твоем распоряжении целая вечность и когда – за столько веков ты успел убедиться! – обязательно наступит ночь. Помнишь, как раньше по утрам я бесстыдно пялился на тебя за завтраком, пока ты ела и разговаривала с приглашенными Ником «гостями»? Мне уже было все равно, если бы кто-то заметил. Я просто привык смотреть на тебя, и все. Пусть ты и ненавидела меня, и это было правильно, потому что я никогда не мог стать тем, кем ты хотела, чтобы я стал. Я не такой. Никогда не был таким.

Я боялся таким стать, потому что это для меня испортило бы все. Я смотрел и тогда, когда ты вылетала из зала, словно спасаясь от стаи оборотней. Да, смотрел. Ты живая и настоящая, а я эмоциально сожран изнутри – и осчастливить меня могло только твое падение. Должен признаться: я тоже тебя ненавидел. За то, что просыпался ночью не оттого, что ты обнимаешь меня. За то, что, после того как я целовал тебя, не мог вспомнить, каково было целовать какую-либо другую женщину. За то, что я могу быть на другом конце света, один, до тебя – века два и несколько тысяч миль, я могу кричать, плеваться кровью и нести страдание, но понимать, что просто хочу вернуться к тебе. 

Я свихнулся, Трис. И будет очень досадно, если с тобой случится то же самое. И если я и расскажу тебе сегодня что-то о себе, то мое признание будет таким:

Я знаю, что это ты написала то письмо.

То, которое перед пожаром читал герцог Альба. 

Всегда знал. Просто не хотел тебе ответить. Низко, не правда ли? Но это все же я. Трус и эгоист, которого вполне устраивает ответ Альбы. Скажу более, до сих пор устраивает. Ты ведь помнишь, что он сказал? Знаю, что помнишь: я видел в то мгновение твои глаза. Тебе было страшно, а ты никогда не забываешь того, чего страшишься. Ты ждала чего-то совершенно другого, что тебя поддержат или успокоят, но у тебя жестоко выбили почву из-под ног. Я был рад твоей растерянности, и не только потому, что я эгоист, не только потому, что тебя наконец столкнули лицом к лицу с реальностью, в которой ты желаешь меня не меньше, а потому, что тайно мечтал видеть тебя раздавленной еще с того момента, когда ты превратила меня в чудовище. 

Что это? Самолюбие? Гордыня? Бесконечный эгоизм? Жажда мести? Ты знаешь, что все это во мне есть, но сейчас это не важно. Сейчас важно то, что я малодушно не хотел тебе ответить.

Потому что если бы я правда хотел ответить, то написал бы письмо: так было бы честно. И если бы я правда хотел ответить, я бы написал, что Альба не прав, что твой друг лукавит, что, если бы он правда любил тебя так самозабвенно, как утверждает, он бы уже давным-давно отправился на все четыре стороны, чтобы не мучать ни тебя, ни себя. Он бы не стал рычать от бешенства, насмехаться, выводить из себя, чтобы поцеловать, целовать, а потом вновь выводить из себя. Он бы просто ушел. Ты бы сидела, вся такая правильная, застегнутая на все крючки и пуговички, идеальная дочка идеального Элайджи – волосы убраны назад, мантилья закрывает плечи, живые цветы украшают затянутый лиф. Открыта только тоненькая белая шея, беззащитная, как у лебедя. Будто не ты каждый день вымазываешь ее в чужой крови. Ты бы осталась, он бы просто ушел. А я написал бы, что он идиот, и никогда бы в этом не раскаялся.