Аномия — Лантус

Аномия — Лантус

2021-й год. Центральная Городская Больница.

Воздух в длинном коридоре был густым и насыщенным — хлорка, дезсредства, а под ними сладковатый, тяжёлый шлейф болезни, пота и несвежего белья. Стены — тусклый салатовый, с облупившимися до бетона пятнами. Под ногами линолеум, протёртый до матовости в центре прохода.

Андрей Викторович Смирнов стоял, вглядываясь сквозь широкое стеклянное окно с решёткой. Напротив — «красная» зона. Яркий, холодный свет. Силуэты в белых противочумных костюмах мелькали между палат, как призраки. С этой стороны стекло слегка запотело.

Его собственный коридор жил приглушёнными звуками. Сдавленный кашель за дверью. Слабый стон. Гул вентиляции. На стене у поста медсестры висели самодельные объявления на А4: «Маски обязательны!», «Очередь на лекарства с 9:00 до 11:00».

Из служебки вышел человек. Мужчина лет тридцати пяти, в помятом халате поверх гражданки — тёмные джинсы, свитер. На лице хирургическая маска и щиток, сдвинутый на лоб. Лицо осунувшееся, с тёмными кругами и щетиной. Бейдж: «Врач-терапевт С. В. Колесников».

Не видя Смирнова, он с раздражением швырнул пустую картонку от ампул в переполненный бак. Пластик гулко зазвенел.

«Опять пусто…» — бросил он себе под нос хрипловатым голосом. Потом поднял взгляд. Заметил заведующего. Взгляд мгновенно стал натянуто-почтительным, с едва скрываемой нотой усталого вызова.

— А, Андрей Викторович. Вы здесь. Как раз хотел… к вам. По поводу Мироновой в 314-й.

Он сделал паузу, выдыхая усталость.

— У неё сахар скачет так, что аппарат свистит. Инсулин, который вчера выписали, не подходит — серия другая, аллергическая реакция началась. А старого нет. Со склада докладывают — не будет. Может, через ваш канал… или перераспределить?

Смирнов усмехнулся. В голосе зазвучала напускная, грубоватая панибратщина.

— Сергей? Да ты никак новенького из себя строишь, шутить вздумал? Этот инсулин — отдать тем, у кого «аллергии» нет. А с Мироновой я сам разберусь... Что мы, ацидоз не умеем лечить? Ладно, возвращайся к работе. В медсестринской девки обедать скоро будут, может и тебе бутерброд перепадет — как в тот раз, хе-хе.

Лицо Колесникова под маской исказила гримаса — брезгливость, усталость, бессильная ярость. Он резко снял щиток, проводя рукой по лицу. Осталась красная полоса на переносице.

— Андрей Викторович, у неё отёк Квинке начинался вчера. Её можно было потерять. А ацидоз — это не лечение, это отчаяние.

Голос сквозь ткань маски звучал глухо, сдавленно. Он опустил взгляд на потёртый линолеум, потянулся в карман халата за пачкой дешёвых сигарет. Вспомнил, где находится. С раздражением засунул обратно.

— В медсестринской… да. Бутерброды. — Он фыркнул беззвучно, сухим, безрадостным звуком. — Я понял. Пойду, посмотрю, кто там из «безаллергенных» сегодня в очереди на инсулином.

Сделал шаг, чтобы пройти мимо. Задержался на мгновение, глядя Смирнову прямо в глаза. Теперь в его взгляде не было почтительности — только холодное, выжженное равнодушие и тень чего-то, что могло бы быть презрением.

— Миронову, значит, вы сами. Хорошо. Доклады буду делать письменно. Чтобы… всё было по порядку.

Кивнул коротко, формально. Направился в сторону палат, плечи слегка ссутулились. Из-за двери в конце коридора донёсся новый приступ глухого, разрывающего кашля. Колесников даже не обернулся. Просто ускорил шаг.

Смирнов подошёл к посту.

— Вер, поставь в 314-ю капельницу с преднизолоном. Там одиночка лежит, у неё отёк, кажется.

За постом, заваленным бумагами и пустыми упаковками, сидела женщина лет пятидесяти — медицинская сестра Вера. Халат, стиранный много раз. Стерильная шапочка съехала набок. Лицо широкое, усталое, с глубокими складками у губ. Она заполняла журналы, рука двигалась автоматически.

На оклик подняла взгляд. В глазах — не удивление, а выгоревшая усталость. За ней — горькая ирония. Медленно отложила ручку.

— Преднизолон. В триста четырнадцатую.

Голос низкий, хрипловатый от многолетнего курения и редких разговоров. Не задавая вопросов, поднялась со скрипящего стула. Подошла к запертому шкафчику с лекарствами. Достала ключ из кармана. Открыла. Внутри — полупустые коробки, разложенные с бедной аккуратностью. Взяла ампулы, шприцы, положила на металлический поднос.

— А инсулин её — что, в обход пойдёт? — спросила она, не оборачиваясь. Голос ровный, без осуждения. Просто констатация. Она знала механику этого места. — Или вы своё, частное, привезёте? А то ведь не первый раз. Мне ещё старшей доклад держать.

Смирнов кивнул в сторону палаты.

— Наш инсулин ей отмени. Не подходит. Оставь на хранение — мало ли кого привезут. Ты пока иди физраствор прокалывай, а я зайду к Мироновой, осмотрю...

Вера медленно кивнула. Лицо — безразличная маска. Положила обратно в шкафчик коробку с инсулином. Щелчок замка прозвучал слишком громко в тишине.

— Как скажете. На хранении.

Ровный голос. Но в последних словах — едва уловимая интонация. То ли сарказм, то ли констатация абсурда. Когда заведующий повернулся к ней спиной, она быстро перекрестилась.

Взяла поднос. Направилась в процедурную. Её плотная фигура в помятом халате медленно удалялась, сливаясь с тенью.

Смирнов подошёл к двери палаты 314. На помятом листе А4 — фамилия «Миронова А. Л.», дата рождения — 1988 год.

Он открыл дверь.

Палата на двух человек. Узкая. Окно наполовину завешено старой, выцветшей тканью. Воздух спёртый — лекарства, сладковатый ацетон, несвежее тело. Под потолком гудела вентиляция, почти не справляясь.

На кровати у окна лежала женщина. Анна Миронова. На вид — больше её лет. Лицо осунувшееся, бледное, с синеватыми тенями под глазами. Тёмные волосы в небрежном хвосте слиплись у висков от пота. Больничная сорочка висела мешком на худощавой фигуре. Рука с катетером лежала поверх одеяла, тыльная сторона кисти — в синяках и следах от уколов.

Она смотрела в потолок. Дверь открылась — её взгляд медленно, с трудом перевёлся на вошедшего. В глазах не было страха. Только глубокая усталость и… настороженность. Знакомая настороженность.