Антарес 3. Иной мир.

Глава 1. Твоя вина.

«Есть два Великих Начала Вселенной: Инь и Ян. Они проявляются во всем, что есть в мире. Люди не исключение».

Никто никогда не готов к смерти. Люди живут, радуются, не задумываются о том, как хрупка жизнь, и как быстро она может оборваться. Кто-то говорил, люди рождаются, чтобы умереть. Жестокость этих слов вполне оправданна, если не думать, что еще можно испытать, пока твое сердце бьется. Любовь. Счастье. Семья. Потеря семьи, кажется самым страшным наказанием, после пожирающим изнутри, как холера. Одиноко? Пусто? Страшно! Осознание, что теперь необходимо двигаться дальше самому, опустошает, бьет под дых. Кажется, ни за что теперь не справиться с болью, рожденной в глубине души. Она так же, как и ребенок, растет, расширяется, познает чувствительные места, чтобы вывести из равновесия. Смерть — это конец для одних, и начало другой жизни для других.

Николь не знала, куда себя деть. Руки вспотели и как будто вовсе ей мешали стоять. Скрестить их невежливо, убрать за спину, как-то по-мужски. И о чем она только думает на похоронах, собственных родителей? А о чем нужно думать на похоронах? О шуме, что издает та машина, погружающая два деревянных гроба в глубокую яму? Или о том, как блестит отполированное гробовщиком дерево? Может, о том, что нужно будет произнести несколько слов, потому что ее сестра язык проглотила с того самого вечера?

Ники бросила на Марию уничтожающий взгляд, желая им сжечь хрупкую фигуру дотла. Та похудела и осунулась. Из-под черного, короткого платья, выглядывали две спички, обтянутые кожей, но не ноги. Сестра сжимала до белых костяшек свой новомодный клатч, купленный накануне в местном ТЦ. Плакала. Щеки совсем покраснели и покрылись лопнувшими капиллярами. Протирая носовым платком вспухший нос, она неотрывно глядела в могилу. Ненависть. Всепоглощающая, черная, импульсивная ненависть зажигалась в Ники при каждом взгляде на старшую сестру. Она причина всех бед, ссор родителей и их кончины. Безответственная, эгоистичная, ветреная особа, которую ничто не интересует в жизни, кроме своих друзей. И где же они все теперь, когда красота ее покрылась мокрой от дождя, кладбищенской землей? Помогали ли деньгами, связями, которыми так кичились?

- А теперь предоставляю слово их младшей дочери. Николь?

Священник что-то говорил, но слова доходили до нее эхом и менялись слогами. Кажется, этот посидевший мужчина, облеченный в черную рясу, что-то сказал. На нее обратились множества глаз и лиц, но ноги оказались ватными. Сделав первый шаг, девушка едва устояла на ногах, и почти пружиня, направилась к фотографии на стойке. Такая счастливая, еще молодая пара. Отец, как всегда, подгибает свои усы, а мама смотрит на него влюбленным взглядом. Оба широко и лучезарно улыбаются, совсем не зная, что впереди только тьма.

Ники обернулась к толпе друзей их родителей, коллег, дальних родственников. Все они выглядели, как одно серое пятно. Столько лиц, и ни одного знакомого. Под ребром снова запекло, и рана сжалась, напоминая о том, что она осталась жива.

- Я даже не знаю, что сказать, — сглотнула ком в горле девушка, оглядывая собравшихся. - Точнее, я могу рассказать тысячи веселых историй, но уверена вы и так их знаете. На работе они были одни, с детьми другими, но всегда лучшими. Никогда не наказывали нас, не ругали, предпочитая объяснять. Никогда не повышали тона. Они всегда проявляли любовь и сострадание, — всхлипнула Николь, едва держа настигающую ее панику. В груди сдавило то ли от болей, вызванной аварией, то ли от мысли, что их больше нет. - Мои родители, были самыми счастливыми. Находили любовь друг в друге и в нас, — на последнем слове, она сжала зубы, не в силах произнести слово, — сестра. - Светлые, энергичные, настоящие. Они навсегда останутся в наших сердцах.

Нагнувшись к земле, она зачерпнула горсть, замечая, как маленькие крупицы остаются под ногтями, и бросила вниз. Склеенные кусочки, ударились о поверхность и кивнув самой себе, девушка вернулась на место. Дальше все как во сне. Тонны земли сыплются на гроб; люди складывают цветы на свежую могилу; она едет в автобусе под гул народа, и ее до предела укачивает; рвет в туалете дешевого ресторана. Картина сменяется, и она полулежит на диване в холле, теперь уже их с Марией квартиры. Света нет, или его никто не включил, только настольная лампа перед Николь и одинокая свечка на кухне. Между комнатами нет двери или стены, родители хотели совмещенную квартиру, говоря, что так остается больше пространства. Сестра склонилась над бокалом вина, засыпая или беззвучно рыдая, постоянно вертя его ножку в пальцах. Лёгкий отблеск, отражающийся от огня, постоянно падал на колени Ники, и та уже начинала вскипать.

- Хватит пить, — процедила она, сжимая от ярости кулаки.

Мими отвлеклась от раздумий, приподнимая голову, отчего на глаза упал темно-коричневый локон, выбившийся из пучка. Невидящим взором, она уставилась сквозь сестру и хмыкнула.

- Сегодня можно.

- Ты пьешь с того самого дня, — взбесилась девушка, буквально подскочив на диване и оседая на колени. Впилась в ручку дивана, подавляя желание запульнуть что-то. - Думаешь, родители бы одобрили? Они и так закрывали глаза на твои вечные пьянки, возвращения домой под утро, тупых друзей.

- Что ты понимаешь в друзьях, — сжала стекло Мария. - У тебя их даже не было, потому что ты заучка, — очередь старшей сестры, рычать от злости.

- Лучше быть заучкой, чем такой пустоголовой алкашкой, как ты, — закричала Николь, почти что, свалившись с дивана.

Мими, ухватив бокал сильнее, сжала стекло, и тот незамедлительно треснул. Красное вино потекло по поверхности стола, а капли нарочито медленно падали на ковер. Девушка даже не шелохнулась и не вскрикнула, когда осколки вонзились в кожу. Младшая сестра ужаснулась немой сцене, округляя рот в букву о, но гнев продолжал отравлять организм.

- Иди к себе, — холодно и хрипло приказала Мими, смотря, как капельки крови стекают по пальцам к кисти.