Антифлирт

Пролог

— Садись, — говорит он, и его голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — бьёт по нервам, как будто он командует, но мягко. Он даже не смотрит на меня.

Я сажусь в кресло напротив, кожа скрипит подо мной, и я сжимаю ручки сумки, чтобы не выдать раздражение. Серьёзно, чувак? Ты даже не поздоровался? Он молчит, печатает что-то, и тишина давит. Секунда. Десять. Двадцать. Да что ты там пишешь, свою автобиографию?

— Простите, а мы начинаем? — не выдерживаю я, и мой голос звучит резче, чем хотелось бы.

Он поднимает глаза. Серые, холодные, как сталь, но с искрой, которая заставляет моё сердце споткнуться. Так, Диана, держи себя в руках. Его губы чуть изгибаются в лёгкой ухмылке, и я понимаю, что он заметил мою реакцию.

— Уже начали, — говорит он, и его голос — как дым, обволакивает, проникает под кожу. — Ты не умеешь ждать. Это первое.

— Ну извините, что не сижу, как статуя, — огрызаюсь я, скрещивая руки на груди. — У вас тут что, медитация перед допросом?

— Защитная реакция через сарказм, — он делает пометку на планшете, и я вижу, как его пальцы — длинные, сильные — двигаются по экрану. Почему я это замечаю? — Продолжим?

Я сжимаю кулаки под столом. Этот тип уже бесит. Но есть в нём что-то — в том, как он сидит, чуть откинувшись, в том, как его глаза скользят по мне, будто он видит меня насквозь. И это не просто взгляд коуча. Это взгляд мужчины, который знает, что делает. Чёрт, Ди, ты сюда за этим пришла?

— Имя, — говорит он, отложив планшет. Его голос — как лезвие, режет, но манит.

Серьёзно? У вас что, нет записи? Я вскидываю бровь, но отвечаю:

— Диана.

Он кивает, и его глаза задерживаются на мне чуть дольше, чем нужно.

— Диана, — повторяет он, и моё имя в его устах звучит как-то иначе — глубже, с хрипотцой, которая заставляет меня сглотнуть. — Зачем ты здесь, Диана? Чего тебе не хватает?

Я фыркаю, откидываясь на спинку кресла. Психоанализ за пять минут?

— Серьёзно? — говорю я, и мой голос — саркастичный, но с лёгкой дрожью, которую я надеюсь, он не заметил. — Я думала, вы хотя бы кофе предложите, прежде чем лезть мне в голову.

Он хмыкает — тихо, но эта ухмылка, почти невидимая, бьёт по нервам.

— Кофе — для тех, кто отвечает честно, — говорит он, и его глаза ловят мои, и я чувствую, как сердце спотыкается. Блин, что это было? — Так зачем ты здесь?

Я закатываю глаза, но внутри всё кипит. Он правда думает, что я начну изливать душу? Но его взгляд — холодный, но с этой чёртовой искрой — не отпускает. И его руки — лежат на столе, расслабленные, но я вижу, как вены проступают под кожей, и это почему-то отвлекает. Диана, ты ненормальная, прекрати пялиться.

— Может, я просто устала от дурацких свиданий, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Или от того, что все вокруг думают, будто знают, как мне жить.

Он кивает, но не пишет. Просто смотрит. И этот взгляд — как будто он уже знает все мои слабости, все мои стены, которые я выстраивала годами.

— Ты злишься, — говорит он, и его голос — спокойный, но с лёгким вызовом. — Но не на них. На себя. Почему?

Серьёзно, чувак? Я сжимаю губы, чтобы не ляпнуть что-то резкое. Но он прав, и это бесит ещё больше.

— Вы всегда так начинаете? — огрызаюсь я. — Сразу в душу лезете? Может, я просто хочу быть увереннее. Или это слишком скучно для вашего гениального анализа?

Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую запах его одеколона — сандал, кожа, что-то ещё, что заставляет мои лёгкие сжаться.

— Я вижу, как ты напрягаешься, Диана, — говорит он, и его голос — низкий, почти шепот — пробирает до костей. — Расслабься. Или будет хуже.

1

Кафе на углу пахнет свежесваренным кофе и сливочным маслом от круассанов, которые лежат на стойке, как маленькие золотистые трофеи. Шум кофемашины шипит, заглушая болтовню за соседними столиками — кто-то хвастается фотками из отпуска, кто-то ворчит про ссору с боссом. Я сижу у окна, холод стекла пробирает через рукав свитера, и откусываю круассан, чувствуя, как масло липнет к пальцам. Савельева, ты могла бы взять салфетку, но нет, ты же бунтарка. Я облизываю пальцы, игнорируя взгляд Карины, которая сидит напротив, сжимая свой латте, как будто это её якорь в этом мире.

— Ты у него десять минут не высидишь, — говорит она, делая глоток, будто запивает моё будущее поражение. Её глаза — карие, с лёгкой насмешкой — ловят мои, и я знаю, что она меня подначивает. Опять.

— Серьёзно? — я прищуриваюсь, откидываясь на спинку стула. Скрип дерева подо мной звучит как протест. — С чего вдруг я должна падать в обморок от какого-то коуча? Это что, он там гипнозом занимается?

Карина хмыкает, ставя кружку на стол. Её ногти — идеальный красный маникюр — постукивают по керамике.

— Не гипноз, Ди. Но, он тебя разберёт, как пазл, — говорит она, и её голос — спокойный, но с лёгкой язвительностью. — Ты дерзишь — он копает глубже. Ты молчишь — он всё равно вытянет, что ты прячешь.

Карина кивает сама себе, как будто она — живая методичка по этому коучу.

— Ты же из тех, кто, если сняли один слой, быстренько накладывает другой. А он — снимает до кости.

— Ой, да ладно, — я закатываю глаза, но внутри что-то царапает. Чёрт, Карина, ты всегда знаешь, куда ткнуть. — Ты сейчас как твой психоаналитик, который за пять тысяч в час рассказывает, что я сама виновата в своей жизни.

Она смеётся — коротко, но искренне, и этот звук смешивается с шипением кофемашины за стойкой.

— Я была на его лекции, — говорит она, и её тон становится серьёзнее. — Половина зала через десять минут перестала улыбаться. Он не просто коуч, Ди. Он как рентген — видит все твои трещины. И поверь, он найдёт твои.

Я фыркаю, откусывая ещё кусок круассана. Масло капает на стол, и я нарочно не беру салфетку — пусть Карина бесится. Трещины? Серьёзно? У меня всё под контролем. Но её слова цепляют. Я думаю о своих дурацких свиданиях — парни, которые либо скучные, как обои в офисе, либо исчезают после первой ночи. И о том, как я улыбаюсь, шучу, флиртую, чтобы никто не заметил, как мне иногда тошно от самой себя. Савельева, ты что, реально боишься, что этот коуч тебя раскусит?

— Ты меня с кем-то перепутала, — говорю я, облокачиваясь на стол. — Я не из тех, кто ломается от пары вопросов. Я ему устрою мастер-класс по несгибаемости.

Карина вскидывает бровь, и её улыбка становится хищной.

— Ага, как же. Ты флиртуешь даже с баристой, когда просишь «потеплее молоко, пожалуйста». Это не вежливость, Ди. Это твоя маска. И Тимур её снимет.

Я сжимаю губы, чтобы не огрызнуться. Маска? Да пошла ты.

Но она права, и это бесит. Флирт — это мой щит. Я улыбаюсь, подмигиваю, касаюсь локтя официанта, чтобы он принёс счёт быстрее. Это работает. Это делает меня живой, заметной, нужной. Без этого я — просто Диана, которая боится, что её не выберут. Чёрт, Карина, почему ты всегда лезешь туда, где больно?

— Слушай, — говорю я, наклоняясь ближе, и мой голос звучит резче, чем хотелось бы. — Если я такая слабая, как ты расписываешь, зачем мне вообще туда идти? Может, я просто останусь дома и буду дальше флиртовать с доставщиками пиццы?

— Потому что ты застряла, Ди, — говорит она, и её голос становится тише, почти мягким. — Ты бегаешь за вниманием, чтобы не видеть, что тебе самой себя не хватает. И этот Тимур тебе это покажет. Если не сбежишь.

Сбежишь? Я сжимаю кружку, и кофе обжигает пальцы. Савельева, ты не сбежишь. Но внутри всё кипит — злость на Карину, которая лезет мне в душу, и страх, что она права. Что, если эта лекция меня разденет до костей? Что, если я увижу себя — без улыбок, без флирта, без всей этой мишуры — и мне не понравится, кто там внутри?

— Хорошо, — выдыхаю я. — Допустим, я иду. Что я получу? Просветление? Или он вручит мне сертификат «ты больше не шлю… флиртующая женщина»?

Карина смеётся, отпивая латте.

— Ты получишь шанс увидеть себя без всей этой мишуры, — говорит она, и её голос становится мягче, но всё ещё с поддевкой. — Ну и… я хочу посмотреть, как ты пытаешься его переиграть.

Я хмыкаю, но внутри всё сжимается. Переиграть? А если он меня разденет до костей? Я отгоняю эту мысль, но она цепляется, как репей.

— Спорим? — Карина наклоняется ближе, её глаза блестят. — Ты не высидишь полчаса. Либо уйдёшь, хлопнув дверью, либо начнёшь орать. Третьего не дано.

Я смотрю на неё, и в груди вспыхивает спортивная злость. Савельева, ты не проиграешь.

— Держись за свой латте, мэм, — говорю я, вскидывая подбородок. — Я не только высижу, но и вопросы позадаю такие, что у твоего коуча глаз дёрнется.

— Если выдержишь, — Карина поднимает палец, — я покупаю тебе то синее платье, которое ты неделю держала в корзине. То, в котором ты «богиня».

Я застываю. Синее платье — это не просто шмотка за тыщу евро. Это я — уверенная, красивая, та, которую никто не сломает. Я вижу себя в нём: шёлк облегает бёдра, вырез подчёркивает ключицы, и я иду, как королева, а не как девочка, которая боится, что её не заметят.

— А если проиграю? — спрашиваю я, и мой голос звучит осторожнее, чем хотелось бы.

— Месяц без флирта, — хладнокровно отвечает Карина. — Ни намёков, ни улыбок баристам, ни «случайных» касаний доставщикам посылок. Ничего.

Месяц без флирта? Это, как если бы мне запретили дышать. Флирт — это я. Это то, как я заставляю мир крутиться вокруг меня. Без него я — просто Диана, которая боится остаться одна.

2

Моя квартира — мой маленький кокон, где всё под контролем, кроме пятна от кофе на светлой стене, которое я так и не оттёрла. Серый диван, заваленный подушками, пахнет стиральным порошком и чуть-чуть вчерашним вином, которое я пила, листая ленту. На полке — книги по SMM, пара ванильных свечей и кактус Фридрих, который, зараза, пережил все мои отношения. Я стою у зеркала в коридоре, теребя волосы. То ли рок-звезда из нулевых, то ли тётя с автовокзала. Сердце колотится, как будто я иду не на лекцию, а на допрос. Савельева, ты реально боишься какого-то коуча?

Телефон на столе вибрирует, и экран загорается — Карина звонит по видео в мессенджере. Я глубоко вдыхаю, поправляю серый гольф и ставлю телефон на подставку перед зеркалом, чтобы она видела мой наряд: чёрные джинсы, минималистичные серёжки, волосы, которые я полчаса укладывала, чтобы выглядеть «естественно». Ну, держись, Карина, сейчас будет модный приговор.

— Готова, звезда? — голос Карины звучит с её фирменной командирской иронией, и на экране появляется её лицо: идеальный макияж, карие глаза с насмешливым блеском. Она сидит где-то в кафе, за спиной мелькает стойка с пирожными.

— Ага, — бурчу я, поворачиваясь боком, чтобы она оценила. — Серый гольф, чёрные джинсы, волосы — почти Бритни Спирс, но без нервного срыва. Пойдёт?

Карина прищуривается, наклоняя голову, как эксперт на шоу про моду.

— Богиня, — говорит она, но её тон — как будто она вот-вот добавит «но». — Только убери эту тень под глазами. Ты идёшь на лекцию или на кастинг зомби?

— Спасибо, мать Тереза, — огрызаюсь я, хватая телефон и приближая его к лицу. — Это не тени, это мой внутренний рок-н-ролл. Утешила, прям слеза пошла.

— Серьёзно, Ди, — она отпивает кофе, и я слышу, как ложка звякает о кружку. — Не пытайся его переспорить с ходу. Сядь. Слушай. Не свети своей короной ярче, чем надо.

— Это ты сейчас говоришь или твой HR-дьявол? — я возвращаю телефон на подставку и поправляю волосы. Чёрт, она права, тени под глазами реально есть. Я хватаю консилер, но внутри всё сжимается. Он меня разберёт? Да ну, бред.

— Я, — Карина вскидывает бровь, и её улыбка становится хищной. — Которая не хочет собирать тебя по кускам после того, как Громов тебя разложит по полочкам.

Я замираю с консилером в руке. Разложит? Я представляю, как этот Тимур, которого я даже не видела, смотрит на меня и говорит: «Ты — фальшь, Диана». Мой флирт, мои улыбки, мои шуточки — всё, что делает меня мной, — он просто возьмёт и назовёт это маской. Нет, Савельева, ты ему покажешь. Но страх цепляется, как репей, и я чувствую, как горло сжимается.

— Знаешь, — признаюсь я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы, — я… боюсь.

Карина молчит, глядя на меня через экран. Её лицо смягчается, и это бесит, потому что я не хочу её жалости.

— Бояться — нормально, — говорит она наконец, и её голос — как тёплый плед, несмотря на язвительность. — Но ты всё равно идёшь. И это делает тебя круче, чем ты думаешь.

— Я хочу синее платье, — бурчу я, чтобы скрыть, как её слова меня цепляют.

— И пусть первый ряд страдает с тобой, — Карина хмыкает, и я слышу, как она откусывает что-то хрустящее — наверное, круассан. — Но, Ди, серьёзно. Не флиртуй с ним, как с баристой.

— Ой, да я флиртую только с теми, кто приносит мне кофе, — поддеваю я, нанося консилер. — А твой Громов что, кофе варит?

— Нет, — она смеётся, и её смех звенит, как колокольчик. — Он варит мозги. И, судя по твоему вопросу про флирт, ты уже в его котле.

— Ха! — я вскидываю подбородок, глядя в зеркало. — Это он ещё в моём котле не варился. Я ему устрою мастер-класс по несгибаемости.

— Ага, — Карина закатывает глаза. — Поэтому ты вчера полчаса болтала с курьером, пока он тебе суши отдавал. «Ой, какие роллы, а расскажите, как их готовят?»

— Это был деловой разговор! — возмущаюсь я, но уголки губ предательски дёргаются. — Я уточняла, почему роллы холодные!

— Угу, — она ухмыляется, отпивая кофе. — И при этом теребила волосы и улыбалась, как будто он тебе бриллиант принёс.

Я открываю рот, чтобы огрызнуться, но вместо этого смеюсь. Чёрт, она меня знает.

— Ладно, — говорю я, хватая сумку. — Я пошла. Жди отчёта, как я разнесла твоего коуча.

— Жду, — Карина подмигивает. — И, Ди, если будет жёстко — выйди. Ты не обязана никому ничего доказывать.

Я киваю, но горло сжимается. Почему ты всегда знаешь, что сказать, зараза?

Телефон моргает сообщением — не от Карины, а от Марка: «Напоминаем: лекция в 19:00, вход с 18:30. Вопросы — в начале и в конце».

Я отвечаю сухо: «Буду».

В ответ — смайлик ладони вверх.

Идиот. Это ты, Марк, или твой босс такой весёлый?

Ещё одно сообщение — от Ильи, моего брата. Я закатываю глаза. Мелкий паразит.

Пельмень младший: «Ди, 1200 на клаву. Старая умерла геройской смертью в баттле».

Я закатываю глаза. Илья, ты конечно, мастер вымогательства.

Я: «Тебе клаву или мозги поменять, гений стриминга?»

Пельмень младший: «Мозги дорого, начнём с клавы. Ну Ди, не будь жадиной, я же твой любимый брат».

Я: «Ты у меня вообще единственный, балда. Ладно, вечером разберёмся».

Кидаю телефон в сумку, проверяю билет в приложении — просто чтобы занять руки. Щёлк замка, дверь закрывается за спиной, и меня накрывает странное чувство: будто я выхожу из квартиры одной, а вернусь уже другой.

В такси пахнет кожей сидений и дешёвым освежителем с запахом «океан». Водитель молчит, только радио тихо бормочет про пробки. Я открываю рабочий чат в телеграме — клиент опять спамит правками для поста, который я сдавала ещё в среду.

Я: «Ребят, давайте финальную версию текста утвердим, а то я уже трижды переписывала про эти ваши кроссовки».
Клиент: «Диана, добавь больше драйва! И эмодзи! Но не переборщи».
Я: «Драйва? Это кроссовки, а не болид Формулы-1. Ок, вечером пришлю».

3

Мне нужно выговориться. Прямо сейчас. Карина живёт в получасе езды, и я вызываю такси, пока в голове бьётся: что он вообще о себе возомнил? Этот Тимур Громов со своими «Вы боитесь быть настоящей» — как будто он меня знает лучше, чем я сама. Савельева, ты не сдашься какому-то коучу с пафосной визиткой. Но его слова, как заноза, сидят в мозгу, и я не могу их вытряхнуть. Почему я бегаю за недоступными? Почему открытость — это скучно? Я сжимаю телефон, где лежит его визитка в заметках, и чувствую, как пальцы дрожат. Нет, Ди, ты его переиграешь. Ты не фальшь.

Такси пахнет кожей сидений, дешёвым освежителем с запахом «лимонный бриз» и лёгкой сыростью от дождя, который только что прошёл. Водитель молчит, только радио тихо бормочет какую-то попсу, и фары встречных машин мелькают в окне, как маяки. Я пялюсь на мокрый асфальт, но вместо огней города вижу его слова: «Вы боитесь, что, если человек увидит вас настоящую, он потеряет интерес». Чушь. Полная чушь. Но в груди жжёт, как будто он поджёг что-то внутри. Я вспоминаю Максима — как я ждала сообщения, как будто это был квест. И Андрея — его цветы, романтику, и как мне стало душно, как в клетке. Они были разными. Это не схема. Или схема? Я трясу головой, пытаясь прогнать мысли, но они липнут, как мокрые листья к ботинкам.

Такси тормозит у дома Карины. Её район — как из инстаграма богатых: подъезды пахнут кофе из соседней обжарки и буржуйскими свечами с сандалом. Лифт гудит, как старый холодильник, и я поднимаюсь на четвёртый этаж, сжимая ремешок сумки. Сердце колотится, как будто я иду не к подруге, а на ринг. У двери табличка: «Осторожно, злая HR». Я звоню, и звук звонка отдаётся эхом в пустом коридоре.

— Входи! — кричит Карина изнутри.

Её квартира встречает запахом тайской еды — кунжут, лайм, что-то острое — и звуками дзенского плейлиста с флейтами, от которого хочется либо расслабиться, либо разбить колонки.

Карина сидит на полу в позе лотоса, перед ней ноутбук и коробки с падтаем. На ней спортивный топ и легинсы, как будто она только что из йоги, но я знаю — это её «домашний шик». Белоснежный диван блестит, что ощущения будто его полируют каждый день, а полки с книгами выстроены по цвету, как в пинтересте. Ванильные свечи горят на подоконнике, и свет от них дрожит на кирпичной стене.

— Ты серьёзно медитируешь с тайской жратвой? — спрашиваю я, швыряя сумку на диван и чувствуя, как она мягко пружинит под рукой. — Это что, теперь официально просветление через падтай?

— Это называется «осознанное поглощение углеводов», — Карина не открывает глаз, но её губы кривятся в ухмылке. — Рассказывай, как прошло. И не смей пачкать мой диван.

— Отлично. Платье моё, — говорю я, падая на подушки рядом с ней. Они мягкие, пахнут лавандой, но я всё равно сижу на краю, как на иголках. Хватаю палочки, втыкаю их в коробку с падтаем. Рис тёплый, липкий, с привкусом кокоса.

Карина открывает один глаз, как кот из мема, и окидывает меня взглядом.

— Ди, у тебя лицо, как будто тебя через мясорубку пропустили, — говорит она, и её голос — смесь язвительности и любопытства. — Что твой айсберг в рубашке с тобой сделал?

Я ковыряю падтай, пытаясь выглядеть равнодушной, но внутри всё кипит. Айсберг. Точно подмечено.

— Ничего особенного, — бурчу я, жуя. — Провёл свою лекцию. Я задала вопрос, он ответил. Всё по-цивилизованному.

— Ага, — Карина прищуривается, как будто видит меня насквозь. — И поэтому ты жрёшь мой падтай, как будто не ела неделю? Давай, Савельева, колись.

— Я голодная, — огрызаюсь я.

— Ты на взводе, — Карина закрывает ноутбук, поворачивается ко мне. Её глаза — как сканер, видят всё. — Давай по порядку. Что за вопрос ты задала?

Я жую, думаю, как сформулировать так, чтобы не звучало как полный провал.

— Ну... он говорил про зависимость от недоступности. А я сказала, что может, дело просто в том, что закрытые люди кажутся глубже.

— И?

Я вздыхаю, откладываю палочки. Их деревянная текстура липнет к пальцам, и я вытираю руки о салфетку, которая пахнет бумагой и немного кунжутом.

— Он меня разобрал, — признаюсь я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — Публично. При всех.

— Как именно? — Карина закрывает ноутбук с тихим щелчком и поворачивается ко мне. Её тёмные глаза — как сканер, и я знаю, что от неё не утаишь.

— Спросил, сколько «глубоких и таинственных» оказались просто эмоционально незрелыми. Потом сказал, что я боюсь показать себя настоящую, поэтому выбираю недоступных.

Карина молчит. Слишком долго. Флейты в плейлисте тянут свою мелодию, и я слышу, как за окном шумят машины.

— Что? — раздражённо спрашиваю. — Скажи уже, что думаешь.

— А что я должна думать? — она говорит тихо, но с лёгкой насмешкой, как будто я сама знаю ответ. — Ты считаешь, он неправ?

— Конечно неправ! — я взрываюсь, вскакиваю с подушек. — Какой ещё страх показать себя? Я вся на ладони! У меня блог, где я каждую неделю выворачиваю душу! Люди пишут: «Ди, ты такая настоящая!»

— Блог — это тоже маска, Диан, — Карина смотрит на меня, и её голос теряет привычный подкол, становится серьёзным. — Ты сама решаешь, какую «настоящую Ди» показать. Дерзкую? Уязвимую? Смешную? Ты редактируешь посты, подбираешь фильтры, режешь неудачные сторис.

Я застываю, сжимая салфетку так, что она трещит. Маска? В груди жжёт, как будто кто-то плеснул кипятка. Я хочу крикнуть, что она не права, но слова застревают, как рис в горле.

— Что? Это другое, — огрызаюсь я, но голос дрожит, выдаёт меня.

— Это то же самое, — Карина наклоняется ближе, и свет свечи отражается в её глазах. — В блоге ты режиссёр. А в отношениях нет кнопки «удалить». Нет шанса переписать сцену, если облажалась.

Я чувствую, как внутри всё сжимается — злость, страх, что-то ещё, чему нет названия. Савельева, ты не фальшь. Ты не фальшь. Но её слова, как эхо слов Тимура, бьют в одну точку. Я вспоминаю Андрея — его стихи, цветы каждую неделю, и как я сбежала, потому что мне было душно. Максима — его молчание, надменную ухмылку, и как я сходила с ума. И Дениса с работы — женатого, который «вот-вот разведётся», а я ждала, как дура, полгода.

4

Утро встречает меня ощущением, будто я всю ночь дралась с подушкой в клетке UFC. Голова гудит, во рту привкус вчерашнего кофе, а в груди — тревога размером с Останкинскую башню. Я валяюсь в кровати, пялюсь в потолок, где паутина в углу напоминает, что уборка — не мой конёк. Телефон показывает 9:37. До консультации с этим айсбергом в рубашке ещё куча времени.

Можно передумать, сказаться больной, сбежать в Питер, сменить имя. Господи, Ди, соберись. Это просто разговор. Но что-то подсказывает, что с Тимуром «просто разговоров» не бывает. Его слова с лекции — «Вы боитесь, что если человек увидит вас настоящую — без игр, без загадок — то потеряет интерес» — вгрызлись в мозг, как назойливый трек.

Чушь собачья. Я не боюсь. Или боюсь? Я просто люблю держать всё под контролем. Или не совсем?

Телефон вибрирует. Пельмень младший: «Ди, ну как там с клавой? Турнир сегодня, очень надо!»

Вздыхаю, перевожу ему 1200 рублей.

Пишу: «На, геймер, балуйся. Проиграешь — больше не проси.»

Пельмень младший: «Ты богиня! А что так рано встала?»

Я: «Не встала. Не спала. Сегодня иду на встречу с дьяволом.»

Пельмень младший: «Ого, сестрёнка, дай жару! Если что, я за тебя мстить пойду.»

Если бы он знал, что этот дьявол скорее меня размажет… Я отбрасываю телефон на одеяло, и оно шуршит, как осенние листья. Встаю, плетусь в душ.

Горячая вода должна смыть панику, но вместо этого лезут воспоминания. Андрей, второй месяц. Он смотрит на меня, как на восьмое чудо света: «Ты такая классная, Ди. Я влюбился.» И вместо радости — страх, как будто он заглянул туда, где я сама не копаюсь. Или Максим — его холодные «ок», его «давай потом», а я сижу, как дура, и сочиняю остроумные ответы, чтобы он хоть раз написал первым. Перестань, Диана. Не думай.

Выхожу из душа, смотрю в зеркало. Без макияжа я — лет двадцать, не больше. Усталые глаза, мокрые волосы, бледная кожа. Честно. Слишком честно.

А что, если прийти такой? Без фильтров, без игр?

Секунда — и я отгоняю эту мысль. Нет уж, не дам ему повода сказать, что я «притворяюсь уязвимой».

День проходит в режиме зомби. Письма по работе — отвечаю механически, слова про «драйвовые кроссовки» лезут в горло, как переваренный рис. Созвон с клиентом — половина мозга думает о том, как не облажаться перед Громовым. К четырём часам готова. Джинсы, белая футболка, чёрный жакет — как договорились с Кариной. Лёгкий макияж, нейтральная помада. Выгляжу как «умная девочка, которая не пытается впечатлить».

Блин, я и не пытаюсь!

Хватаю сумку, проверяю адрес от Марка. БЦ на Патриарших — стеклянный монстр, где каждый метр кричит: «Ты не из нашего мира.»

Пишу Карине: «Иду к айсбергу. Если пропаду — завещаю тебе Фридриха.»

Карина: «Дыши. Ты не на войну».
Я: «Он айсберг. Я титаник».
Карина: «Ну, по крайней мере, эффектно утонешь».
Выхожу из дома и чувствую, как ноги подкашиваются. Господи, какая же я дура. Зачем согласилась?

Но уже поздно. Такси ждёт у подъезда.
***

Я опаздываю. Конечно, опаздываю. Пробка, таксист, решивший объехать весь город, и эти чёртовы каблуки, которые цепляются за каждую трещину в асфальте. Сумка бьётся о бедро, волосы растрепались, как будто я бежала через ураган, и в груди колотится смесь раздражения и дурацкого волнения. Савельева, ты же не идиотка, могла выйти раньше. Но нет, я врываюсь через стеклянные двери бизнес-центра, и мраморный пол блестит, как лёд, готовый меня подставить. Запах кофе и дезинфектора в холле душит, а в голове крутится голос Карины: «Диана, тебе нужен коуч, ты застряла.» И я, как дура, согласилась доказать, что мне никто не нужен. Чёрт, Диана, ты реально идёшь к какому-то психологу, чтобы он копался в твоей голове? Сердце колотится, как барабан, и я смахиваю пот с виска, пока охранник в костюме смотрит на меня, как на подозрительный багаж.

— К Громову, консультация, — бросаю я, стараясь звучать уверенно, и он кивает, будто я прошла фейсконтроль. Лифт мчит на двенадцатый этаж так быстро, что уши закладывает, а в животе — рой летучих мышей, готовых устроить вечеринку. Коридор длинный, с табличками вроде «Консалтинговая группа "Чёткость"». Пафоснее некуда. Приёмная — белая, серая, стерильная, как операционная. За стойкой — девушка в блейзере, с улыбкой, как у NPC в игре.

— Добрый день, — говорю я, стараясь звучать уверенно, но голос дрожит, как струна. — У меня консультация на пять. Диана.

— Одну минуту, — она набирает номер. — Марк, ваша клиентка здесь… Да, провожу.

Она встаёт, кивает:

— Проходите.

Идём по коридору. Мои кроссы скрипят по паркету, и я чувствую себя, как слон в посудной лавке. Хочется снять их и бежать босиком. Она стучит в дверь с табличкой «Переговорная 3».

— Войдите, — раздаётся знакомый голос.

Вот и всё. Назад дороги нет. Горло сжимается, как будто я проглотила комок.

Дверь открывается. Марк встаёт из-за стола — тот же парень с лекции. На нём тёмно-синий свитер, джинсы, лёгкая щетина. Улыбка тёплая, как будто мы старые знакомые.

— Диана, привет! — он пожимает мне руку, и его ладонь тёплая, чуть шершавая. —Выглядишь, как будто марафон пробежала. Кофе, чай?

— Водки, — вырывается у меня, и я тут же жалею.
Марк улыбается:
— У нас только без льда.

Он наливает стакан воды из кулера, подаёт. Стекло холодит пальцы, и я делаю глоток, чтобы успокоить нервы.

— Волнуешься? — спрашивает, и в его голосе искренний интерес.

— Чутка, — признаюсь я, сжимая стакан так, что пальцы дрожат. — Твой босс — как рентген. Ещё не вошла, а уже чувствую себя разобранной.

— Это нормально. Все волнуются перед первой встречей с Тимуром. Он может показаться резковатым, но он реально помогает. Давай, дыши. Ты справишься.

Резковатым. Это как назвать цунами лёгкой волной.

5

Карина открывает дверь, не давая мне коснуться звонка. Стоит в пижаме с единорогами — мой подарок на прошлый день рождения — и смотрит с видом мамаши, которая знает, что её дочка вляпалась по уши.
— Входи, жертва айсберга, — ухмыляется она, отступая. — Чай? Кофе? Валерьянка внутривенно?

— Водки, — бурчу я, швыряя сумку на её бархатный диван, мягкий, как облако. — Литр. Нет, два.

— Вместо водки — вино, — Карина шлёпает босиком на кухню, и деревянный пол поскрипывает под её шагами. Я плетусь следом, вдыхая запах ванили от свечи на столе.

Её кухня — как из параллельной вселенной: столешница из тёмного дерева, медные ручки ящиков блестят под мягким светом лампы, свисающей с потолка, как луна. На подоконнике — горшок с базиликом, пахнущий так, будто его только что сорвали. У меня дома Фридрих-фикус еле дышит, а тут — джунгли из инстаграма.

— Рассказывай, — Карина достаёт бутылку, наливает два бокала. Вино пахнет ягодами и чем-то терпким, бокал холодит пальцы, как лёд. — Как прошёл бой с доктором Хаусом?

— Хуже, — я делаю большой глоток, и вино обжигает горло, как пощёчина. — Он не врач. Он... чёрт, Кар, он как рентген, только с харизмой.

— Ого, — она садится напротив, поджимая ноги. Её глаза блестят, как у кота перед прыжком. — То есть он тебя реально раскусил?

— Раскусил? — я чуть не давлюсь. — Он меня по винтикам разложил за час! Сказал, что я атакую, когда боюсь. Что прячусь за сарказмом. Что боюсь близости!

— И что ты ответила? — Карина наклоняется ближе, крутя бокал.

— Что он псих, — огрызаюсь я. — Что лезет слишком глубоко. Что играет в менталиста.

— А он?

— А он сказал мне сесть. И я села! — я почти кричу, и бокал дрожит в руке, холодя ладонь. — Как дрессированная болонка, Кар! Представляешь?

Карина молчит, её лицо — сплошное «я же тебе говорила».

— Что? — раздражённо бросаю я. — Ну скажи уже!

— Ди, — она ставит бокал на стол с лёгким стуком, — ты понимаешь, что прибежала ко мне в одиннадцать вечера, чтобы рассказать, как тебя взломал мужик, которого видела второй раз?

— Ну и что? — я скрещиваю руки, чувствуя, как щёки горят. — Ты моя подруга. Кому ещё жаловаться?

— Дело не в том, кому, — её голос мягче, но с подколкой. — Дело в том, зачем. Обычно ты забываешь тех, кто тебе не зашёл. А тут...

— А тут что? — огрызаюсь я, но сердце колотится, как после спринта.

— А тут ты не можешь перестать о нём думать, — Карина ухмыляется. — И это бесит тебя больше, чем всё, что он сказал.

Чёрт. Она права. Я весь путь от его офиса до дома прокручивала его слова. Как он сказал «сядь» — низко, с хрипотцой, от которой мурашки побежали по спине. Как его глаза — серые, как сталь, — ловили мои, будто я голая перед ним сидела. Как его голос смягчился, когда он спросил про страхи, и я чуть не раскололась. Блин, Ди, ты правда влипла.

— Это не значит, что он мне нравится, — бурчу я, глядя в бокал. Вино переливается, как кровь. — Просто... он раздражает.

— Ага, — Карина хихикает. — Раздражает. Поэтому ты вся взъерошенная, как после тока.

— Я не взъерошенная! — вскидываюсь я.

— Ди, у тебя помада размазана, волосы торчат, и ты будто с ветром дралась, — она кивает на зеркало в углу.

Я хватаюсь за сумку, достаю зеркало. Блин. Выгляжу, как после урагана: тушь чуть размазалась, волосы — как гнездо.

— Это от ветра, — слабо оправдываюсь я.

— Конечно, — Карина ухмыляется. — От ветра перемен.

— Очень смешно, — я делаю ещё глоток, и вино горчит на языке. — Кар, он реально странный. Всё по линейке, без эмоций. Но при этом видит насквозь.

— Может, поэтому он так цепляет? — она пожимает плечами. — Холодный, но видит тебя настоящую.

Настоящую? Я вспоминаю, как он смотрел, когда я писала про уязвимости. Будто не просто читал, а видел меня — без подколов, без брони. И от этого внутри всё сжималось, как от его голоса — низкого, с хрипотцой, который пробирал до костей. Чёрт, Ди, держи себя в руках.

— Будто он открыл дверь, а я не знаю, хочу ли туда заходить, — шепчу я, крутя бокал.

— Но ты же пошла к нему, — Карина смотрит серьёзно. — Значит, где-то внутри ты хочешь.

— Или я просто дура, — хмыкаю я. — Он же меня разнёс.

Карина смеётся, откидывается на спинку дивана.
— Ди, ты не в суде, — говорит она. — Он не судья, а ты не преступница. Он показал тебе зеркало. А дальше — твоё решение.

— Решение? — я закатываю глаза. — Легко сказать. А если он снова меня по полочкам разложит? Я же с ума сойду!

— Или станешь сильнее, — она наклоняется ближе, и её глаза блестят. — Диан, ты всегда была бойцом. Этот айсберг — просто новый ринг. И ты уже в игре.

Я молчу, глядя в бокал. Вино переливается, как кровь. Она права. Я уже по уши в этой игре. Но что меня пугает? Проиграть? Или то, что он увидит меня без маски?

— Знаешь, — Карина отпивает вино, — тебе надо продолжать с ним работать. Он явно знает, что делает.

— Продолжать? — я чуть не давлюсь. — Кар, он меня насквозь видит!

— Вот поэтому и надо, — она хватает телефон, начинает гуглить. — Смотри, у него есть индивидуальные консультации и групповые курсы. Индивидуалки — пятьдесят тысяч за десять сессий. Групповые — тридцать тысяч за восемь недель.

— Тридцать тысяч?! — я чуть не роняю бокал. — За что? За его холодные взгляды и психоанализ? А пятьдесят — это вообще грабёж!

— Это инвестиция, Ди, — Карина смотрит серьёзно. — Ты же хочешь быть честной с собой? Хватит прятаться за подколами. Он уже показал, что может тебя встряхнуть.

— Встряхнуть? — я фыркаю. — Он меня чуть не разнёс, как пиньяту!

— И ты всё ещё о нём думаешь, — она подмигивает. — Это твой шанс разобраться в себе. Ну или хотя бы доказать, что ты круче его.

Чёрт, она знает, как меня завести. Я хмыкаю, но в груди разгорается азарт. Тридцать тысяч? Это вся моя заначка. А если я облажаюсь? Потрачу всё и останусь той же саркастичной дурой? Но другой голос внутри шепчет: А если не попробуешь, будешь всю жизнь бегать за айсбергами вроде Максима? Я сжимаю бокал так, что пальцы белеют. Он думает, что может меня расколоть. Ну, посмотрим, кто кого.

6

Я сижу в кофейне на углу, пялюсь в телефон, будто он выдаст смысл жизни. Двойной капучино в бумажном стакане пахнет горьким шоколадом и греет пальцы, пока я листаю инстаграм, как последняя прокрастинаторша. Стаканчик потеет, оставляя мокрые следы на деревянном столе, а за окном ноябрьский дождь поливает асфальт, как из душа. Блин, Ди, надо в офис, а ты опять в соцсетях тонешь.

Мой блог — мой маленький цирк, где я главная клоунесса. Открываю приложение, листаю черновики. Пора выдать порцию сарказма. Пишу пост:
«Работа копирайтера: когда твой текст про крем для лица должен звучать как манифест свободы, но ты просто хочешь кофе и тишину. #жизньврекламе #пишудлядуши»

Добавляю фотку: я в отражении витрины кофейни, с растрёпанными волосами и кривой ухмылкой. Фильтр — лёгкий, чтобы не выглядеть, как инста-дива с тремя слоями фотошопа.

Дальше — рилс. Снимаю короткое видео: я мешаю ложкой капучино, закатываю глаза и текст на экране: «Когда клиент просит ‘эмоциональную глубину’, а ты просто хочешь, чтобы он выбрал шрифт». Под музыку — что-то бодрое, с саксофоном. Подписчики любят, когда я стебусь над работой.

И напоследок сторис. Пишу: «Кофе — мой психолог, офис — мой ринг. Кто как выживает в понедельник?» Добавляю стикер с опросом: «Кофе или смерть?» и эмодзи с боксёрскими перчатками. Готово. Теперь я официально выполнила свой план на день, а не просто лентяйка с кофе.

Телефон вибрирует, и я чуть не роняю стакан. Олег. Его имя на экране — как красная тряпка.
— Диана, ты где? — его голос скрипит, как старая дверь.
— Почти у офиса, — вру я, делая глоток. Пена от капучино липнет к губам.

— Через пять минут будь в переговорной. И приготовься к буре. Клиент снова хочет правки в тот самый концепт.

— Отлично, — говорю я и отключаюсь. Лучше бы я подавилась этим капучино.

Допиваю остатки кофе и бегу в офис. Наш бизнес-центр выглядит солидно снаружи, но внутри — коробка с гудящими кондиционерами, которые то жарят, как в Сахаре, то морозят, как в Арктике. В лифте сталкиваюсь с Мариной из соседнего агентства. Её блейзер сидит, как вторая кожа, макияж — как с обложки Vogue, а взгляд — будто я влезла в её личное пространство в тапках.

— Привет, Дианочка, — мурлычет она, поправляя идеальную прядь. — Как дела? Слышала, у вас корпоративы отменили?

— Да нет, — отвечаю я, про себя прикидывая, откуда она это знает. — Просто перенесли.

— А, понятно, — она кивает с видом человека, который всё понял. — Ну, держись там.

Зачем я вообще с ней заговорила? Теперь точно получу бесплатную антирекламу — в формате голосовых в чатике подружек.

В кабинете Олег — как всегда, в режиме «гениальный, но невыносимый». Он стоит у окна, спиной ко мне, в белой рубашке и тёмных джинсах. Рубашка идеально выглажена, джинсы сидят, как влитые, а волосы уложены, как у модели из рекламы лака, рубашка белая, джинсы тёмные, сидят, как влитые. Хочется растрепать его шевелюру — не от страсти, а чтобы сбить спесь.

И очередной бренд хочет, чтобы их крем «с послевкусием фейхоа и кислорода» стал "эмоциональной платформой

И, конечно, виновата я.

— Это ты предложила этот… как ты его назвала?.. «Манифест живого лица»? — он поворачивается и смотрит на меня, как будто я предложила сжечь офис.

— Ну да. Это ирония, Олег. Клиенту зашла ирония, — отвечаю я, скрещивая руки.

— Вчера зашла, — он подходит ближе, и его одеколон — сандал с ноткой самодовольства — бьёт в нос. — Сегодня он хочет глубину. Экзистенциальную. Понимаешь, что это, Диана?

Ох, Олег, ты серьёзно? Внутри закипает злость, но я держу лицо. Глубину? Это когда крем стоит пять тысяч, а ты притворяешься, что он спасёт мир?

— Ну... — начинаю я, но он перебивает.

— Это когда человек смотрит в зеркало и видит не отражение, а смысл бытия. Это когда крем становится не косметикой, а философией. — Он машет руками, как дирижёр перед оркестром. — А ты предлагаешь ему «живое лицо». Что это вообще значит?

— Это значит, что лицо женщины должно быть естественным, но ухоженным. Не маска, а...

— Не маска? — он перебивает снова, и в его голосе появляется тот тон, который я ненавижу — снисходительный, как у учителя, объясняющего двоечнице таблицу умножения. — Диана, дорогая, весь наш бизнес — это маски. Мы продаём людям иллюзию того, кем они хотят быть. А ты говоришь «естественность».

— Но ведь сейчас тренд на натуральность, — пытаюсь я оправдаться. — Люди устали от фильтров, от фейковых...

— Они устали от плохих фильтров, — он садится на край стола, и его поза — как у босса мафии из дешёвого сериала. — Наша задача — дать им иллюзию, в которую поверят.

Чёрт, он прав. Это бесит ещё больше.

— Переделай, — бросает он, отворачиваясь. — И отвези документы Анастасии Сергеевне. Пречистенка, апартаменты.

— А курьера у нас нет? — огрызаюсь я.

— Есть, — он смотрит на меня, и в его улыбке — смесь жалости и насмешки. — Но тебе надо проветриться. И подумай, где твоя глубина, Диана. Потому что в последнем тексте её не было.

Он протягивает мне папку с документами, и наши пальцы на секунду соприкасаются. Его кожа тёплая, а я почему-то дёргаю руку, как от удара током.

— Что-то не так? — спрашивает он, и в голосе появляется насмешка.

— Всё нормально, — бурчу я, хватая папку. — Просто... статическое электричество.

— Ага, — он ухмыляется. — Статическое электричество. Очень символично, Диана. Добавь это в концепт. «Крем с искрой». Клиенту зайдёт.

Чудесно. Меня унизили и послали, как курьера. Я выхожу, чувствуя, как щёки горят от злости.

— Олег, — говорю я, уже у двери. — А что, если клиент просто не понимает, чего хочет?

— Тогда наша задача — понять это за него, — отвечает он, не поднимая глаз от компьютера. — Или найти того, кто поймёт. В агентстве полно талантливых людей, Диана.

Угроза прозвучала так мягко, что можно было подумать, будто он желает мне удачи. Но я-то знаю Олега. Он никогда ничего не говорит просто так.

7

Я сижу в такси, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном дождь стучит по крышам, фары размазываются в лужах, как акварель. В груди — ком из мыслей, которые я не хочу распутывать. Его пальцы на моём подбородке, его голос: «А ты уверена, что выдержишь, Диана?» Чёрт, Тимур, как ты это делаешь? Моя кожа до сих пор помнит его прикосновение, как будто он оставил следы невидимыми чернилами. Я сжимаю ремень сумки, ногти впиваются в кожу, и пытаюсь выкинуть его из головы. Но он там, как заноза: его запах — древесный, с ноткой чего-то резкого, как ветер в лесу, его глаза — серые, с золотистыми искрами, которые будто видят меня насквозь. Ди, соберись. Это просто коуч. Просто сраный коуч.

В офисе Олег встречает меня у входа, как коршун, почуявший добычу. Его одеколон бьёт в нос, пока он забирает папку с документами.

— Как прошла встреча? — спрашивает он, листая бумаги.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь держать голос ровным. — Анастасия Сергеевна хочет больше «чувств». Проявитель красоты, аутентичность, Шопен. Но направление ей зашло.

Я умалчиваю про её «зеркало души с хайлайтером», но в голове мелькает картинка: я в лифте, с его дыханием на моих губах, и моё собственное: «Хочу, чтобы ты меня поцеловал». Блин, Ди, зачем ты это сказала? Щёки теплеют, и я отворачиваюсь, чтобы Олег не заметил.

— Шопен? — он хмыкает, и его бровь чуть приподнимается. — Неплохо, Савельева. А твой новый текст? Про экзистенциальную глубину? Клиенту зашёл.

— Серьёзно? — я моргаю, не веря. Олег редко хвалит без подвоха.

— Да. Но до завтра набросай концепцию с визуальными референсами. Презентация в среду, времени мало.

— До завтра? — у меня срывается голос. — Олег, сегодня понедельник, завтра...

— Вторник, — перебивает он, и его тон — как нож, холодный и точный. — Не расслабляйся, Диана. Ты же любишь вызовы.

Он уходит в свой кабинет, а я стою посреди open space, чувствуя, как пульс колотится в висках. Презентация в среду. А в голове — не слайды, а его голос: «Ты сводишь меня с ума». Чёрт, Тимур, ты не говорил этого, но я почти слышу, как ты мог бы. Я встряхиваю головой, сажусь за компьютер и открываю новый документ. Фокус, Ди. Фокус.

Катя появляется с кружкой кофе, пахнущей карамелью и её оптимизмом. Её кудри подпрыгивают, как пружины, а глаза блестят, как будто она знает все мои секреты.

— Дин, ты как? — она садится на край моего стола, и её браслет звякает о дерево. — Выглядишь, будто тебя через мясорубку пропустили.

— Устала, — бурчу я, глядя в экран. — Олег, клиентка, лифт… — слово «лифт» вырывается случайно, и я кусаю губу.

— Лифт? — её брови взлетают. — Что за лифт? Рассказывай!

— Не здесь, — шепчу я, оглядываясь на стеклянный кабинет Олега. — После работы.

— Договорились, — она подмигивает и уходит, оставляя за собой шлейф кофейного аромата.

А я пытаюсь вернуться к работе. Я смотрю на экран. Заголовок: «Проявитель истинной красоты: концепция для бренда Х». Пальцы замирают над клавиатурой. Что такое красота? Час назад я говорила клиентке про аутентичность, но теперь в голове — его пальцы, сжимающие моё запястье, его взгляд, который будто сдирает с меня кожу. Ты боишься себя не меньше, чем меня. Я пишу:

«Современная женщина устала от масок. Она хочет быть настоящей — живой, с трещинами, с историей. Наш крем не прячет её, а раскрывает. Не создаёт иллюзию, а подчёркивает правду: каждая женщина — это уже шедевр.»

Читаю. Это не про крем. Это про меня. Про то, как я стояла в лифте, чувствуя его тепло, и выпалила то, что боялась даже думать. Про то, как его слова — «Ты очень плохо лжёшь» — задели что-то внутри, и я не знаю, злиться мне или благодарить. Я добавляю:

«Красота — это смелость быть несовершенной. Это выбор быть собой, даже когда страшно.»

Слова текут, как будто кто-то открыл кран. Я пишу про текстуры, которые напоминают кожу — живую, тёплую, настоящую. Про визуалы: мягкий свет, минимум фильтров, женщины, которые смеются или плачут, но не позируют. К концу дня у меня черновик, который дышит. Не шедевр, но такое клиенту точно зайдет.

Олег заглядывает перед уходом, его одеколон снова бьёт в нос, как удар. Может сказать ему, чтобы сменил его? Это же невыносимо.

— Как дела с концепцией? — спрашивает он, глядя на экран.

— Черновик готов, — отвечаю я, поворачивая ноутбук. — Посмотри.

Он читает, хмурится, потом кивает.

— Неожиданно, — говорит он. — Живо. Доработай визуалы с Катей, и готово. И, Диана, — он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на уважение, — ты сегодня другая. Как будто… зажглась.

— Зажглась? — я хмыкаю, но внутри — фейерверк. — Это от кофе, Олег.

Он уходит, а я сижу, чувствуя, как кровь пульсирует в венах. Зажглась. Может, он прав. Может, это не кофе, а тот момент, когда я сказала Тимуру правду. Чёрт, Ди, хватит думать о нём.

***

Встречаемся с подругой в нашем любимом баре "Бродячая собака" — маленькое место с винтажными диванами, джазом и барменами, которые помнят твой любимый коктейль.

Карина уже за столиком, в джинсах и белой рубашке, машет мне, как школьница. Её волосы — тёмный каскад — блестят в свете ламп, а улыбка обещает, что я не уйду, пока не выложу всё.

Встреча запланирована: она написала утром, что нашла клиента — стартап, нужен копирайтинг для сайта. Подработка? Я в деле.

— Ну, рассказывай, — говорит она, пока я падаю на диван и заказываю мохито. — Как день?

Мята в коктейле холодит пальцы, а лёд звякает о стекло, как предупреждение:

Не расслабляйся, Диана.

— Адский день, — вздыхаю я. — Олег с его «глубиной», клиентка с Шопеном, а потом… Тимур. В лифте.

— Айсберг? — её глаза загораются, как у кошки перед прыжком. — Серьёзно? Где?

— Живёт напротив клиентки, — бурчу я, делая глоток. Мята обжигает горло, а ром греет грудь. — Зависли в лифте. Он… подначивал. А я… — я замолкаю, чувствуя, как щёки теплеют. Скажи, Ди. Скажи. — Я ляпнула, что хочу, чтобы он меня поцеловал.

8

Глава 8

Я просыпаюсь на диване, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет вчерашним вином и моим парфюмом, смешанным с чем-то, что я назову «похмельный апокалипсис». На мне свитшот с надписью «Keep Calm and Eat Pizza» и носки с бананами — подарок Ильи на Новый год, когда он заявил, что это «мой вайб». Спасибо, Пельмень, ты был прав. Голова гудит, будто мой мозг танцевал зумбу в блендере, а волосы торчат, как у огородного пугала после урагана. Суббота была ошибкой.

Корпоратив, где Олег пытался петь «My Way» в караоке, а я, чёрт возьми, подпевала, размахивая бокалом ромашкового джина, — это теперь как кадры из комедии, которую я не хочу пересматривать. Но, похоже, уволить меня пока не собираются. Пока.

Квартира выглядит, как будто по ней прошёл тайфун. На столе — коробка из-под пиццы с одинокой корочкой, два бокала с засохшими винными разводами, мой ноут, открытый на гугл-доке с проектом для Кати. Её клиент, какой-то модный стартап, в последний момент решил, что их эко-косметика должна быть не просто «зелёной», а «духовной».

Фридрих, мой фикус, смотрит с укоризной, его листья чуть пожелтели, как будто он тоже устал от моих дедлайнов. Прости, Фридрих, я бы тоже предпочла быть растением — полил и забыл.

Я тянусь за кружкой с остатками кофе со льдом. Лёд растаял, вкус — как горечь моих жизненных решений. Желудок урчит, напоминая, что вчерашний джин был не лучшей идеей. Ди, надо прийти в себя. Я встаю, спотыкаюсь о зарядку и плетусь в ванную.

Душ — мой спаситель. Горячая вода хлещет по плечам, смывая запах вина и усталость. Пар пахнет мятным гелем для душа, и я закрываю глаза, представляя, как похмелье стекает в слив вместе с водой. Его голос врывается в мысли: «Ты уже она». Его пальцы на моём запястье, тёплые, с лёгким нажимом. Чёрт, Тимур, даже здесь ты? Я встряхиваю головой, выключаю воду и вытираюсь полотенцем, которое пахнет лавандой и домом.

На кухне я открываю приложение доставки. Пицца? Нет, вчера хватило. Салат? Слишком здорово для моего состояния. В итоге заказываю роллы — филадельфия с лососем и спайси тунец, чтобы встряхнуться. Пока жду, завариваю чай с ромашкой — иронично, учитывая вчерашний джин. Плейлист «Фокус и агрессия» внезапно выдаёт «You’re Welcome» из «Моаны». Серьёзно, Spotify?

— Спасибо за поддержку, Дуэйн Джонсон, — бормочу я, теребя край свитшота.

Курьер привозит роллы через полчаса. Запах соевого соуса и свежего риса заполняет кухню, и я чувствую, как жизнь возвращается. Я сижу на диване, макаю ролл в васаби, который жжёт язык, и открываю ноут. Пора за работу. Проект для «GreenVibe», который подкинула Карина, не ждёт. Эко-косметика, масла, никаких парабенов, упаковка из переработанного картона. Лёша, их директор, хочет «честный вайб» и «чтобы каждая баночка говорила с душой». Я фыркаю, вспоминая его письмо, пахнущее пачули даже через экран. Окей, Лёша, давай попробуем. Я пишу:

«GreenVibe — это не просто косметика. Это ты — без фильтров, без масок. Масло, которое пахнет лесом после дождя, крем, который ощущается, как объятие. Ты не исправляешь себя — ты раскрываешь. Настоящая. Живая. С трещинами, но целая.»

Читаю. Это не только про крем. Это про меня. Про то, как я стояла в лифте, выпалив: «Хочу, чтобы ты меня поцеловал». Про то, как его слова на курсе — «Ты уже она» — задели что-то внутри, и я не знаю, злиться или благодарить. Я добавляю:

«Каждая баночка — как талисман. Напоминание: ты не должна быть идеальной, чтобы быть настоящей.»

Слова текут, как будто кто-то открыл кран. Я вспоминаю презентацию для ювелирного бренда, как Олег кивнул, а Катя показала большой палец. Успех тогда дал мне крылья, но сейчас, глядя на экран, я чувствую, как крылья дрожат. Ты настоящая, Ди? Или просто пишешь красивые слова? Я сохраняю черновик, откусываю ролл, и васаби бьёт в нос, как пощёчина. Живём, Дианка.

Телефон пиликает, и я чуть не роняю палочки. Спокойно, Савельева. Карина в мессенджере, как всегда, с подколкой:

Карина: жива, звезда корпоратива? Или всё ещё поёшь «My Way» в душе?

Гифка: кот падает с дивана в замедленной съёмке.

Я фыркаю, пальцы летают по клавиатуре.

Я: жива, но как будто мозг танцевал зумбу в блендере. Ты как?

Карина: лучше тебя, судя по всему. Слышала, ты вчера всех уделала на танцполе. Что за магия? Твой айсберг на курсе тебя так раскрепостил?

Чёрт, Карина. Она единственная знает про курс, и её подколки — как снайперские выстрелы. Я чувствую, как щёки теплеют, но отвечаю в своём стиле.

Я: ага, раскрепостил. Прямо до состояния “похмелье и дедлайны”. Не выдумывай, Кар.
Карина: ой, не ври. Ты какая-то... другая. Не такая колючая, что ли. Это он тебя так, да? Айсберг растопил броню?

Я сжимаю губы. Карина видит меня насквозь, и это пугает. Она права — я ловлю его слова, как мячики, и вместо того, чтобы отбить, держу их, разглядываю. Чёрт, Ди, что ты творишь?

Я: копает? Может, я просто мастер держать оборону. Броня на месте, не переживай.
Карина: Угу, броня. Только она уже трескается, Дин. Тебе идёт эта… открытость. Не закрывайся, ок? И не пей больше ромашковый джин.

Я улыбаюсь, но внутри всё сжимается. Открытость? Это что, теперь все видят, как я тону в его глазах? Я бросаю телефон на диван, глядя на Фридриха. Что, фикус, тоже думаешь, что я меняюсь?

Телефон пиликает снова. Я вздрагиваю, ожидая ещё одну подколку от Карины, но это группа «Практика. Группа №3». Тимур, конечно.

Тимур Громов:
«Коллеги, спасибо за участие на прошлом занятии. Напоминаю: через два дня — новое. Темы: “Границы в близости” и “Инициатива как способ управления”. Подумайте, когда вы были инициатором — и что вам это дало. До встречи. Т.»