Архимаг ранга F

Глава 1.

Небо над полем битвы перестало существовать ещё три часа назад. Вместо привычного звёздного купола над головами четырёх защитников пульсировал портал, из которого на истерзанную землю сочилась первородная тьма. Воздух здесь утратил свои привычные свойства и превратился в вязкую субстанцию, пропитанную вкусом окисленного металла и распадающейся материи. Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие пытались переработать жидкое стекло, а гравитация в эпицентре катастрофы вдавливала подошвы сапог в оплавленный камень.

Валтор стоял в центре круга и чувствовал, как дрожит сама реальность. Он не видел перед собой демонов в привычном смысле. Его зрение, измененное годами практики, раскладывало надвигающийся хаос на понятные схемы. Существо, которое в книгах называли Архидемоном, для Валтора было гигантским сгустком антиматерии, стремящейся сожрать всё живое на тысячу миль вокруг.

— Щит трещит! Я долго не удержу! — голос Кариуса был неразличим сквозь гул битвы.

Верховный Паладин стоял на одном колене в десяти метрах впереди. Его легендарный щит «Эгида» раскалился добела и освещал почерневшую равнину золотым сиянием, но свет этот уже не был ровным. Поверхность магического купола шла крупной рябью под ударами исполинских теневых щупалец, обрушивающихся сверху с монотонностью кузнечного молота. Валтор видел, как напряжены мышцы на шее друга, как вздулись жилы под кожей, почерневшей от копоти. Кариус держал на своих плечах не просто магическую конструкцию, а вес падающего неба. Он преобразовывал собственную жизненную силу, сжигал свои резервы без остатка, чтобы дать команде ещё несколько драгоценных минут.

Слева от Паладина размытым пятном двигалась Лираэль. Эльфийка давно перестала быть похожей на живое существо и превратилась в вихрь из стали и маны. В этом аду дистанционный бой потерял всякий смысл, поэтому она работала вплотную, танцуя на грани досягаемости тварей Изнанки. Её парные клинки гудели от перегрузки и оставляли в воздухе светящиеся дуги, рассекая хитин, кости и саму тьму. Она двигалась с той запредельной скоростью, которая позволяла ей оказываться в трёх местах одновременно, отсекая конечности прорвавшимся тварям и прикрывая уязвимые фланги Кариуса. На её доспехах не осталось чистого места от чёрного ихора, но движения оставались пугающе точными и экономными.

— Плотность потока возрастает, — раздался сухой, лишённый эмоций голос Торума. — Перегрев стволов критический.

Дворф занимал позицию чуть позади, возвышаясь над камнями подобно железной башне. Его механизированная броня, покрытая сложной вязью рун охлаждения, выплёвывала струи перегретого пара, который тут же оседал инеем на камнях из-за магических аномалий. Торум не просто стрелял. Он дирижировал смертью. Его многоствольное орудие, заряженное алхимическими снарядами с сердечниками из обогащённого мифрила, выбивало ритм этой битвы. Каждый выстрел ложился точно в уязвимые сочленения наступающих тварей, превращая хаос боя в сложное, но решаемое математическое уравнение. Валтор слышал, как броня дворфа щёлкает, корректируя траекторию.

— Валтор, если у тебя есть тот самый гениальный план, о котором ты молчишь, то сейчас самое время его озвучить, — прохрипел Кариус, сплёвывая на камни сгусток крови. — Моя вера крепка, но кости имеют предел прочности.

Маг закрыл глаза, отсекая визуальный шум битвы. Ему нужно было сосредоточиться. Обычные заклинания здесь не работали, так как сама среда пожирала ману быстрее, чем он успевал формировать плетения. Архидемон был не просто врагом, он был чёрной дырой, поглощающей энергию. Чтобы уничтожить такую сущность, требовалось нечто большее, чем огненный шар или удар молнии. Требовалось нарушить фундаментальные законы сохранения энергии.

Валтор начал собирать данные. В его сознании поле боя превратилось в трёхмерную схему тепловых и кинетических векторов. Он чувствовал колоссальный жар, исходящий от орудий Торума. Он ощущал бешеную кинетическую энергию движений Лираэль. Он видел океан света, который генерировал Кариус. Все эти силы сейчас расходовались на сдерживание, рассеивались в пространстве, уходили в пустоту.

Ему нужно было собрать их. Сжать. Сфокусировать в одну бесконечно малую точку.

— Торум, отключай предохранители на реакторе, — голос Валтора прорезал грохот битвы, спокойный и властный. — Мне нужно всё тепло, которое способна выдать твоя машина. Сброс в атмосферу запрещаю. Направь теплоотвод на меня.

— Ты сгоришь за секунду! — рыкнул дворф, но звук переключения тумблеров раздался мгновенно. Никаких споров. Только абсолютное, машинное доверие к расчётам командира.

— Лираэль, мне нужен коридор, загони их в центр! Сместись влево!

Эльфийка не ответила. Она просто изменила ритм своего танца смерти. Её клинки вспыхнули ярче, и она врезалась в толпу монстров с удвоенной яростью, заставляя их отшатнуться и сбиться в кучу прямо перед Паладином. Она рисковала жизнью, работая живой приманкой, но приказ выполняла идеально.

— Кариус, — Валтор открыл глаза. Его радужка теперь сияла холодным, нечеловеческим фиолетовым светом, в котором отражалась бездна. — Самое сложное достанется тебе. По моей команде ты должен убрать щит.

Паладин, чьи руки дрожали от чудовищного напряжения, на секунду повернул голову. В его глазах не было страха, только безмерная усталость и та самая безусловная преданность, которая цементировала их отряд последние пять лет войны. Он понимал, что снятие щита перед лицом Архидемона равносильно самоубийству. Волна тьмы сожжёт их быстрее, чем нервный импульс дойдёт от кожи до мозга.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, старый друг, — прорычал Кариус, упираясь сапогами в крошащийся камень. — Жду команды.

Валтор вытянул руки. Он не шептал заклинаний. Он просто схватил пространство перед собой, как ткань, и начал скручивать. Он забирал жар от дворфа, инерцию от эльфийки, свет от паладина. Воздух вокруг него завыл. Температура упала до ледяного холода, он вытянул всё тепло в одну точку между ладонями. Там зародилась крохотная, черная сфера. Тяжелая, как умирающая звезда.

Глава 2.

Его рождение в этом мире не сопровождалось громом или знамениями. Это был обычный ноябрьский вторник, пахнущий мокрым асфальтом, хлоркой и переваренной капустой из больничной столовой. Мир встретил его тусклым мерцанием люминесцентной лампы, которая гудела, словно рассерженный шмель, и холодом, мгновенно сковавшим мокрое, беспомощное тело. Первым, что он ощутил, была тяжесть. Гравитация здесь казалась неправильной, чрезмерной, она давила на плечи, пригибала к земле, словно на него надели невидимый свинцовый плащ. А вторым шлепок. Звонкий, бесцеремонный удар по попе.

Возмущение захлестнуло его горячей волной. Какой позор! Он инстинктивно попытался пошевелисть рукой, но тело предало. От обиды и непонятной, всепоглощающей тоски он закричал, и этот крик, тонкий и жалкий, потонул в деловитом шуме родильного отделения.

Его назвали Артёмом. Имя было круглым, твердым, как галька, и совершенно ему не подходило, но у него не было способа об этом сказать.

Первые годы жизни запомнились ему как бесконечное ожидание чего-то, что никак не случалось. Он рос тихим, «удобным» ребенком, который часами мог сидеть в манеже и рассматривать узоры на ковре. Взрослые умилялись, не замечая, с какой взрослой, пугающей серьезностью младенец изучает переплетения ворса. Артёму казалось, что если найти правильную точку, если нажать на узор под верным углом, то этот скучный, плоский мир дрогнет и откроется, выпуская наружу настоящие краски. Но ковер оставался просто пыльной шерстью, а мир серым и статичным.

В детском саду чувство чужеродности обострилось. Пока другие дети самозабвенно лепили куличики из песка или дрались за пластмассовый самосвал, Артём стоял у забора и смотрел на трансформаторную будку. На ней висел знак с молнией. Эта молния была единственным честным изображением во всем его окружении. Она обещала силу, опасность и жизнь. Однажды воспитательница, грузная женщина с громким голосом и запахом дешевых духов, оттащила его от забора, когда он пытался просунуть руку сквозь прутья решетки. Он не мог объяснить ей, что просто хотел услышать, как гудит ток. Ему казалось, что электричество поет на языке, который он почти помнит, но слова все время ускользают, растворяясь в утреннем тумане.

По утрам его одевали в ненавистные колготки, колючие, сползающие гармошкой на коленях. Это была ежедневная пытка, напоминающая о несовершенстве человеческого тела. Артём ненавидел ощущение скованности. Ему все время было тесно, в одежде, в квартире, в собственном теле. Он часто врезался в косяки, ронял чашки, спотыкался на ровном месте, будто его конечности были немного длиннее или короче, чем ожидал его мозг.

— Мечтатель растет, — вздыхала мама, вытирая пролитый чай. — Опять в облаках витаешь?

Артём не витал. Он просто искал. Он всматривался в лица прохожих, в витрины магазинов, в мерцание кинескопа старого телевизора «Рубин», пытаясь найти хоть кого-то, кто смотрел бы на мир так же, как он, с недоумением и тоской. Но люди вокруг были пугающе нормальными. Они радовались покупке нового дивана, обсуждали цены на гречку и искренне верили, что поездка на дачу в выходные, это и есть смысл существования. Артём кивал, улыбался, когда нужно, но внутри него росла холодная пустота, черная дыра, которую невозможно было заполнить ни мультфильмами «Дисней» по воскресеньям, ни новыми кроссовками с мигающими подошвами.

Школа встретила его запахом мела и мокрых тряпок. Первое сентября 2010 года выдалось дождливым. Артём стоял на линейке в промокшем пиджаке, сжимая в руке букет астр, и слушал бравурную музыку из хрипящих колонок. Вокруг суетились родители с фотоаппаратами-мыльницами, вспышки слепили глаза, первоклассницы звенели колокольчиками. Все это казалось Артёму грандиозной, но плохо поставленной театральной постановкой. Декорации были картонными, улыбки наклеенными. Ему хотелось встать посреди двора и крикнуть: «Хватит! Выключите это! Покажите мне настоящее!». Но он молчал. Он уже понял главное правило этого места, хочешь выжить, притворяйся таким же, как все.

Учеба давалась ему странно. Гуманитарные предметы вызывали скуку, зато физика и химия пробуждали смутное, болезненное узнавание. Когда учительница рассказывала про строение атома или законы термодинамики, Артём чувствовал, как по спине бегут мурашки. Ему хотелось поправить ее, сказать, что все сложнее, что энергия не просто переходит из одной формы в другую, а имеет вкус, цвет и волю. Однажды на уроке труда, когда они выжигали по дереву, он так засмотрелся на раскаленную иглу выжигателя, что не заметил, как прожег доску насквозь. Дым был едким, но в огненной точке, пожирающей фанеру, Артём на секунду увидел танец. Это было красиво. Это было единственным живым существом в душном классе.

— Стаханов! Ты что, уснул? — окрик трудовика вернул его в реальность. — Дырку в парте прожег! Родителей в школу!

Дома отец, уставший после смены на заводе, долго смотрел на него тяжелым, непонимающим взглядом.

— Тёма, ну что с тобой не так? — спросил он, не со злостью, а с какой-то безнадежной усталостью. — Умный же парень. Почему ты все время... не здесь?

Артём сидел на кухне, ковыряя вилкой клеенчатую скатерть. За окном падал снег, желтый в свете уличных фонарей.

— Я не знаю, пап, — честно ответил он. — Мне кажется, я что-то забыл. Что-то очень важное.

Отец вздохнул, потрепал его по волосам жесткой, пахнущей табаком ладонью.

— Ключи от дома, наверное, забыл. Или голову. Вырастешь, поймешь, что нет никаких секретов. Есть работа, семья и ипотека. Вот и весь секрет.

Годы шли, стирая острые углы его отчужденности. К тринадцати годам Артём научился носить маску нормальности так виртуозно, что она почти приросла к лицу. Он научился смеяться над глупыми шутками одноклассников, научился делать вид, что ему интересно обсуждать новую модель «Айфона» или выход очередной части «Форсажа». Он даже записался в секцию бокса, чтобы дать выход странной, клокочущей энергии, которая иногда накатывала на него волнами жара.

Глава 3.

Артём открыл тяжёлую металлическую дверь подъезда, привычно морщась от резкого писка домофона, и нырнул в тепло, пахнущее жареной картошкой, чьим-то дорогим парфюмом и, совсем немного, старым мусоропроводом, запах родного дома, который не спутаешь ни с чем. Лифт, натужно скрипя, вознёс его на седьмой этаж. Артём достал ключи, предвкушая тихий вечер, душ, ужин и, может быть, пару каток, пока родители будут смотреть свои сериалы.

Он провернул ключ в замке, нажал на ручку и шагнул в темноту прихожей.

— Я дом...

БА-БАХ!

Мир взорвался. Это не было похоже на заклинание огненного шара или разрыв гранаты, хотя сердце Артёма, натренированное на резкие движения, пропустило удар и ухнуло куда-то в пятки. Сверху на него посыпался дождь из блестящего конфетти, серпантина и каких-то мелких бумажек, которые мгновенно запутались в волосах, налипли на мокрый от снега пуховик и даже умудрились попасть в рот.

— СЮРПРИ-И-ИЗ! — грянуло многоголосое ура.

В коридоре вспыхнул свет, заставив Артёма зажмуриться. Когда зрение вернулось, он увидел картину, достойную обложки журнала «Счастливая семья». Отец стоял с огромной, уже дымящейся хлопушкой в руках, сияя, как начищенный медный таз. На голове у него криво сидел бумажный колпак с надписью «Happy Birthday», который на его широком, мужском лице смотрелся невероятно комично. Рядом, утирая слезы смеха и держа в руках половник, как скипетр власти, стояла мама. А из-за их спин выглядывала тётя Ира, мамина сестра, которая, судя по её боевому раскрасу и блеску в глазах, начала отмечать ещё до прихода виновника торжества.

— Ну что, боец, испугался? — захохотал отец, отбрасывая пустую тубу от хлопушки и сгребая сына в медвежьи объятия. — Реакция есть! Не дернулся, только глаза выпучил!

— Пап, ты мне сейчас ребра сломаешь, — прохрипел Артём, пытаясь выбраться из захвата, но на самом деле он улыбался широко, искренне, чувствуя, как тепло разливается по груди.

— С наступающим, сынок! — мама тут же перехватила эстафету, чмокнув его в холодную щеку. — Мы решили сегодня. Знаем мы вас, молодежь. Завтра умотаешь к своим друзьям, будешь там пиццу холодную жевать да газировкой запивать. А ребенка в восемнадцать лет нужно покормить нормально! По-человечески!

— Мам, «ребенок» жмет от груди сто килограмм, — заметил Артём, стряхивая с плеча розовый серпантин.

— Вот именно! — мама назидательно подняла половник. — Машине нужно топливо. Всё, не стой в дверях, раздевайся, мой руки и за стол. Всё стынет!

Артём аккуратно разулся, как научил опыт, поставил ботинки в законное место, ведь мама терпеть не могла беспорядок в коридоре, и прошёл в зал. И замер. Стол не просто был накрыт. Он стонал. Он прогибался под тяжестью гастрономического изобилия. Казалось, мама решила объявить войну голоду в планетарном масштабе и выиграть её одним ударом. В центре, как авианосец в гавани, возвышалось блюдо с запеченной уткой, окруженной печеными яблоками. Вокруг неё, как корабли сопровождения, теснились салатницы. Холодец, дрожащий, как испуганная медуза. Нарезки, пирожки с различными начинками и конечно, бутерброды с икрой, намазанные так щедро, что хлеба под ними не было видно.

— Мам... — выдохнул Артём, чувствуя, как желудок, до этого просто намекавший на голод, теперь запел благодарственную арию. — Ты кого кормить собралась? Роту солдат? Нас же четверо!

— Ой, не выдумывай, — отмахнулась мама, впархивая в комнату с горячей картошкой, от которой валил густой, умопомрачительно вкусный пар с запахом укропа. — Знаю я вас, троглодитов. Вы же не едите, вы закидываете в топку. Сейчас сядете, пять минут и тарелки пустые. А потом ночью опять холодильник хлопать будет. «Мам, а есть чего пожевать?». Знаем, плавали.

Отец, уже успевший разлить по рюмкам запотевшую «беленькую» себе и наливку дамам, подмигнул Артёму.

— Слушай мать, Тёма. Она дело говорит. Стратегический запас должен быть. Ты теперь совершеннолетний, организм растет, требует белков, углеводов и... — он покосился на утку, — ...и счастья. Садись давай.

Артём сел на свое привычное место, спиной к окну. Он смотрел на этот стол, на суетящуюся маму, которая поправляла салфетки, на отца, который уже нацелился вилкой на маринованный грибочек, на веселую тётю Иру. Все было таким родным, таким плотным, настоящим. Запах еды, звон хрусталя, желтый свет люстры. И вдруг, совершенно внезапно, словно кто-то ткнул его ледяной иголкой прямо в сердце, Артёма пронзило странное чувство.

Это была не боль. Это была тоска. Острая, щемящая тоска, смешанная с дежавю. Ему на долю секунды показалось, что он смотрит на всё это через толстое, непробиваемое стекло. Что этот стол, эта утка, эти улыбки, всё это невероятно хрупкое, как елочная игрушка, которая вот-вот сорвется с ветки.

— Тём, ты чего завис? — голос тёти Иры вырвал его из оцепенения. — Устал, бедняга? Загоняли тебя на твоем боксе?

— А? Нет, — Артём натянул улыбку, беря вилку. — Просто... аппетит нагуливаю. Глаза разбегаются, не знаю, с чего начать.

— Начни с подарков! — безапелляционно заявила тётя Ира.

Она была полной противоположностью его спокойной мамы. Громкая, яркая, пахнущая сладкими духами, с копной рыжих крашеных волос. Тётя Ира всегда была праздником. Она нырнула в свою необъятную сумку и выудила оттуда небольшую, стильную коробку.

— Вот! — торжественно произнесла она, вручая подарок. — Я долго выбирала. Консультанта замучила. Сказала: «Мне нужно для чемпиона, чтобы и в воде не тонули, и в огне не горели». Огонь не победят правда, но выглядят… отпад!

Артём открыл коробку. Внутри, на бархатной подушечке, лежали черные, матовые спортивные часы. Мечта любого пацана в зале.

— Ого... — искренне выдохнул он. — Тёть Ир, это же... они дорогущие.

— Для племянника ничего не жалко! — махнула она рукой. — Примерь!

Он застегнул ремешок на запястье. Часы сели идеально, тяжелые, надежные.

— Крутые, — Артём поднял руку, любуясь тем, как матовый пластик поглощает свет люстры. — Спасибо огромное! Реально, именно такие хотел.

Глава 4.

Вселенная определённо имела паршивое чувство юмора. И, судя по всему, проблемы с креативом.

Ещё секунду назад Артём Стаханов умирал на полу уютной квартиры в Екатеринбурге, задыхаясь от клятого арахиса и глядя в наполненные ужасом глаза мамы. Темнота, поглотившая его, обещала покой, титры или хотя бы длинный туннель со светом в конце. Вместо этого он получил холод, липкую слизь по всему телу и, боги, опять, звонкий и унизительный шлепок по заднице.

— Уа-а-а! — возмущенно заорал он, рефлекторно пытаясь нащупать несуществующие карманы, чтобы достать несуществующий травмат. Серьёзно? Неужели нельзя придумать другой способ перезагрузки системы? Обязательно нужно лупить только что родившегося человека, который и так в шоке от смены локации?

Кто-то грубый, с руками, похожими на наждачную бумагу, обтер его тряпкой, которая по ощущениям напоминала мешковину из-под картошки. Никаких мягких пеленок. Никакого запаха стерильности и хлорки. В нос ударил густой, тяжелый дух смеси древесного дыма, прелой соломы, немытого тела и чего-то кислого. Так пахло в деревне в сарае у бабушки, где держали коз.

Артём с трудом разлепил заплывшие глазки, пытаясь сфокусировать зрение. Картинка плыла, но даже этого мутного изображения хватило, чтобы понять, что с Тойотой и институтом можно попрощаться. Он находился не в роддоме. Над головой нависали почерневшие от копоти деревянные балки, сквозь щели в крыше пробивался серый, пасмурный свет. Стены были сложены из грубого камня, кое-где забитым мхом.

«Отлично, — саркастично подумал Артём, чувствуя, как его маленькое тело дрожит от холода. — Просто великолепно. Я попал в дауншифтинг. Или это историческая реконструкция, которая зашла слишком далеко».

Его сунули в руки женщине. Артём затих, всматриваясь в лицо своей новой... матери. Она была молодой, но выглядела изможденной до предела. Бледная кожа, ввалившиеся щеки, темные круги под глазами, спутанные волосы, прилипшие к потному лбу. Она лежала на охапке соломы, прикрытой какой-то дерюгой. Но её глаза... В них светилось такое же безусловное, жертвенное счастье, какое он видел у своей мамы в Екатеринбурге всего несколько минут назад. Женщина что-то прошептала, касаясь пальцем его щеки. Голос у неё был хриплый, но ласковый.

— Грр... ма... та... Рэм... — донеслись до него странные звуки.

Артём нахмурился, и его крошечное лицо сморщилось в гримасе сосредоточенности. Он не понял ни слова. Он прислушался снова, пытаясь выловить хоть что-то знакомое. Русский? Английский? Немецкий? Ничего. Речь была грубой, с обилием шипящих и рычащих звуков. Это точно не было невнятным бормотанием, в которое превращается речь для неразвитого мозга. Чёткая структура, интонация, ритм. Это был совершенно чужой язык.

«Паршиво, — констатировал он про себя, чувствуя укол холодного беспокойства. — Я надеялся, что хотя бы смогу объясниться. Видимо, меня занесло гораздо дальше, чем я думал. Придётся учить всё с нуля. Снова».

Рядом с ложем опустился на колени мужчина. Огромный, бородатый, в грязной кожаной безрукавке. От него пахло потом и железом. Он с тревогой смотрел на женщину, сжимая её тонкую руку в своей ручище. Мужчина что-то быстро, отрывисто говорил, кивая на ребенка, а потом переводил взгляд на дверь, словно ожидая нападения. В его интонациях слышался страх.

«Чего он боится? » — подумал Артём.

Вдруг мужчина наклонился и поцеловал женщину в лоб. Потом осторожно, с благоговением, коснулся крохотного кулачка Артёма одним пальцем. Этот жест простой, грубый, полный любви, пробил броню цинизма, которую Артём пытался выстроить.

Он вспомнил тот стол. Торт. Салатницы. Отца с хлопушкой. Маму с половником. Они сейчас там, в другом мире, склонились над его телом. Мама кричит. Тётя Ира звонит. Отец пытается делать искусственное дыхание, ломая ему ребра своими сильными руками, и не верит, что его «Тайсон» умер от конфеты. Они накрыли стол. Они ждали праздника. А получили похороны.

Артём почувствовал, как к горлу подкатил ком. Настоящий, горький ком вины. Он здесь, живой, дышит, чувствует тепло чужих рук. А они там, одни со своим горем.

«Мам, пап, простите... — мысленно прошептал он, и из глаз младенца покатились крупные слезы. — Я не хотел. Я правда не хотел уходить».

Новая мать увидела его слезы. Она встревоженно заворковала, прижимая его к груди, в которой билось живое сердце. Она начала тихо напевать. Мелодия была простой, заунывной, без слов. Колыбельная. Она звучала так же, как колыбельные в России, в Африке или на Марсе. Язык горя не нуждался в переводе.

Артём перестал плакать. Смысла не было. Слезами горю не поможешь, а обезвоживание в этом сарае, судя по всему, лечить нечем. Он вздохнул, смиряясь с судьбой. Ладно. Он жив. Он помнит себя. У него есть опыт восемнадцати лет жизни, знание бокса, сопромата и умение решать интегралы. Не самый плохой стартовый набор в Средневековье или куда его занесло.

Мужчина поднялся с колен. Он посмотрел на сына долгим, оценивающим взглядом, а потом произнес одно слово. Громко, четко, словно припечатал.

— Рэм.

Женщина улыбнулась сквозь усталость и кивнула.

— Рэм, — повторила она эхом.

Артём мысленно попробовал имя на вкус. Рэм. Коротко. Жестко. Как удар в челюсть. Не «Артёмка», не «Тайсон». Рэм.

«Что ж, — подумал он, закрывая глаза и проваливаясь в спасительный сон младенца. — Рэм так Рэм. Будем знакомы, новый мир».

Сон пришел не так, как обычно. Будто кто-то щелкнул выключателем, и грязный потолок сарая сменился бесконечной, режущей глаза белизной.

Артём обнаружил, что стоит на ногах. Точнее, висит в пространстве, ощущая под собой твердую опору, хотя пола видно не было. Он осмотрел себя, снова восемнадцать лет, снова те самые джинсы и футболка, в которых он умер, только теперь на них не было следов предсмертной агонии.

— Классика, — буркнул он, оглядываясь. — Белая комната. Сейчас выйдет Морфеус с таблетками. Ну, или я в лобби перед загрузкой уровня. Черт, я реально попал в иссекай. Стыдоба-то какая. Умереть от арахиса и стать героем аниме, это даже для меня перебор.

Глава 5.

Время шло, и Рэм рос, впитывая правила этого мира вместе с пылью и запахом гари.

Довольно быстро он отбросил мысли о том, что попал в прошлое или в какой-то странный стимпанк. Да, вокруг царила разруха, напоминающая худшие трущобы средневековья, но некоторые вещи категорически не вписывались в картину технологического регресса. Иногда высоко в грязно-сером небе проплывали огромные корабли. Они не гудели турбинами, не коптили небо дымом и не хлопали парусами. Они просто плыли, игнорируя гравитацию. Артём, чья память хранила законы физики, понимал, что никакой антигравитации, никаких магнитных подушек здесь быть не могло. У местной цивилизации не было ни электростанций, ни заводов микрочипов. Они освещали дома маслом, а воду носили ведрами.

Вывод напрашивался сам собой, и от него у Рэма захватывало дух, даже когда он еще ползал в манеже. Магия. Настоящая, осязаемая, существующая как данность.

Он видел её каждый день в быту, мелкую и тусклую, как их жизнь. Видел, как мать, пытаясь разжечь сырые дрова в очаге, не искала огниво. Она просто замирала на секунду, её лицо сосредоточенно напрягалось, и с кончиков пальцев срывался крохотный, дрожащий язычок пламени. Его едва хватало, чтобы поджечь сухой мох, но это был огонь из ничего. Видел, как отец, возвращаясь со смены, поднимал тяжеленные бадьи с водой, которые нормальный человек и с места не сдвинет. В такие моменты воздух вокруг рук Горма становился плотным, маревым, словно сама атмосфера помогала мышцам.

Они были магами. Слабыми, необученными, выжимающими из себя капли силы ради выживания. Рэм быстро понял систему. Здесь, на дне, магия была чем-то вроде физической силы, у кого-то больше, у кого-то меньше, но без инструмента много не сделаешь. Настоящая мощь жила в предметах. Редкие надсмотрщики, заходившие в их сектор, носили светящиеся амулеты, пояса с рунами или жезлы. Именно эти штуки позволяли им не пачкать сапоги, освещать путь яркими шарами или бить плетью, которая оставляла ожоги сквозь одежду. В этом мире ты был тем сильнее, чем круче у тебя «гаджет». А в их дыре зачарованный гвоздь стоил дороже, чем жизнь всей их семьи.

Он понял это, сидя у порога и ковырял палкой грязь, стал невольным свидетелем разговора, который окончательно расставил всё по местам в его картине мира.

Мама стирала бельё в большом жестяном тазу вместе с соседкой, тёткой Зорой. Зора была женщиной грузной, громкой и вечно недовольной жизнью, но сегодня в её голосе звучала не злость, а тоскливая зависть.

— Видела я вчера у перекупщика в Нижнем квартале греющий камень, — Зора с силой терла рубаху о ребристую доску. — Маленький такой, с кулак размером. На нём руна выбита, всего одна. Положишь в угол и всю зиму в доме тепло, как летом. Ни дров не надо, ни угля.

Элла лишь грустно улыбнулась, не поднимая головы от мыльной воды.

— И сколько он за него просил?

— Восемьдесят солидов, — выдохнула Зора так, словно назвала цену собственной почки.

Рэм, сидевший неподалеку, быстро произвел в уме калькуляцию. Отец, надрываясь в шахте, получал три солида в месяц. Если не есть, не пить и не платить налог на воздух, на этот камень им пришлось бы копить два с лишним года.

— Дело даже не в деньгах, Зора, — тихо сказала мама, выжимая тяжелую ткань. — Даже если бы мы нашли клад, нам бы его не продали. Закон не позволит. Зачарованные предметы второго круга и выше разрешены только гражданам с рейтингом «C». А мы же...

— «F», — сплюнула соседка в грязь, словно это буква жгла ей язык. — Мусор под ногами.

— Вот именно. Нам положено только то, что работает от нашей собственной искры. А накопители... Это для господ. Чтобы они, не дай бог, не перенапряглись.

Зора со злостью швырнула мокрое белье в корзину.

— Чтоб их Бездной накрыло с их законами! У меня муж спину сорвал, пытаясь печь растопить сырым торфом. А эти сидят в своих башнях, пальцем шевельнут, у них и свет, и тепло, и вода сама в ванну льется. Справедливость, тьфу!

Рэм перестал ковырять землю и внимательно посмотрел на женщин.

«Вот оно как, — пронеслось у него в голове. — Значит, дело не только в нищете. Тут жесткая кастовая система. Как в старых MMORPG. Есть нубы, которым доступен только стартовый шмот, и есть "донатеры" с премиум-аккаунтом, которые носят легендарную броню. И мы не просто бедные. Мы заблокированы».

Пять лет жизни здесь вбили в Рэма две простые истины. Он узнал, что настоящий голод это не пустота в животе перед обедом, а жуткое чувство, когда желудок от боли начинает переваривать сам себя. А ещё он осознал, что место его рождения, это дно огромной, зловонной ямы, которую местные гордо именовали Империей.

Поселение Сектор-4 представляло собой хаотичное нагромождение лачуг, прилепленных к склону гигантского карьера. Небо здесь всегда напоминало грязную тряпку из-за вечного смога, а редкий снег становился черным ещё до того, как касался земли. Рэм сидел на корточках за их домом, стараясь укрыться от ледяного ветра. Внешне он казался обычным чумазым мальчишкой в перешитой рубахе не по размеру. Но внутри этого тщедушного тела бился взрослый, расчетливый разум, который задыхался от собственного бессилия.

Внизу, со стороны карьера, раздался нарастающий гул. Рэм вжался в стену барака. Из-за поворота, поднимая вихри угольной пыли, выплыл магоход. Глянцевая, темно-синяя капсула без колес парила в метре над землей. Она выглядела здесь так же уместно, как космический шаттл посреди гнилого огорода.

Машина остановилась. Дверь отъехала с мягким шипением. На землю ступил Инспектор. Белоснежный костюм, начищенные сапоги и трость с набалдашником в виде серебряного глаза резко контрастировали с окружающей серостью. Горм уже бежал к нему, на ходу стягивая шапку.

— Господин! — отец запыхался, его лицо посерело от каменной крошки. — Мы не ждали...

— Вижу, — Инспектор брезгливо оглядел грязную площадь. — Выработка падает, Горм. Твоя бригада обленилась.