Архитектор счастья

Пролог

Если бы кто-то сказал Сане Ковалёву, что этот рассвет он запомнит на всю жизнь, он бы, наверное, послал этого кого-то в известном направлении. Потому что запоминать тут было нечего: холодная вода, гнилой мостик, проклятия рыбаков и синяя краска, которая въелась в его новые туфли так, будто собиралась остаться там навсегда.

Туфли, кстати, были почти новые. Мама отдала за них последние пять тысяч - огромные деньги по тем временам. В Москве такие, наверное, стоили все двадцать, но в Задрищенске и пять тысяч было перебором. «На выпускной, — сказала мама. — Чтобы люди не думали, что мы нищие». Саня тогда подумал, что люди и так знают, что они нищие, но спорить не стал.

И вот теперь синяя краска. Отквыривается плохо. Въелась. Как всё в этом чёртовом селе.

— Сань, ты чего такой кислый? — спросила Агата, болтая ногами в воде.

Она сидела рядом, на том же гнилом мостике, и, в отличие от него, выглядела так, будто ей было абсолютно всё равно на туфли, краску и весь остальной мир. На ней было Валькино свадебьное платье, а под ним выцветшие джинсы. Выпускной наряд. Класс.

— Туфли испортил, — буркнул Саня, продолжая скрести ногтем по синей кляксе. — Мать убьёт.

— А зачем ты в туфлях на мостик полез?

— А где мне ещё их пачкать? На танцах я уже наступил в чью-то жвачку. Три раза.

Агата хмыкнула. Это был не смех — так, лёгкое движение губ, которое означало: «Сам дурак, но я тебе этого не скажу, потому что мы вроде как друзья».

Они дружили с первого класса. Дружили — это, конечно, громко сказано. Скорее, терпели друг друга, потому что в Задрищенске выбор был невелик: или ты дружишь с тем, кто живёт через два дома, или ты дружишь с гусём. А гусь, как показала практика, друг так себе — клюётся.

— Слушай, — сказала Агата, глядя на восток, где небо уже начинало светлеть. — А чего ты вообще на мостик полез? Все уже разошлись. Танцы кончились. Дискотека кончилась. Даже учителя ушли. А ты сидишь тут, туфли трёшь.

— А ты? — парировал Саня. — Ты-то чего не ушла?

— А мне нравится, — просто сказала она. — Сидеть. Ногами болтать. Смотреть, как солнце встаёт.

— Романтик, — фыркнул Саня.

— Дурак, — ответила Агата.

Наступила тишина. Неловкая такая, какая бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком долго, чтобы говорить о важном, но недостаточно долго, чтобы молчать о нём.

На том берегу завозились рыбаки. Дядя Витя и дядя Коля — местные легенды, которые, казалось, вообще никогда не спали. Они сидели в своей лодке с удочками и, судя по всему, уже успели выпить. Несколько раз.

Дурацкий выпускной, дурацкие туфли, дурацкий мостик, который они выкрасили в синий, потому что кто-то сказал, что так будет «прикольно». А получилось как всегда — криво, нелепо, и теперь дяде Вите с дядей Колей есть что вспоминать следующие десять лет.

— Сань, — сказала Агата, когда прошло минут пять.

— М?

— А завтра ты уезжаешь?

— Ага. Поезд в семь.

— В семь утра?

— В семь.

— А ты успеешь?

— Успею. Я уже собрался. Рюкзак у бабушки. Документы в кармане. Билет в другом кармане.

— А туфли?

— Что туфли?

— Ты в них поедешь? В синих?

Саня посмотрел на свои туфли. Они были синими. Не везде, но так, что сразу бросалось в глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Может, сойдёт за дизайнерское.

— За дизайнерское? — усмехнулась Агата. — В Задрищенске?

— В Москве не будут знать, откуда я. Скажу, что так и надо.

— А если спросят?

— Скажу, что это краска. Которая не смывается. Как память о детстве.

— О детстве, — повторила Агата. — И что ты будешь помнить?

— Не знаю, — честно сказал Саня. — Может, этот мостик. Может, рыбаков. Может, тебя.

Она не ответила. Сидела, смотрела на воду, болтала ногами. Её джинсы уже намокли, но ей, кажется, было всё равно.

— Агат, — сказал Саня.

— М?

— А ты… ты будешь скучать?

Она повернулась к нему. В её глазах, в свете начинающегося рассвета, он увидел что-то такое, чего не замечал раньше. Или замечал, но не придавал значения.

— Буду, — сказала она. — А ты?

— И я.

Они замолчали. Саня чувствовал, что должен сказать что-то ещё. Что-то важное. То, что вертелось на языке весь этот год, а может, и дольше. Но слова не шли. Или шли, но он их боялся.

— Сань, — сказала Агата.

— М?

— Ты когда-нибудь вернёшься?

— Вернусь, — сказал он, не думая. — Обязательно.

— Когда?

— Не знаю. Но вернусь.