Архив Забытого Тепла

Несколько слов от Кощея

Кощей Бессмертный скользнул костлявым пальцем по гладкой поверхности кристалла, где под слоем вечного льда пульсировал тусклый рубиновый свет – последний отголосок пойманной агонии. Его голос, холодный и режущий, как зимний ветер в щели, зазвучал в густой тишине Архива, не столько обращаясь к слушателю, сколько констатируя неоспоримую истину для самого вечного пространства:

"Снова они. Опьяненные своим мимолетным пароксизмом. Зовут это 'любовью', 'страстью', 'жертвой'... Какие громкие слова для биологического сбоя." Он презрительно щелкнул ногтем по кристаллу. "Они воют на луну о вечности чувств, не понимая, что сама их жизнь – лишь пылинка в моих песочных часах. А это?" Он поднял кристалл, чтобы слабый свет омыл его безжизненные черты. "Всего лишь сырье. Концентрированная глупость, выпаренная в котле страдания. Энергия, потраченная на иллюзию."

Он медленно обвел взглядом бесконечные ряды витрин, поглощающие свет. "Вечность – это диагноз. И мое лекарство – каталогизация вашего хаоса. Ваши чувства, смертные... они смешны в своей предсказуемости. Как гнилой зуб – ноет, и все знают, чем кончится. Она будет рыдать у позорного столба. Он бросится грудью на копья. И все ради чего? Ради мига гормонального всплеска, который вы возвели в культ? Пафосно. До зубной боли."

В его плоских, обсидиановых глазах мелькнул отблеск – не тепла, но голода коллекционера, видящего потенциал редкого экспоната. "И все же... некоторые экземпляры обладают... особой горечью. Как проклятое вино. Чем дольше томится душа в тисках иллюзии, чем глубже отчаяние... тем чище, концентрированнее становится суть. Тем ценнее образец для Архива." Его тон стал чуть острее, почти... заинтересованным. "Такие истории – как та, что застыла в этом кристалле, или как та, из прошлого тома моих записей – они не просто экспонаты. Они – узлы. Узлы в бесконечном гобелене вашего коллективного безумия. Акты в пьесе, где вы – марионетки собственных желез."

Он поставил кристалл на пустовавшую полку рядом с другими – синими от тоски, фиолетовыми от ярости, мертвенно-белыми от страха. "Я не автор ваших трагедий. Я – Архивариус Драм. Я не чувствую – я фиксирую. Я не участвую – я наблюдаю. Ваши вспышки безумия, ваши жалкие попытки придать смысл химическому шторму внутри вас – это лишь мазки на холсте вечности. Мой Архив – это летопись. Моя роль – быть связью между этими вспышками. Между актом прошлым... и актом грядущим, который уже зреет где-то там, в вашем шумном, слепом мире."

Кощей отвернулся от полки, его фигура растворяясь в тенях между стеллажами. Его последние слова повисли в липкой тишине, как пыль на вековом бархате:
"Следующая глава вашей абсурдной саги уже пишется. Я буду ждать. Я всегда жду. И когда она достигнет нужной... кондиции отчаяния, она займет свое место здесь. Рядом с этой любовью. Рядом со всей вашей мимолетной, нелепой, невыносимо яркой агонией. Продолжайте. Ваш хаос – мое единственное занятие в этой вечности."

История Хранительницы

Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а субстанцией. Холодной, плотной, как застывший межзвездный вакуум. Воздух (если это можно было назвать воздухом) не шевелился. Пыль, осевшая за тысячелетия на витринах из черного дерева и отполированной до зеркального блеска кости левиафана, лежала неподвижным серым саваном. Бесконечные коридоры Сектора Вечности расходились во все стороны, теряясь в перспективе, где тьма сгущалась до абсолютной, ненасытной черноты. Здесь хранились не крики и не всполохи ярости. Здесь покоились чувства древние, как само время: спокойствие горных вершин, холодная решимость падающей звезды, терпение океанских глубин, непоколебимая верность камня скале. Все – застывшее, вечное, незыблемое.

Ирина стояла у одной из витрин. Высокая, стройная, облаченная в одеяние, сотканное из теней и лунного света, оно струилось по ее фигуре, не шелохнувшись. Ее лицо было безупречным – скульптурно правильным, холодным, как лунный мрамор. Ни морщинки, ни тени эмоции. Глаза – два бездонных колодца из чистейшего льда, отражающие лишь строгие линии полок и мерцание древних экспонатов. Ее серебристые волосы были убраны в тугой, безупречный узел. Она была воплощением порядка, тишины, абсолютного контроля. Хранительница Сектора Вечности.

Ее длинные, тонкие пальцы с безупречно ровными ногтями провели по стеклу витрины, сметая невидимую пылинку. Движение было точным, экономным, лишенным малейшего излишества. Внутри витрины покоился осколок метеорита, пробитый насквозь – образец Непоколебимой Решимости древнего воина, принявшего смерть, защищая перевал. Он был холоден, тверд и абсолютно безмолвен. Ирина лишь кивнула, словно отмечая его стабильность в каталоге своего сознания.

Но где-то, в самых глубоких, запечатанных склепах ее собственной сущности, эхом отзывалось... тогда.

Много веков назад. Человеческий мир. Деревня у Черного Леса.

Тепло. Это было первое, что она помнила о до. Тепло печи, на которой пекли хлеб. Тепло отцовских рук, шершавых от работы, но нежных, когда он гладил ее по голове. Тепло смеха младших братьев, гонявших по двору кур. Тепло взгляда Его – сына кузнеца, с которым они тайком обменивались улыбками у колодца. Тепло летнего солнца на щеках.

Потом пришел холод.

Не зима. Не мороз. Холод железа, пропитанного кровью. Холод дыма, пожирающего родной дом. Холод земли, в которую закапывали тех, кого не смогли опознать в обугленных останках. Набег разбойников? Междоусобная стычка лордов? Это не имело значения. Имело значение только то, что она видела. Видела, как меч солдата в чужеземных доспехах срезал голову ее отцу. Видела, как мать, заслонив собой братьев, рухнула, пронзенная копьем. Видела, как огонь лизал бревна их дома, где оставался Он… и его семья. Слышала их крики. Долго. Очень долго.

Она осталась одна. Сидела на пепелище, обхватив колени руками. Слезы давно высохли. Внутри была только пустота, огромная, черная, леденящая. И боль. Не острая, а тупая, всесокрушающая, как глыба льда, раздавливающая грудь изнутри. Она не могла дышать. Не могла думать. Казалось, сама земля под ногами проваливается в эту бездну горя. Вокруг пепелища уже кружили тени – не вороны, а нечто худшее, бестелесное, злобное, привлеченное силой ее отчаяния, питающееся агонией. Они шипели на краю ее сознания, обещая забрать последнее – ее разум.

И тогда Он появился.

Не возник – проявился, как пятно чернил на чистом пергаменте. Из самой тени печной трубы, единственной, что устояла. Высокий, невероятно худой, облаченный в одежды цвета ночи и пыли. Его лицо было лишено возраста – одновременно древнее скал и холодно-юное. Глаза – две щели бездны.

– Ирина. – Его голос был сухим шелестом паутины, но он прорезал гул в ее ушах, заставив поднять опухшие, пустые глаза. Он знал ее имя.

Она не испугалась. Страх был еще одним чувством, а ее душа была выжжена дотла. Она лишь смотрела.

– Твоя боль, – продолжил Он, Кощей, – уникальна. Чиста. Всепоглощающа. Она… интересна. – Он сделал шаг вперед, не касаясь земли. – Но она же тебя и убьет. Медленно. Безжалостно. Или… – Его тон стал почти убедительным, обволакивающим. – Или привлечет то, что убьет быстрее и мучительнее. Ты чувствуешь их? Голодные тени?

Она кивнула, едва заметно. Шипение вокруг стало громче, назойливее.

– Я предлагаю тебе милосердие, дитя, – сказал Кощей, и в его голосе прозвучала странная, ледяная нота, которую можно было принять за жалость, если бы не абсолютная пустота в его глазах. – Я сниму с тебя этот груз. Всю боль. Все горе. Саму способность чувствовать так остро, так… разрушительно. Я заберу эту муку. Навсегда.

Он протянул руку – длинные, костлявые пальцы, напоминающие корни мертвого дерева.

– Взамен ты обретешь покой. Ясность ума. И… вечность. Ты будешь служить в моем Архиве. Хранить вещи, что переживут миры. Ты станешь… идеальным стражем. Неподвластным времени, боли, глупым страстям. Свободной.

Свободной… От этого камня на сердце? От этого ледяного ужаса внутри? От шипящих теней? В ее опустошенном сознании вспыхнул слабый, искаженный образ: не тепла, а отсутствия холода. Тишины вместо этого вечного воя горя в душе.

– …Да, – прошептали ее пересохшие губы. Голос был чужим, сломанным. – Забери… Забери все. Пожалуйста.

Кощей улыбнулся. Улыбка не добралась до глаз. Она была похожа на трещину на льду.

– Мудрое решение.

Ритуал.

Проходил не в лесу, не на пепелище. Кощей провел ее сквозь мглу, и они оказались в маленькой, круглой комнате где-то внутри Архива. Стены были покрыты мерцающими рунами. В центре на пьедестале из черного камня лежал необработанный, тусклый кристалл размером с кулак.

Ирина стояла неподвижно. Кощей двигался вокруг нее, его пальцы чертили в воздухе сложные, светящиеся холодным синим светом знаки. Его голос бормотал слова на языке, от которого закипала кровь в жилах и скрипели камни.

– Я, Кощей Бессмертный, Архивариус Реальности, изымаю силой договора и вечного закона… Тепло. – Он произнес это слово с легким оттенком… презрения? – Комплекс чувств: Любовь. Нежность. Детская радость. Способность к глубокой привязанности… и порожденная ими Уязвимость. Источник этой… невыносимой боли.

Неужели путь пройден зря?

Лех не грабил лавки. Не копил золото. Его добыча мерцала в иной валюте: шепотах на черных рынках, страхе в глазах охранников элитных музеев, титуле "Тот, кто прошел сквозь Зеркальные Ловушки Малигрота". Его звали "Сорока" – не только за черно-белые волосы, выбеленные одной рискованной ночью у энергетического кристалла, но и за ненасытное любопытство и умение утащить блестящее невозможное. Его амулет – единственное наследство от неизвестной матери, оставленное в корзине у монастырских ворот – было пером сороки, оправленным в тусклое серебро. Оно висело холодным пятнышком на груди под рубахой. Маги-униженки шептали, что перо умеет "находить щели в мире" и чуть приглушает чужую магию. Лех верил. Оно его еще не подводило.

Прошлое: Истоки Блеска

Маленький, без имени (его дал позже наставник-вор, усмехнувшись: "Лех? Кратко. Как удар ножом"), он выживал в трущобах Великого Города. Не кража ради хлеба – унижение. Кража ради доказательства. Он помнил день, когда стащил калач у самого Горбатого Пекаря, чья стойка считалась неприкосновенной. Не от голода – от ярости на косой взгляд торговки, бросившей ему заплесневелую корку: "На, крыса, не сдохни под ногами". Он съел калач, смотря ей в глаза издалека. Вкус победы над "нельзя" был слаще меда.

Его взял под крыло старый Клык – вор-призрак, чьи пальцы чувствовали вибрацию магических замков. Клык не учил грабить богатых. Он учил видеть слабину мира.

"Мир, парень, – сипел Клык в дымном подвале, показывая на замысловатый замок, – он как этот механизм. Полон щелей, дурацких правил, которые сами себя нарушают. Твоя задача – найти ту самую щель, куда пройдет твоя воля. Богатство? Пф. Побочный эффект. Истинная награда – щелчок в голове, когда невозможное стало твоим."

Лех учился жадно. Он грабил не сундуки, а легенды. Свиток Драконьего Шепота из библиотеки, охраняемой сонмом духов? Лех оставил вместо него остроумную карикатуру на верховного жреца. Алмаз "Сердце Зимы" с груди ледяного голема в горах? Лех подменил его идеальной стекляшкой, пока голем "спал". Каждая кража – вызов системе, плевок в лицо "нельзя". Его имя обрастало мифами. И его манило самое большое "нельзя" из слухов, шепчущихся в самых темных тавернах межмировья: Архив Кощея Бессмертного. Хранилище Чувств.

"Там есть экспонат, Сорока, – шептал ему древний бард, знавший цену секретам, за стаканом мутного зелья. – Говорят, он хранится в Секторе Вечности. Не самый яркий, не самый страшный. Но Самый Недоступный. Потому что Кощей спрятал его не за замками, а за… безразличием. И потому что украсть чувство – это не украсть вещь. Это украсть часть души мира. Никто не возвращался. Никто."

Глаза Леха загорелись холодным, знакомым огнем. Невозможное. Вызов абсолютный. Слава вечная. Его пальцы непроизвольно сжали холодное перо на груди.

"Где найти ключ?" – спросил Лех, его голос был тихим, но в нем звенела сталь.

Ключ нашелся у магистра Таргуса, помешанного на изучении Кощея. Ключ был не железным, а костяным – выточенным из фаланги какого-то неведомого существа, испещренным

Архив не был местом. Он был живым кошмаром, воплощенным в камень, свет и безумие. Лех "Сорока", чьи ноги привыкли бесшумно ступать по карнизам над пропастью и скользить по мрамору дворцов, теперь двигался как пьяный по палубе корабля во время шторма. Только шторм бушевал не снаружи, а внутри его черепа.

Он шагнул из точки разрыва – того зияющего шва в реальности, что оставил костяной ключ – и сразу же задохнулся. Воздух (если это был воздух) оказался густым, как сироп, пропитанным запахами, от которых сводило скулы: пыль древних фолиантов, едкий озон разрядов, сладковатая гниль увядших цветов и… соленый привкус слез. Миллионов слез. Шаг. Пол под ногой был холодным, влажным камнем. Следующий шаг – упругим мхом, издававшим тихий всхлип при нажатии. Третий – горячим пеплом, обжигающим подошвы сквозь тонкую кожу сапог. Лех споткнулся, едва удержав равновесие.

"Щель, Лех, ищи щель…" – прошептал он себе, сжимая в потной ладони холодное перо на груди. Но щели не было. Был лабиринт из чужих душ.

Стены менялись на глазах. То это были черные, отполированные до зеркальности плиты, в которых его собственное отражение корчилось в немом ужасе. То они расплывались в вихри цвета – багровые спирали Ярости, синие бездны Тоски, ослепительно-белые вспышки Экстаза, застывшие в воздухе как монументы чужого помешательства. Одна стена вдруг стала теплой, живой, покрытой пульсирующими венами света. Лех, машинально прислонившись, почувствовал, как сквозь ткань рубахи передается слабый, навязчивый стук – чье-то одинокое, отчаянное сердцебиение. Он отшатнулся, как от раскаленной плиты.

Тишина? Ее не было. Ее заменял гул. Низкий, всепроникающий, как шум кровотока в ушах, но состоящий из тысяч перекрывающихся шепотов, смешков, рыданий, криков ярости. Это дышало само пространство. Это дышали экспонаты в своих витринах-клетках. Лех проходил мимо слезы, застывшей в алмаз и излучающей волны щемящей потери. Мимо окаменевшего смеха, от которого его собственные губы непроизвольно дергались в жутковатой улыбке. Мимо шара черного дыма с багровыми молниями внутри – Паники, – которая билась о невидимые стенки с тонким, пронзительным визгом, впивающимся прямо в мозг. Каждый "экспонат" тянул к себе, пытался втянуть в свою орбиту безумия. Перо на груди то кололо ледяными иглами, то жгло, как раскаленная спица, отгоняя наваждение, но осадок – липкий страх, навязчивая грусть, вспышка гнева – оставался, как грязь под ногтями.

Ловушки Архива не щелкали механизмами. Они вгрызались в душу.

Он свернул в узкий проход – и воздух сгустился, стал липким и едким. По коже поползли невидимые слизни, оставляя следы жгучего стыда. В ушах зазвенели голоса – его собственные самые постыдные воспоминания, озвученные чужими, злобно хихикающими ртами: "Плакал, когда Крысолов отобрал первую добычу? Ревел, как девчонка! А помнишь, как обосрался от страха в катакомбах под Городом Теней?" Лех застонал, прижимая ладони к ушам. Перо впилось в грудь, боль пронзила туман позора. Он рванул вперед, вывалившись из прохода, как из пасти. Кожа горела.

Трещина в вечной льду

Архив Кощея. Сектор Вечности.

Тишина была не просто отсутствием звука. Это был закон. Абсолютный и нерушимый, как вращение мертвых звезд над черными сводами. Ирина скользила по бесконечным коридорам Сектора Вечности, ее тень, чернее самой черноты Архива, не шевелилась на отполированном до зеркального блеска камне пола. Ее шаги не оставляли следа в вековой пыли на витринах из кости левиафана и черного дерева. Она была частью этого порядка. Его воплощением. Ее разум – кристалл, сердце – лед. Хранительница.

Она проверяла витрину с Непоколебимой Решимостью древнего воина – осколок метеорита, пробитый насквозь. Стабилен. Холоден. Безмолвен. Идеально. Ее ледяной взгляд скользнул дальше, по рядам вечных экспонатов: сфера Беспристрастности, кулак Вечного Льда, песчинки Незримого Времени. Все на месте. Все в порядке. Мир, застывший в совершенном, бездушном равновесии.

И вдруг.

Не звук. Не вспышка. Удар.

Он пришел изнутри. Из самых глубин ее запечатанной, вымерзшей сущности. Острая, физическая боль, как будто оторвали кусок плоти. Нет – хуже. Как будто вырвали что-то, чего физически не было, но что было основой. Как ампутировали несуществующую, но жизненно важную конечность. Боль была мгновенной, ослепляющей, чужой. Она заставила ее вздрогнуть – резко, неестественно, как марионетку с дернувшейся нитью. Ее безупречная осанка дрогнула.

Что?.. Мысль возникла чистая, холодная, но в ней впервые за века был вопрос. Непонимание. Нарушение алгоритма. Боль уже утихала, переходя в глухое, пульсирующее нытье, но она оставила после себя… пустоту. Не ту привычную, вечную пустоту льда. А новую. Свежую. Как яма в гладком снегу. И в этой яме… зародилось что-то.

Ярость.

Она вспыхнула не как эмоция, а как физическая реакция. Как внезапный спазм в мертвой мышце. Холодный, острый, режущий изнутри. Необъяснимый. Нелогичный. Нарушающий порядок. Ирина замерла. Ее ледяные глаза, всегда отражающие лишь строгие линии Архива, впервые сузились. На миг в них мелькнуло нечто, похожее на… недоумение, смешанное с внезапным, животным предчувствием угрозы.

Она повернула голову – не плавно, как всегда, а резко, с хрустом льда в несуществующих суставах. Ее взгляд устремился вглубь сектора, к самым дальним, самым пыльным рядам. К тому забытому углу.

Она двинулась. Не скользила – шагнула. Ее нога ударила по камню гулко, не по-хранительски, подняв облачко вековой пыли. Нарушение ритуала. Нарушение тишины. Трещина в совершенстве.

Черные Чертоги Кощея.

Кощей Бессмертный сидел за столом из лунного камня, его костлявые пальцы с безупречной точностью наносили руной узор на поверхность мерцающего шара Затаенной Измены. Его сознание, распростертое над всем Архивом, как паук над паутиной, регистрировало каждый шепот, каждую вибрацию чувств в их клетках. Все было предсказуемо. Все под контролем. Вечность текла, как замерзшая река.

И вдруг – разрыв.

Не сигнал тревоги. Разрыв ткани реальности в самом ядре его владений. В Секторе Вечности. Месте абсолютного порядка. Кощей замер. Его пальцы сжали инструмент так, что тонкий обсидиан треснул.

Он почувствовал это одновременно с Ириной. Исчезновение. Не экспоната – части Архива. Части… системы. Маленькой, незначительной, но его. Кражу. В его доме.

Ярость Кощея не была похожа на ярость смертных. Она не горела. Она кристаллизовалась. Воздух вокруг него сгустился, потрескался, как переохлажденное стекло. Тусклый свет фонарей в стенах померк, подавленный внезапным, всепоглощающим холодом его гнева. На столе застыл иней. Предметы, не прибитые ко дну реальности, завибрировали с тонким, ледяным звоном.

Но это была лишь половина бури. Вторая волна пришла следом – от Ирины. Ее реакция. Боль. Нет, не просто боль – физический отклик на кражу. И… ярость? Да. Необъяснимая, дикая, чужая ярость, пробившая вечный лед ее существа. Непредсказуемость. В его идеальном инструменте. В сердце его самого защищенного сектора.

Это было… невыносимо. Оскорбительно. Хаос, ворвавшийся не только в его владения, но и в единственную, абсолютно предсказуемую точку во всей вечности – в его Хранительницу.

Кощей встал. Он не вскочил. Он вознесся, как тень, обретающая объем и невыразимую тяжесть. Его фигура заполнила пространство комнаты, поглотив свет. Черные одежды колыхнулись, хотя ветра не было. В его глазах-щелках вспыхнули две точки абсолютного нуля, холоднее любой тьмы Архива.

Он не стал искать. Он пронзил. Его воля, как ледяное копье, метнулась сквозь слои реальности, сквозь бесконечные коридоры, прямо в сознание Ирины, стоящей у пустого места в дальнем углу Сектора Вечности. Его голос прозвучал не в ушах, а внутри ее черепа, в самой сердцевине льда, что был ее разумом. Он не кричал. Он выдавливал слова, и каждый звук был как удар обледенелого молота, рвущий ткань бытия:

"ИРИНА."

Имя прозвучало не как обращение. Как приговор. Как взведенный курок. Хранительница вздрогнула сильнее, чем от боли, физически отшатнувшись. Ее ледяные глаза расширились, впервые отразив не порядок, а чистый, животный ужас перед гневом хозяина.

"ЭКСПОНАТ." – следующий удар был еще страшнее. – "УКРАДЕН."

Он чувствовал ее смятение, ее непонимание, ее попытки вернуть контроль. Они были жалки. Ничтожны. Хаотичны.

"ВОР." – слово прорезало ее сознание, оставляя кровавый след в кристалле разума. – "ЗДЕСЬ."

Кощей видел сквозь ее глаза. Видел следы в пыли – не ее. Чужие. Мелкие. Наглые. Видел пустое место на выцветшем бархате. Видел… пыль, еще не улегшуюся. Он только что был здесь!

Ярость Кощея достигла апогея. Вечность содрогнулась. Где-то в глубинах Архива завыли сирены из сгущенного страха, захлопнулись шлюзы из застывшего времени. Его следующий мысленный приказ обрушился на Ирину не как команда, а как разрушительная лавина, не оставляющая места для мысли, для сомнения, для этой новой, чудовищной непредсказуемости:

"ВЕРНИ ЭКСПОНАТ."

В лабиринте чувств

Архив дышал хаосом. Стены плавились и перестраивались, полы вздымались волнами упругого мха или проваливались в зыбучий песок отчаяния. Воздух гудел от наложенных друг на друга шепотов, смешков и стонов вырванных душ. И в этом безумном калейдоскопе чувств разворачивалась смертельная погоня.

Лех Сорока двигался как тень, сливаясь с ритмом безумия. Его амулет – перо сороки – пылало на груди, то колючим льдом, то обжигающим жаром, предупреждая об опасностях. Он не бежал – он плыл, используя хаос как щит. Нырял в проход, заполненный липким, сладковатым туманом Ностальгии, заставляющим замереть и вспоминать. Стражи-конструкты, плывущие мимо, теряли его в дымке. Он перекатывался через бархатную волну Уныния, накрывавшую коридор, его тело становилось тяжелым, безнадежным, неотличимым от окружающей апатии – и безликие стражи проплывали мимо. Он видел стену, пульсирующую багровыми всполохами Ярости, и резко сворачивал, зная, что прямой путь там – верная смерть или безумие. Его путь был зигзагом безумия, танцем на краю пропасти, где каждое движение – вызов предсказуемому порядку Архива.

"Беги, беги, беги!" – стучало его сердце в унисон с теплым пульсом кристалла у груди. Он чувствовал ее. Ее. Ледяное дыхание смерти у него за спиной.

Ирина шла по следу. Ее обычно бесшумные шаги теперь оставляли легкие отпечатки инея на полу из живого мха, который съеживался и чернел под ее прикосновением. Ее лицо оставалось маской белого мрамора, но в глубине ледяных глаз бушевал холодный ад. Боль от утраты кристалла была не физической раной, а зияющей пустотой где-то в центре ее вечного существа. Пустотой, которую Кощей назвал нарушением порядка. А он, хозяин, был прав. Всегда прав. Эта пустота гноилась, порождая всепоглощающую, санкционированную ярость. Ярость на вора. Ярость на хаос. Ярость на… себя? Нет. Невозможно. Это была ярость инструмента, чью безупречность осквернили.

Она видела следы Леха – сбитую пыль на витрине Забвенной Нежности, легкую рябь на поверхности лужи Слез Предательства. Она шла напрямик, игнорируя меняющуюся топографию ада. Ее клинок из Вечного Льда был обнажен, излучая холод, от которого трескался воздух и замерзали на лету эфемерные чувства-мотыльки.

Она вступила в Галерею Мимолетных Надежд. Воздух здесь был наполнен переливающимися пузырьками, каждый из которых сиял радужным светом и шептал обещания счастья. Обычно Хранительница проходила здесь невидимой, частью холодного порядка, не вызывая отклика. Но теперь…

Пузырьки содрогнулись. Их радужные переливы сменились на резкие, тревожные вспышки. Они начали стягиваться вокруг нее. Не притягиваться – окружать. Как рой разъяренных ос, почуявших угрозу своему улью. Один пузырек лопнул у самого ее лица.

"БУДЕТ... ЛУЧШЕ..." – прошипел голосок, полный ядовитого сарказма, и обдал ее лицо ледяной, липкой слизью Разочарования.

Ирина даже не дрогнула. Но ее ярость, этот холодный костер внутри, вспыхнула ярче в ответ на дерзость. Она махнула клинком. Ледяное лезвие рассекло десяток пузырьков. Они лопнули с хором тонких визгов, облив ее волны Горького Просчета и Тщетного Ожидания. Галерея взревела. Стены покрылись инеем, а с потолка начали падать сосульки из сгущенной Апатии, тяжелые и тупые, стремящиеся заморозить, задавить.

Впервые за вечность Архив атаковал свою Хранительницу. Потому что чувствовал в ней не порядок, а угрозу. Чувствовал бушующую, неконтролируемую эмоцию – ярость. Она стала видимой для системы. Чужеродной.

Ирина прорубилась сквозь падающие сосульки, ее клинок оставлял в воздухе мерцающие шлейфы льда. Она вышла из галереи, покрытая липкой горечью и холодной пылью апатии. Ее безупречный вид был нарушен. Но ярость лишь закалилась. Она увидела мелькнувшую тень в конце следующего коридора – его!

Лех видел атаку Архива на Ирину. Видел, как Галерея Надежд обратилась против нее. "Старушка ледяная, да ты сама теперь нарушитель спокойствия!" – мелькнула дерзкая мысль, подстегиваемая адреналином. Он использовал момент. Пока Архив бушевал против Ирины, он нырнул под арку, сплетенную из струящихся, как вода, Снов о Полетe. Они обычно убаюкивали, уносили прочь. Лех сосредоточился на страхе – страхе быть пойманным, страхе за украденное тепло. Перо жгло, но страх делал его невидимым для сладких объятий Снов. Он проскользнул, как угорь.

Ирина вышла из галереи, ее взгляд, острый как ледяная игла, нашел его. Она ринулась вперед, игнорируя внезапно ожившую ловушку под ногами. Пол в проходе превратился в трясину Сомнений. Липкая, серая жижа, тянущая вниз, нашептывающая: "Куда ты спешишь? Он уйдет. Ты не справишься. Все бессмысленно..." Ирина лишь глубже вязла, но ее ярость была сильнее. Она не сомневалась. Она ненавидела. Клинок вонзился в пол рядом, и ледяная волна выбросила ее из трясины на твердый камень дальше. Она не остановилась.

"Стой!" – ее голос впервые за века прорвался наружу. Не крик. Ледяной скрежет, звук ломающихся вековых сосулек. Он резал воздух и слух Леха, заставляя его вздрогнуть. В этом звуке не было ничего человеческого. Только приказ и обещание уничтожения.

Лех не оглянулся. Он прыгнул через внезапно разверзшуюся трещину в полу, из которой валил пар Затаенной Злобы. На той стороне был Мост Изменчивых Чувств – хлипкая конструкция, меняющая свойства под ногами идущего. Лех ступил на него, думая о равновесии, о точности, о холодном расчете вора. Мост дрогнул, но выдержал, став на мгновение твердым камнем.

Ирина была на мосту через секунду. Ее ярость, ее ненависть, ее слепая решимость кипели. Мост под ней взорвался хаосом. Он стал качаться как качели, превратился в зыбкую паутину, обжег ноги пламенем Ревности, покрылся шипами Обиды. Архив чувствовал ее бурлящие эмоции и играл на них, превращая путь в ад. Она качнулась, едва удержав равновесие. Ледяной клинок метнул сосульку в спину убегающему вору, но Лех, почувствовав движение воздуха (или предупреждение пера?), резко нырнул вниз, под перила моста. Сосулька вонзилась в стену впереди, взрываясь облаком ледяных осколков.