Аркаим для двоих

Глава 1: Вибрация

Десятое мая. Я проснулся от того, что меня толкнули в бок.

Не резко, не грубо. Скорее, так: мир подо мной мягко качнулся, будто матрас лежал не на ржавых пружинах, а на поверхности очень спокойного, но вдруг встревожившегося моря. Я лежал на спине и смотрел в потолок, где трещина от угла до люстры за годы наблюдений обрела в моём сознании очертания Мыса Доброй Надежды. Сон ещё держал веки свинцом, но внутри черепа уже гудела навязчивая нота. Низкая, ровная, почти инфразвуковая. Так гудит трансформаторная будка в сотне метров, если ночь тихая-тихая. Но сейчас за окном был полновесный краснодарский день – я видел по свету, падающему сквозь грязноватые занавески, – и гудение шло не с улицы. Оно было повсюду.

Я приподнялся на локте. Воздух в комнате был неподвижен, тяжёл, как кисель. И в нём, в самой его плотности, жила эта вибрация. Она не звучала в ушах – она ощущалась кожей, костями, наполняла лёгкие чем-то вязким и дрожащим. На краю стола, где вчера вечером я чинил паяльником старый транзисторный приёмник, лежала рассыпанная канифоль. Мельчайшие золотистые крупинки на полированной деревянной поверхности начали двигаться. Не скакать, а именно двигаться, как железные опилки над магнитом, выстраиваясь в едва заметные, пульсирующие цепочки. Они ползли к краю стола, от края к центру, снова к краю. Медленный, гипнотический танец пыли.

Сердце вдруг забилось чаще, не от страха, а от какого-то инстинктивного, животного предчувствия. Мозг, ещё затуманенный сном, лихорадочно искал рациональное объяснение. Грузовик? Нет, мой пятый этаж в этой хрущёвке на окраине не дрожал даже от КамАЗа. Строители рядом? В воскресенье? Нелепо. Поезд? Слишком далеко. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна и это странное ощущение. Гул начал спадать. Не обрываясь, а словно растворяясь, уходя вглубь земли или в толщину воздуха. Через минуту его уже не было. Только тишина, нарушаемая привычным утренним звуковым фоном: скрип соседских половиц, сдержанный рёв мотоцикла вдали, истеричные трели воробьёв под карнизом.

Я откинулся на подушку и уставился в Мыс Доброй Надежды. Может, просто сон? Сон в духе «начала землетрясения»? Но я не помнил, чтобы мне снились катаклизмы. Снилась обычно работа: бесконечные печатные платы, паутина проводов, монотонный голос шефа: «Семён, ты где? Шеф, да я уже еду».

Я – Семён. Двадцать семь лет. Радиоинженер-монтажник на небольшом, но гордом заводе «Квант», что выпускает измерительную аппаратуру для кого-то очень важного. Моя жизнь – это ровная синусоида на экране осциллографа. Никаких выбросов, никаких помех. Стабильная, предсказуемая, серая. Квартира досталась в наследство от бабушки, и с тех пор висит надо мной как дамоклов меч вечное, самому себе данное обещание «сделать ремонт». Обещание, которому уже лет пять, и которое каждый вечер, когда я прихожу с работы, усталый и пропахший канифолью и припоем, откладывается на завтра. На стенах – обои в мелкий цветочек, которые помнят ещё Брежнева. На кухне – газовая колонка, поющая дифирамбы каждому, кто решается принять душ. И тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Одиночество, которое когда-то жгло изнутри острыми угольками, теперь просто тлело, как старая гарь в пепельнице. Тлело и грело – смутным, привычным теплом не-присутствия.

Даже шеф, Иван Петрович, человек с лицом уставшего бульдога и сердцем, как мне иногда казалось, золотого тельца, похоже, решил мою судьбу «устроить». Недавно начал вбрасывать в разговоры намёки: «Молод ещё, Семён, но пора уже расти. Мастером стать. Ответственность на себя брать». А позавчера, задерживая меня после смены под предлогом проверки пайки новой партии плат, вдруг сказал, глядя куда-то поверх моей головы: «Дочка у меня, Аллочка, из института возвращается. На лето. Хорошая девчонка. Жизнерадостная. Ты, я смотрю, парень серьёзный, не болтаешься. Может, познакомлю?»

Я видел Аллочку однажды, на корпоративе по поводу юбилея завода. Высокая, стройная, с дорогим телефоном в стразах и смехом, который резал ухо, как стекло. Она говорила громко, много, исключительно о себе, и смотрела на таких, как я, сквозь призму снисходительного любопытства, с каким рассматривают музейный экспонат под названием «Заводской работяга образца 90-х». Нет, это было не моё. Совсем не моё. Моё было где-то там, за пределами этой синусоиды, но я давно перестал верить, что когда-нибудь найду точку входа в другую фазу.

Я встал, костяшки хрустнули. Прошёл в крошечную ванную. Холодная вода, щетина на лице, знакомое до тошноты отражение в потускневшем зеркале: обычные черты, обычные глаза цвета мокрого асфальта, волосы тёмные, непослушные. Лицо человека, который не ждёт подвоха, потому что не ждёт вообще ничего.

На кухне вскипятил чайник, залил кипятком «Доширак». Запах искусственной говядины и сушёного лука заполнил пространство – запах моих одиноких завтраков, обедов и ужинов. Ел, глядя в окно. Во дворе цвели тополя, пух клубился в воздухе, оседая на крышах машин белым инеем. Солнце било уже по-летнему, обещая жаркий день. Идиллия, если не знать, что за ней стоит. Я знал. За ней стояла та же рутина, которая начиналась с этого самого «Доширака» и заканчивалась им же.

Я собрал рюкзак: паспорт, кошелёк, ключи, пачка сигарет «яппи» (привычка, от которой никак не могу избавиться), бутерброд на обед, книга по схемотехнике. Проверил карман – там лежал тот самый транзистор от вчерашнего приёмника, который я так и не починил. Мелкая деталька, холодная на ощупь. Выбросить жалко, вдруг пригодится. Радиомонтажник – это диагноз. Мы тащим с собой всякий хлам, уверенные, что из него можно собрать нечто гениальное.

Я вышел из подъезда в уже набравший силу зной. Воздух пах нагретым асфальтом, цветущей акацией и далёким дымом мангалов. Мой маршрут был выверен до миллиметра: пятьсот шагов до остановки, автобус номер 7, десять минут в духоте под звуки какой-нибудь рекламы из динамиков, ещё семьсот шагов от остановки до проходной завода. Я шёл, почти не глядя по сторонам. Мозг был занят внутренним монологом, который вёл сам с собой ежедневно.

Глава 2: Не тот поворот

Камень жёг.

Нет, он не был горячим в прямом смысле. Его температура оставалась той же – прохладной, нейтральной. Но в кармане моего рюкзака он ощущался как точка концентрации какого-то странного давления. Не физического, а скорее… внимания. Как будто кто-то положил мне за шиворот маленький, холодный глаз, который неотрывно смотрит в затылок. Или как будто из кармана исходила едва уловимая вибрация, не звуковая, а пространственная – тончайшее дрожание ткани реальности вокруг этого синего осколка.

Я шёл по улице Красной, точнее, по её менее парадной, задворочной части, уже почти приближаясь к проходной завода. Утро развернулось во всю свою майскую мощь: солнце палило с безоблачного неба, асфальт начинал плыть на перекрёстках, издавая тот самый, знаемый каждым южанином запах горячей смолы и пыли. Городской шум был привычным гвалтом: рёв моторов, визг тормозов где-то вдали, обрывки музыки из открытых окон машин, голоса, смех, ругань дворника, подметающего окурки. Всё как всегда.

Но я этого почти не слышал.

Внутри у меня звучал её голос. Хрипловатый, сдавленный от бега: «Простите…» И потом шёпот, в котором дрожала вселенная: «Камень? Тёмно-синий…» И глаза. Бога ради, эти глаза. Цвета невыспавшегося неба, а точнее – того узкого просвета в тучах перед самым рассветом, когда синева уже не ночная, но ещё и не дневная. В них был не просто испуг. В них была целая история, которую я прочёл за долю секунды: отчаянная решимость, съедаемый ею же страх, ярость, уязвимость. И в последнем взгляде – не просто предостережение. Просьба. О чём? Чтобы я не видел? Чтобы я забыл? Или чтобы я… помог?

Я солгал для неё. Двум явно не рядовым гражданам. Словно какой-то выключатель в мозгу щёлкнул, и я, Семён, радиоинженер, мастер по избеганию конфликтов и лишних движений, вдруг встал на пути чего-то очень серьёзного. И теперь нёс в рюкзаке причину всего этого.

Мысленно я снова и снова прокручивал момент столкновения. Её вес, упругость тела под ветровкой, запах яблока и полыни – дикий, не городской, будто она прибежала прямиком с заросшего пустыря. Её пальцы, шарящие по брусчатке. Холодок камня в моей ладони.

Я машинально свернул с главной улицы в сеть более тихих переулков. Здесь было чуть прохладнее, тень от старых, разлапистых каштанов лежала на асфальте кружевными пятнами. Мой путь лежал прямо, через три квартала, потом налево, к проходной. Но мысли путались, наворачиваясь одна на другую, как плохая пайка.

«Что это за камень? – спрашивал я сам себя, спускаясь по невысокой лестнице, ведущей в небольшой скверик. – Какой-то артефакт? Учёный образец? Украденный драгоценный?» Но драгоценные камни так не светятся изнутри. И за ними не гонятся такие… организованные люди. В их движениях, в их взглядах была казённая, отлаженная эффективность. Не криминал. Служба. Какая-то служба.

Камень в рюкзаке словно отозвался на мои мысли. Не пульсацией света – он был глубоко в кармане. А тем самым давлением. Оно усилилось, стало похоже на лёгкую, но упругую волну, расходящуюся от точки на спине. У меня даже дыхание перехватило на секунду. Я остановился посреди скверика, у старого, облупленного фонтана, который не работал уже лет десять. Поставил рюкзак на скамейку и, оглядевшись – вокруг было пусто, лишь пара голубей клевали что-то у другой лавочки – расстегнул карман.

Синее свечение в глубине ткани казалось чуть ярче. Я не стал вытаскивать камень, только прикоснулся к нему кончиками пальцев. Холод. И та самая высокочастотная вибрация, которую скорее чувствуешь нервами, чем слышишь. Он был живой. Не в биологическом смысле. В энергетическом. Как батарейка. Или как передатчик.

«Надо отнести его в полицию, – рациональная часть мозга попыталась взять верх. – Сказать, что нашёл. И забыть. Забыть про девушку, про этих людей, про всё». Но другая часть, та самая, что заставила солгать, тихо спрашивала: «А что с ней будет? Они её найдут. Без камня. Или с ним. Разницы, наверное, нет. Но если они такие… официальные, может, она и есть преступница? Украла что-то важное».

Её лицо всплыло перед глазами снова. Не преступница. Испуганная. Загнанная. И ещё… одержимая. Да, в её панике была одержимость целью. Она бежала не просто спасая шкуру. Она что-то делала. И провалила.

Я вздохнул, с силой застегнул карман, будто запихивая обратно не просто камень, а целый рой тревожных мыслей. Взял рюкзак на одно плечо и побрёл дальше, уже почти на автомате.

Скверик выходил в узкий проезд между двумя глухими заборами – чёрным, заводским, и рыжим, ржавым, отгораживающим какую-то заброшенную территорию. Это была моя ежедневная тропа. Сто пятьдесят шагов по бетонным плитам, треснувшим и поросшим у краёв жёсткой травой. Слева – забор с колючкой, справа – кирпичная стена какого-то старого цеха, без окон, лишь вентиляционные решётки под самой крышей. В конце проезда – арочный проход в кирпичной кладке, ведущий прямиком на улицу, где стояла проходная моего завода. Арка была низкой, сводчатой, выложенной ещё дореволюционным кирпичом – тёмно-красным, потрескавшимся, но крепким. Я проходил под ней каждый день, всегда наклоняя голову, хотя высоты хватало. Просто привычка.

И вот сейчас, подходя к этой арке, я снова думал о ней. Не о камне уже. О ней. Как её зовут? Лера? Так кричал один из преследователей. Коротко, резко. Лера. Подходило. Что-то звонкое, стремительное. Где она теперь? Бежит по каким-то другим дворам, обливаясь холодным потом, понимая, что потеряла то, за чем, возможно, рисковала всем? Или её уже поймали? Меня передёрнуло. Я представил эти руки в серых куртках, хватающие её за тонкие запястья, её лицо, искажённое бессилием…

Мой шаг замедлился. Солнце, бившее прямо в арку, выхватывало из её темноты каждый выступ кирпича, каждую выщерблину. Там, в глубине свода, всегда была прохлада и пахло сыростью и старой пылью. Сегодня пахло иначе. Озоном. Слабым, едва уловимым запахом, как после грозы, когда молнии уже отгремели, но воздух ещё хранит их острый, чистый след. Или как около мощного трансформатора.

Глава 3: Обитательница щели

Три часа.

Я отсчитывал их ударами сердца, шагами, короткими, прерывистыми глотками воздуха, который всё так же пах озоном и пылью. Три часа бесцельного, отчаянного блуждания по городу-призраку.

Сначала я шёл быстро, почти бежал, охваченный адреналином и слепой надеждой, что вот-за этим углом, вот за этим домом всё изменится. Я кричал, пока горло не стало саднить от напряжения, и слушал, как мои же крики возвращаются ко мне искажёнными, пугающими пародиями. Я заглядывал в подъезды – двери были не заперты, внутри царила та же мертвенная тишина и порядок, покрытый вездесущим слоем серой пыли. Ни следов, ни признаков недавнего присутствия. Как будто всё живое испарилось здесь десятилетия назад, оставив после себя лишь идеально сохранённые декорации.

Потом я замедлился. Адреналин выгорел, оставив после себя тяжёлую, свинцовую усталость в мышцах и холодное, рациональное отчаяние в голове. Я шёл уже не бегом, а вязкой, усталой походкой. Ноги гудели от непривычного напряжения. Город, который я знал как свои пять пальцев, стал лабиринтом. Знакомые улицы начинали играть со мной в злые шутки: пройдя квартал, я мог поклясться, что уже был здесь пять минут назад, хотя шёл, казалось, строго по прямой. Перспектива искажалась, расстояния обманывали. Ориентиры – яркая вывеска кафе «Радуга», синий забор спортивной школы – возникали не там, где должны были быть, или повторялись.

Я пытался думать, анализировать, как инженер. «Если это не мой мир, то что это? Параллельная реальность? Матрица? Галлюцинация, вызванная камнем?» Камень. Он лежал в кармане джинсов, и его холодная тяжесть была единственной твёрдой, неоспоримой реальностью в этом безумии. Иногда я вынимал его, смотрел на пульсирующее синее свечение. Оно казалось здесь более… уместным. Как будто этот мир был для него родной средой, а я – инородным телом.

Через два часа я дошёл до парка. Того самого, где летом играли в шахматы пенсионеры, а дети носились по дорожкам. Сейчас он был пуст. Деревья стояли неподвижно, без малейшего дуновения ветра. Листья не шелестели. Фонтаны, конечно, не работали. Вода в их чашах была, но абсолютно неподвижная, как зеркало, покрытая тонкой плёнкой той же пыли. Я сел на скамейку у входа, опустил голову на руки. Физическая усталость навалилась на меня всей своей массой. Но хуже была усталость ментальная. Мозг, отчаянно пытавшийся найти логику, схему, причинно-следственную связь, бился в панике. Её не было. Здесь не работала ни физика моего мира, ни логика.

«Надо вернуться к той арке, – думал я. – Может, вход ещё открыт?» Но я смутно представлял, как туда вернуться. Город сдвинулся. Я заблудился в его двойнике.

Именно тогда я начал замечать детали. Мелкие несоответствия, которые раньше ускользали от взгляда, затуманенного паникой. Вывески: буквы были знакомыми кириллическими, но слова иногда оказывались бессмысленными нагромождениями слогов или слегка изменёнными. «Аптека» могла называться «АптекА». «Магазин» – «Магазинн». Окна в домах: если приглядеться, за некоторыми не было интерьеров. Там была просто чёрная пустота, глубокая, как космос, лишь слабо отражающая безжизненный свет этого мира. А ещё… звуки. Вернее, их призраки. Иногда, в полнейшей тишине, мне мерещился далёкий, как сквозь сон, гул трамвая или обрывок музыки. Но стоило насторожиться и прислушаться – звук исчезал, растворяясь, как мираж.

Это было хуже, чем чистая тишина. Это было издевательство.

Я поднялся со скамейки и побрёл дальше, уже почти на автопилоте. Руки сами полезли в карманы куртки, нащупывая пачку сигарет. Я достал одну, закурил. Дым повёл себя странно: он не поднимался вверх ровной струйкой, а клубился вокруг моей руки, медленно и лениво, будто невесомый, а потом вдруг резко рассеивался, как будто его выдувало невидимым ветром. Затяжка не принесла привычного успокоения. Вкус был плоским, каким-то пластмассовым. Я швырнул сигарету под ноги, раздавил её каблуком. Звук был приглушённым, неудовлетворительным.

Именно в таком состоянии – опустошённом, отчаявшемся, с тупой болью в висках от напряжения и непонимания – я и наткнулся на неё.

Я свернул в небольшой, совершенно стандартный двор между панельными пятиэтажками. Здесь тоже была детская площадка: пара ржавых качелей, горка с отколотой краской, песочница, больше похожая на бетонную коробку, заполненную не песком, а каким-то серым, слежавшимся порошком. И на одной из качелей – на той, у которой ещё висели обе цепи, – сидела она.

Мир на мгновение остановился.

Я замер на краю асфальтовой дорожки, не веря своим глазам. Она. Девушка в зелёной ветровке. Та самая. Лера.

Она сидела, откинувшись назад, раскачиваясь едва заметно, толкаясь носком кроссовка от земли. В руках у неё был кусок булки. Не свежей, а какой-то скомканной, зачерствевшей. Она отламывала маленькие кусочки и методично отправляла их в рот, жуя без особого энтузиазма. Её русые волосы, собранные в небрежный хвост, слиплись на висках и на шее от пота. Лицо было бледным, под глазами – тёмные, почти синие круги. Зелёная ветровка расстёгнута, под ней – серая футболка с каким-то стёршимся логотипом.

Она смотрела не на меня, а куда-то в пространство перед собой, взгляд отсутствующий, уставший до предела. Но в её позе, в сжатых уголках губ, в том, как она держала плечи – чуть подавшись вперёд, – читалась не расслабленность, а собранная, как пружина, готовность. Она не просто сидела и ела. Она находилась здесь. В этом мире. И, судя по всему, не первый час.

Я стоял, не в силах пошевелиться, наблюдая за ней. Казалось, если я сделаю хоть малейшее движение, этот хрупкий миг рассыплется, и она исчезнет, как мираж. Но она была реальной. Самая реальная вещь, которую я видел за эти три часа. Живая, дышащая, жующая булку.

И тогда, как будто почувствовав мой взгляд на себе, она медленно, очень медленно повернула голову. Её глаза – те самые, цвета предрассветного неба – встретились с моими. В них не было ни удивления, ни страха. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость. И что-то ещё. Оценка. Как будто она видела меня уже тысячу раз в разных вариациях и знала наизусть весь спектр возможных реакций.

Глава 4: Правила выживания

Она привела меня в кафе. Небольшое, с выцветшей вывеской «Лакомка», что-то среднее между столовой и кондитерской, какие ловятся в спальных районах. Окна были завешаны изнутри какими-то тёмными, потрёпанными шторами, но главная дверь со стеклянной вставкой стояла распахнутой настежь, как рот мёртвой рыбы. Мы вошли.

Внутри пахло не кофе и выпечкой, а тем же озоном, пылью и чем-то ещё – сладковатым и приторным, как запах старого ванильного сиропа, давно превратившегося в липкую субстанцию. Интерьер был застывшим снимком из восьмидесятых: пластиковые столики с узором под мрамор, стулья с протёртой красной кожей, на стенах – какие-то абстрактные панно в оранжево-коричневых тонах. Всё покрыто тем неизменным, ровным слоем серой пыли. На некоторых столах даже стояли приборы – тарелки, стаканы, – будто посетители встали и ушли секунду назад, а пыль уже успела лечь саваном.

– Не трогай ничего лишнего, – тихо сказала Лера, прикрывая за нами дверь. Она не стала её запирать – замок, похоже, не работал, – просто подтянула створку, чтобы извне не было прямой видимости. – И не думай громко.

– Что? – не понял я.

– Не думай громко. Не фантазируй. Не вспоминай сочными подробностями. Здесь мысли имеют свойство… материализоваться. Не полностью, конечно. Но могут притянуть внимание. Или исказить пространство вокруг. Особенно у новичков, у которых нет защиты.

Я смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Её лицо было серьёзным, уставшим.

– Ты это серьёзно?

– Абсолютно. Аркаим – это не просто место. Это субстанция. Что-то вроде коллективного бессознательного, но для реальностей. Он реагирует на сильные эмоции, на яркие образы. Если ты начнёшь, например, панически думать о пожарах, можешь почувствовать запах гари. Или увидеть отблески пламени в углу. Это не настоящее пламя. Это эхо. Но оно может привлечь настоящих охотников. Они ищут такие всплески. Поэтому – внутренняя тишина. Максимально возможная. Сфокусируйся на том, что видишь, а не на том, чего боишься.

Она прошла за стойку, где когда-то стояла кассовая машина. Теперь там был лишь прямоугольный след от неё на пыли. Лера присела на корточки, что-то искала. Я остался стоять посреди зала, чувствуя себя нелепо и потерянно. «Не думай громко». Как это вообще? Мои мысли сейчас были сплошным криком. Я огляделся. За барной стойкой виднелся дверной проём, ведущий, видимо, на кухню. На одной из стен висели часы с пластиковым корпусом. Стрелки замерли на 10:47. Или 22:47? Без разницы. Времени здесь, похоже, не было. Во всяком случае, привычного.

– Иди сюда, – позвала Лера из-за стойки. – Помоги.

Я подошёл. Она пыталась сдвинуть с места небольшой холодильник-витрину, доверху забитую какими-то муляжами пирожных – пластиковыми, невыразительного бежевого цвета.

– Зачем? – спросил я.

– За ним люк. В подвал. Там склад. Там безопаснее, чем здесь. И холоднее. Это плюс.

Мы взялись за витрину. Она была неожиданно тяжёлой, инертной, словно налитой свинцом. Пыль с её верхней панели поднялась облаком, заставив меня чихнуть. Звук чиха гулко разнёсся по пустому залу, и я невольно вздрогнул, вспомнив про «громкие мысли». Лера бросила на меня раздражённый взгляд. Вместе мы смогли сдвинуть витрину на полметра, открыв в линолеуме квадратный люк с железной скобой-ручкой.

Лера потянула ручку на себя. Люк открылся с сухим, скрипучим звуком, словно его не открывали сто лет. Из чёрного квадрата пахнуло холодом, сыростью и… чем-то металлическим. Не ржавчиной. Скорее, как в трансформаторной будке – озоном и маслом.

– Спускайся, – приказала Лера, доставая из кармана ветровки небольшой фонарик на светодиодах. Она включила его, луч прорезал темноту, выхватив деревянные ступени старой, почти сгнившей лестницы.

Я колебался. Спускаться в тёмный подвал в мире, где всё было неправильным, казалось верхом безумия.

– Или хочешь остаться здесь, на виду? – спросила она, и в её голосе сквозь усталость пробилась издёвка. – Служба делает регулярные обходы. Как дворники. Только вместо мусора они собирают таких, как мы.

Я вздохнул и, развернувшись, начал спускаться спиной вперёд, держась за холодные, липкие от сырости перила. Лестница скрипела и прогибалась под моим весом, но выдержала. Через мгновение рядом со мной осветилась ступенька – Лера с фонариком последовала за мной. Она спустилась, затем наклонилась и потянула люк на себя. Он закрылся с глухим стуком, отрезав нас от тусклого света зала. Мы остались в полной темноте, нарушаемой только узким лучом фонаря.

Лера посветила вокруг. Мы были в небольшом подвальном помещении, очевидно, складском. Стеллажи из ржавого металла тянулись вдоль стен, заставленные коробками, банками, бутылями. Всё в том же слое вездесущей пыли. Воздух был холодным и спёртым, дышать было тяжело. В углу валялись пустые мешки из-под муки, свёрнутые в рулоны.

– Здесь, – сказала Лера и направилась в самый дальний угол, за стеллажи. Там, на бетонном полу, лежало несколько картонных коробок, разложенных плашмя. Сверху на них были набросаны те же мешки из грубой ткани. Примитивный матрас.

– Твоя лежанка? – спросил я.

– Одна из. Я тут бывала. – Она села на коробки, поставила фонарик на пол так, чтобы свет бил в потолок, рассеиваясь и создавая слабую полусветлую полусферу вокруг нас. – Садись. Отдыхай. Говорить будем шёпотом. Или лучше вообще молчи.

Я опустился на коробки напротив, на расстоянии вытянутой руки от неё. Усталость, которую я отгонял адреналином и страхом, накрыла меня волной. Кости ныли, веки слипались. Но уснуть в этом погребе, в этом мире… это казалось равносильно самоубийству.

– Как долго ты здесь? – спросил я шёпотом, нарушая её же запрет на разговоры.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло раздражение, но она ответила, тоже понизив голос до едва слышного шёпота:

– Считай, со столкновения. Часов восемь, наверное. Но время здесь… эластичное. Может тянуться, может сжиматься. Лучше не задумываться.