Аркаим для двоих

Глава 1: Вибрация

Десятое мая. Я проснулся от того, что меня толкнули в бок.

Не резко, не грубо. Скорее, так: мир подо мной мягко качнулся, будто матрас лежал не на ржавых пружинах, а на поверхности очень спокойного, но вдруг встревожившегося моря. Я лежал на спине и смотрел в потолок, где трещина от угла до люстры за годы наблюдений обрела в моём сознании очертания Мыса Доброй Надежды. Сон ещё держал веки свинцом, но внутри черепа уже гудела навязчивая нота. Низкая, ровная, почти инфразвуковая. Так гудит трансформаторная будка в сотне метров, если ночь тихая-тихая. Но сейчас за окном был полновесный краснодарский день – я видел по свету, падающему сквозь грязноватые занавески, – и гудение шло не с улицы. Оно было повсюду.

Я приподнялся на локте. Воздух в комнате был неподвижен, тяжёл, как кисель. И в нём, в самой его плотности, жила эта вибрация. Она не звучала в ушах – она ощущалась кожей, костями, наполняла лёгкие чем-то вязким и дрожащим. На краю стола, где вчера вечером я чинил паяльником старый транзисторный приёмник, лежала рассыпанная канифоль. Мельчайшие золотистые крупинки на полированной деревянной поверхности начали двигаться. Не скакать, а именно двигаться, как железные опилки над магнитом, выстраиваясь в едва заметные, пульсирующие цепочки. Они ползли к краю стола, от края к центру, снова к краю. Медленный, гипнотический танец пыли.

Сердце вдруг забилось чаще, не от страха, а от какого-то инстинктивного, животного предчувствия. Мозг, ещё затуманенный сном, лихорадочно искал рациональное объяснение. Грузовик? Нет, мой пятый этаж в этой хрущёвке на окраине не дрожал даже от КамАЗа. Строители рядом? В воскресенье? Нелепо. Поезд? Слишком далеко. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна и это странное ощущение. Гул начал спадать. Не обрываясь, а словно растворяясь, уходя вглубь земли или в толщину воздуха. Через минуту его уже не было. Только тишина, нарушаемая привычным утренним звуковым фоном: скрип соседских половиц, сдержанный рёв мотоцикла вдали, истеричные трели воробьёв под карнизом.

Я откинулся на подушку и уставился в Мыс Доброй Надежды. Может, просто сон? Сон в духе «начала землетрясения»? Но я не помнил, чтобы мне снились катаклизмы. Снилась обычно работа: бесконечные печатные платы, паутина проводов, монотонный голос шефа: «Семён, ты где? Шеф, да я уже еду».

Я – Семён. Двадцать семь лет. Радиоинженер-монтажник на небольшом, но гордом заводе «Квант», что выпускает измерительную аппаратуру для кого-то очень важного. Моя жизнь – это ровная синусоида на экране осциллографа. Никаких выбросов, никаких помех. Стабильная, предсказуемая, серая. Квартира досталась в наследство от бабушки, и с тех пор висит надо мной как дамоклов меч вечное, самому себе данное обещание «сделать ремонт». Обещание, которому уже лет пять, и которое каждый вечер, когда я прихожу с работы, усталый и пропахший канифолью и припоем, откладывается на завтра. На стенах – обои в мелкий цветочек, которые помнят ещё Брежнева. На кухне – газовая колонка, поющая дифирамбы каждому, кто решается принять душ. И тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Одиночество, которое когда-то жгло изнутри острыми угольками, теперь просто тлело, как старая гарь в пепельнице. Тлело и грело – смутным, привычным теплом не-присутствия.

Даже шеф, Иван Петрович, человек с лицом уставшего бульдога и сердцем, как мне иногда казалось, золотого тельца, похоже, решил мою судьбу «устроить». Недавно начал вбрасывать в разговоры намёки: «Молод ещё, Семён, но пора уже расти. Мастером стать. Ответственность на себя брать». А позавчера, задерживая меня после смены под предлогом проверки пайки новой партии плат, вдруг сказал, глядя куда-то поверх моей головы: «Дочка у меня, Аллочка, из института возвращается. На лето. Хорошая девчонка. Жизнерадостная. Ты, я смотрю, парень серьёзный, не болтаешься. Может, познакомлю?»

Я видел Аллочку однажды, на корпоративе по поводу юбилея завода. Высокая, стройная, с дорогим телефоном в стразах и смехом, который резал ухо, как стекло. Она говорила громко, много, исключительно о себе, и смотрела на таких, как я, сквозь призму снисходительного любопытства, с каким рассматривают музейный экспонат под названием «Заводской работяга образца 90-х». Нет, это было не моё. Совсем не моё. Моё было где-то там, за пределами этой синусоиды, но я давно перестал верить, что когда-нибудь найду точку входа в другую фазу.

Я встал, костяшки хрустнули. Прошёл в крошечную ванную. Холодная вода, щетина на лице, знакомое до тошноты отражение в потускневшем зеркале: обычные черты, обычные глаза цвета мокрого асфальта, волосы тёмные, непослушные. Лицо человека, который не ждёт подвоха, потому что не ждёт вообще ничего.

На кухне вскипятил чайник, залил кипятком «Доширак». Запах искусственной говядины и сушёного лука заполнил пространство – запах моих одиноких завтраков, обедов и ужинов. Ел, глядя в окно. Во дворе цвели тополя, пух клубился в воздухе, оседая на крышах машин белым инеем. Солнце било уже по-летнему, обещая жаркий день. Идиллия, если не знать, что за ней стоит. Я знал. За ней стояла та же рутина, которая начиналась с этого самого «Доширака» и заканчивалась им же.

Я собрал рюкзак: паспорт, кошелёк, ключи, пачка сигарет «яппи» (привычка, от которой никак не могу избавиться), бутерброд на обед, книга по схемотехнике. Проверил карман – там лежал тот самый транзистор от вчерашнего приёмника, который я так и не починил. Мелкая деталька, холодная на ощупь. Выбросить жалко, вдруг пригодится. Радиомонтажник – это диагноз. Мы тащим с собой всякий хлам, уверенные, что из него можно собрать нечто гениальное.

Я вышел из подъезда в уже набравший силу зной. Воздух пах нагретым асфальтом, цветущей акацией и далёким дымом мангалов. Мой маршрут был выверен до миллиметра: пятьсот шагов до остановки, автобус номер 7, десять минут в духоте под звуки какой-нибудь рекламы из динамиков, ещё семьсот шагов от остановки до проходной завода. Я шёл, почти не глядя по сторонам. Мозг был занят внутренним монологом, который вёл сам с собой ежедневно.