Глава I. Сожженная подпись
Небо быстро темнело, покрываясь наплывающей с запада огромной сизой тучей, в недрах которой временами гремело и вспыхивали разрозненные молнии, похожие на невиданные сияющие нити, тенета или изогнутые стрелы. Двое вспотевших, запыленных всадников в длинных узорчатых плащах-накидках цвета морской волны, наброшенных поверх непроницаемых для стрел и секир рубашек-диард и плотных дорожных штанов, во весь дух гнали лошадей по широкой, пыльной дороге, ведущей из Далбоса к самому большому и главному городу Даарийского царства, раскинувшемуся в долине между пятью высокими холмами – Авлону. В длинных светлых волосах одного и иссиня-черных, как вороново крыло – другого всадника гулял ветер, развевая их в разные стороны, как конские гривы. Только бы успеть вернуться домой до того, как начнется гроза…
Слава Богам, ливень с грозой начался, когда гонцы уже приближались к главным городским воротам, покрытым мощной аберразовой броней. В сгустившихся сумерках, то и дело прорезаемых молниями и оглашаемых могучими, как удары молота рукой какого-нибудь из древних, канувших в вечность исполинов, громовыми раскатами, с большим трудом было видно, как не спеша раскрылись массивные ворота и два дюжих парня оказались на мостовой, выложенной лучшей во всем государстве эрсигонской плиткой.
Городские жители в большей своей массе уже скрылись в домах, кабаках и других зданиях, спасаясь от непогоды, не было видно даже животных, кроме нескольких одиноко бродивших по улицам бездомных собак и кошек, поэтому возвращение двоих запоздалых путников не ознаменовалось никаким лишним шумом и гамом. На самом подъезде к дворцу верховного правителя Даарийского царства, которого с чьей-то легкой руки все почему-то втихаря или открыто называли царем-наместником, гонцы спешились, передали жеребцов конюху и, разминая затекшие ноги, направились во внутренний двор, чтобы через главный вход пройти прямо в покои государя Аммоса. Но этого, увы, решительным молодцам сделать не удалось: примерно на середине двора их остановила крепко сбитая и совсем еще не одряхлевшая старуха в не пропускающей воду черной накидке до пят, таком же черном платке и с большим медным чаном в руках.
- Куда это вы претесь, такие запыхавшиеся и немытые? – заворчала на них бабка, сверля их глазами и сердито шмыгая большим носом с двумя бородавками, с которого на устланную нежно-бирюзового цвета плиткой землю капала противная дождевая вода.
- Ты чего, Нагайдиль? – обратился к ней светловолосый. – В потемках не узнала? Мы гонцы Его Великолепия, вернулись только что из поездки. Я Ставрон, а это Антарх.
- Да узнала я вас, узнала, – скрипучим голосом ответила им Нагайдиль. – Но вы же знаете указ царя Аммоса – с грязью на сапогах, мокрыми и в дорожной пыли в его дворец не входить! Так что идите в мойку, и поживее!
Гонцы замялись, соображая, как тогда поскорее донести весть до государя, если эта вредная старуха загонит их сейчас мыться.
- Ну, в мойку, так в мойку, – решил за двоих Антарх, опережая своего напарника. – И мудреца нам пришлите.
- А на что вам мудрец? – с немалым удивлением в голосе и взгляде спросила бабка. – Он ведь не мойщик.
- Да так, передать кое-что. Ты же умная, Нагайдиль, и знаешь, что мудрец Герион ближе всех к нашему государю и пользуется его милостью уже много лет, так что, пока мы отмываемся с дороги, пускай сам от нас ему весть и передаст. А то, боюсь, не сносить нам обоим головы, если запоздаем и попадемся под горячую руку.
- А если не хочешь позвать нам Гериона, давай сама тогда сходи за нас к Его Великолепию и передай весть, – добавил Ставрон и самодовольной улыбкой.
- Нет, нет, вы чего? – испуганно заморгала глазами старуха. – Наш светлый государь сердит на меня, за то, что я кого ни попадя в мойку отправляю и вином из его погребов напаиваю, если особо требуют. Если он и сейчас это узнает, тогда уж мне не сносить окаянной головы. А ну, погодите-ка, сей миг я вам мудреца вашего разыщу. Идите пока в мойку, вот вам корыто.
Она поставила медный чан на плитчатый настил и почти бегом, схватившись руками за голову, побежала в небольшой, но роскошный и выстроенный на совесть прямо около государева дворца домик, где жил этот самый мудрец по имени Герион. А измотавшиеся в дороге гонцы схватились за чан и отправились к небольшой деревянной постройке недалеко от внутреннего двора Аммосовых владений, с трубой наверху, из которой шел горячий, почти прозрачный дым от хорошего палового дерева и временами вылетали искры, и скрылись в ней, хлопнув дверью.
Через некоторое время к ним в мойку постучался невысокий длиннобородый мужчина в темно-синем, расшитым золотыми нитями балахоне. Это был известный столичный мудрец и весир его Великолепия Аммоса Третьего - Герион Апраксид.
________________________________
В большом, искусно отделанном лучшими столичными и заморскими мастерами царском покое пахло ладаном, ванилью и пихтовой смолой. Первые лучи солнца едва проникали внутрь через толстый слой прозрачной разноцветной мозаики на трех больших окнах со скошенными углами – по настоятельному совету славинского мастера-зодчего и поделочника Богодара, который терпеть не мог ни прямых, ни острых углов и даже столы предпочитал круглые, овальные либо с косыми либо закругленными краями. Какое-то древнее поверье или, скорее, суеверие, как считали государь и его подданные, оказалось сильнее разума этого человека, упрямо считавшего, что «резкие углы» обязательно навлекут всякие беды и хвори, но только Основной Непреложный Кодекс и все последующие законы, написанные, установленные и закрепленные предшественником Его Великолепия Аммоса Третьего, не давали никому возможности лишить упрямца жизни.
Государь Аммос Третий, прямой потомок Энноса Великолепного (если говорить точнее – его внук по отцу) и, как из этого следовало, айха от крови до кости, полулежал на роскошном терладине, накрывшись пуховым одеялом из мягчайшей, тонко выделанной шерсти горных коз, коих выращивали и пасли обитатели Центральных Гор из немногочисленного и оттого воинственного и неподкупного племени ладдоров. А его ноги, красные и припухлые от давней, известной только ему и его лекарю хвори, были опущены в широкую и глубокую золоченую посудину с горячей водой, щедро приправленной жгучими порошками из заморских южных трав, древесных листьев и плодов. Все было ладно у государя Аммоса, вот только ноги его болели уже годов шесть или семь, да и старость одолевала его куда быстрее, чем других представителей народа айха и многих местных племен, славившихся долгожительством. Знающие люди поговаривали, что жизнь становится короче и хвори одолевают быстрее тех, кто создает семьи и рождает детей от своих же родственников, пытаясь сохранить чистую кровь как титул рода, а одна из жен отца Аммоса, третья по счету после загадочной смерти первых двух, была его двоюродной сестрой. Если дело так пойдет дальше, то через лет тридцать-сорок, а то и раньше, достославный государь могущественной Даарии (объединенной и начавшей процветать, походу говоря, после разрухи благодаря усилиям и мудрому правлению все того же предшественника Аммоса – сына ненавистного его отцу и ему самому «полукровки» Эйрада) станет немощным и будет вынужден передать власть над огромной страной своему сыну Аману, человеку бесталанному и недалекому умом. А остальными законными детьми Аммоса Третьего были пять дочерей, которым наследовать власть не полагалось.
Был и другой выбор – передать власть и наследство своему племяннику Иллиру, сыну одной из его сестер – человеку умному, образованному, расчетливому и несколько жестокому, но пускай уж лучше, думал стареющий царь, правит его племянник, чем родной сын-дурак. По крайней мере, как прикидывал Аммос, правление Иллира все же обещало быть не таким жестоким, кровавым и вместе с тем попустительствующим всяким порокам и разврату, как темные времена власти рыжебородого предка, развалившего славное государство почти до основания, вызвавшего насильственным внедрением религии, коей придерживались айха, волны «языческого» бунта, но ближе к концу жизни самого обнаруженного молящимся на идолов языческих божков, и перессорившего между собой почти все арктоарийские племена.
Итак, значит, Иллир. Но для того, чтобы Иллир получил власть над Даарией, нужно действовать как можно скорее, а если промедлить, тогда он станет наместником далекого северо-западного города Эрсигона и прилегающих к нему земель, и выцарапать его оттуда будет куда тяжелее. А для того, чтобы передать свою власть Иллиру, неважно, сейчас или потом, ему, доброму дядьке Аммосу, нужно немедля получить в свои руки особую грамоту с личной подписью его троюродного брата Анока, свидетельствующей об его официальном отречении от законной власти над всей Даарией. Без этой грамоты с подписью и печатью Анока Второго, покинувшего Авлон более сотни лет тому назад, государь Аммос, к своей великой досаде, лишь формально назывался правителем Даарии, а фактически являлся всего лишь верховным Наместником, который по собственной воле, не посоветовавшись об этом с настоящим правителем, не может ни сложить с себя бремя власти, ни передать ее кому-либо из своих родственников или потомков. И, что более всего вызывало гнев Аммоса и некоторых его подданных, он вынужден был придерживаться законов, изданных ненавистным родственником на основе Непреложного Кодекса, изданного почти триста лет тому назад, и отвечать перед ним за их нарушения, а менять их содержание и издавать новые по своему желанию, без одобрения истинного законного правителя Анока, он не мог.
Неожиданное заявление одного из подданных, Ранхема из племени секенаров, о спасительной грамоте, подписанной самим Аноком Вторым, сперва немало обескуражило царя-наместника. Неужели этот зарвавшийся монашествующий самодур-консерватор, наконец, одумался и понял, что государство не может уже существовать на этом старом хламе и ждет перемен, нового Основного Кодекса, новых законов и нового правителя, молодого, сильного и умного? Потом собрался с духом и отправил двоих юношей-гонцов из своей свиты, Ставрона и Антарха, в город Энивад-Сар-Танатур, где, по словам Ранхема, хранился заветный документ.
- Эй, Санна, подлей-ка мне еще кипятку, – приказал государь Аммос своей няньке, которая сидела неподалеку на резном деревянном табурете о трех ножках. – И перцу подсыпь.
Молодая, по айха-арийским меркам возраста и длины человеческой жизни, женщина в длинном одеянии темно-багрового цвета и повязанном набекрень платке без единого слова и даже без улыбки подошла к нему с лакированным металлическим кувшином, в которую был налит кипяток, в одной руке, и хрустальной розеткой, полной жгучего красно-коричневого порошка – в другой.
- Подними ноги, государь, а не то сожгу, - произнесла она одними губами, без всякого выражения чувств, даже ее большие серо-голубые глаза – и те оставались холодны как лед.
Наместник Даарии, кряхтя, вынул свои покрасневшие и опухшие ноги из чана, и тогда Санна добавила туда все, что от нее требовалось. После чего он снова опустил ступни в воду, негромко взвизгнул по-поросячьи и поморщился, потирая их друг о дружку.
- Перелила кипяток, злодейка, - буркнул он. – Хотя ничего, перетерплю, а там и остынет малость. Не видала весира моего, мудреца Гериона?
- С утра не видала, Ваше Великолепие, – отвечала та столь же холодно и отчужденно, словно заперев от него свои чувства и сердце дюжиной добротных засовов, выкованных неведомым доселе кузнецом. – А вчера вечером твой весир пошел с твоими гонцами в мойку, по совету Нагайдиль.
- С гонцами? В мойку?? Да еще и по совету Нагайдиль?!..
От неожиданности царь подскочил на месте и едва не перевернул посудину, в которой парил свои несчастные ноги. Потом плюхнулся обратно на подушки и схватился за вспотевший лоб левой ладонью.
- Да, великий государь. А потом они втроем полезли в винный погреб, Герион их повел.
На лице Санны скользнуло некое подобие улыбки – злодейка тихо торжествовала.
- Что тут смешного, Санна?! – вновь взвился Аммос. – Это кощунство! Мои гонцы прибыли вчера вечером, они должны были сразу же прийти ко мне и принести весть, вместе с той грамотой!..
- Да, но… – женщина запнулась и потупила взор, но потом поправилась и посмотрела на него со странным огоньком в глазах, продолжая говорить все так же непринужденно и слегка снисходительно, как чаще всего говорят с больными детьми, хотя она была много моложе его, и нисколько не разделяя тех чувств, которые давили и душили великого Наместника. – Ты же сам запретил приходить к тебе в покои грязными и мокрыми, а гонцы как раз были с дороги, поэтому старая Нагайдиль поймала их во внутреннем дворе и отправила в мойку. Что тут непонятного?
- Что непонятного… а то, что скоро я это правило отменю и позволю всем гонцам с послами топтать в моих покоях, чтобы ты, бесчувственная корова, за ними убирала каждый раз! Гериона я бы арестовал дня на три за вольность вместе с гонцами, а Нагайдиль… эту гадину казнил бы на площади, как пить дать, надоумила всех троих забраться в мои погреба.
- Полно, государь! – лицо Санны стало очень серьезным и вновь начало превращаться в изваяние, полное совершенной красоты, но лишенное живости, радости и улыбки или хотя бы грусти, раздражения или досады. – По Основному Непреложному Закону, который издал и закрепил за всеми истинный правитель Анок Второй, ни ты, ни твои подданные не можете этого делать. Подумать только – арестовывать и казнить за такую мелочь, за это достаточно просто строго выговорить Гериону с гонцами и предупредить их, а Нагайдиль на время отстранить от моечной службы, заменив кем-нибудь другим.
- Мелочь… – закусив нижнюю губу, повторил Аммос. – Мой дед бы за такую мелочь… Я просто старый болван. Санна, будь добра, подай мне колокольчик. И открой окна, а то тут темно и нечем дышать.
Санна проворно схватила с небольшого круглого столика золотой колокольчик, изготовленный в форме пирамидки, и вручила его царю, а потом полезла открывать массивные створки окон. Пока она их открывала, осторожно влезая на узкие подоконники и держась за бордюры, чтобы ненароком не упасть и не ушибиться, государь Аммос отчаянно трезвонил, пока в его опочивальне, наконец, не собралась целая толпа слуг.
- Позвать мне Гериона, и немедля! – приказал он, и народ мигом схлынул.
Через четверть хроны перед ним предстал старый мудрец. Он бы явно с похмелья, при том лицо его было бледно, а губы еле заметно дрожали.
- Чего ты так долго? – спросил его царь-наместник.
- С рассветом тебя, почтенный государь Аммос! – поприветствовал Герион своего повелителя и поклонился, приложив правую руку, как был заведено, к сердцу. – Не гневайся на меня и на этих юношей-гонцов, не вели судить нас страшным судом, хоть мы и провинились…
Правитель-наместник Даарии засмеялся.
- Даже если я и стану вас судить за ваше пьянство и разгильдяйство, то мой суд никоим образом не может быть страшнее, чем допускает кодекс монашествующего законного правителя.
- А ты, стало быть, незаконный правитель? – блеснул глазами мудрец.
Аммос пошевелил пятками в тазу, вытащил ноги и кликнул Санну. Та прибежала с большим куском мягкой махровой ткани и принялась растирать его ступни.
- Пока что я – законный наместник трона, а ты прекрасно знаешь, что всех наместников в Даарии назначает и снимает мой троюродный брат Анок. Я посылал к нему людей с просьбами передать наместническую власть над государством моему племяннику Иллиру, а он, как назло, хочет сделать его наместником Эрсигона и посмотреть, что из этого выйдет, а меня так и оставить сидеть на этом троне в роли второстепенного правителя. А потом, значит, когда пробьет его час, он вернется сюда сам и займет мое место, если к тому времени не умрет… или передаст власть Ноэлю, а сам уйдет в Срединные земли. Лихо придумал!
- Какому такому Ноэлю? – недоуменно спросил Герион.
Санна, слушая эту взбудораженную речь, замерла на месте, так и закончив растирание ног повелителя, а государь продолжил:
- Какому, какому… своему потомку, кому же еще, внуку того хаменайского князька, которого ты видел в позапрошлом году на моем знаменательном приеме в честь удачного торгового договора с тремя зиберийскими вождями. Весь такой из себя и сам себе на уме. Вот я у тебя, Герион, и спрашиваю, достали ли Ставрон с Антархом грамоту, дающую нам шанс освободиться от власти этого узурпатора?
- В-великий государь… – голос Гериона слегка дрожал, мало того, что старый мудрец теперь трясся всем телом и без конца заикался. – Г-гонцы велели передать, что вернулись ни с чем, и поэтому мы решили не сообщать тебе это перед сном, и-ибо сон должен быть с-с-с-спокойным и приятным… Они с-сказали, что доехали до Энивад-Сар-Танатура, но не нашли там ни города, ни даже того, что мо-мо-могло от него остаться…
Лицо Наместника потемнело, напряглось и начало медленно багроветь от прилива крови, а глаза его забегали, как у попавшегося в силки кролика.
- То есть как это – не нашли города?... – непонимающе спросил он. – Санна, оставь-ка нас наедине.
Служанка поклонилась и немедленно ушла, прихватив в собой чан и полотенце. Аммос Третий опустил распаренные ноги в теплые меховые чунки, встал с мягкого терладина и принялся не спеша, но при этом заметно нервничая, разбирать спутанные полуседые кудри и расчесывать их золотым гребнем. Потом поспешно, время от времени косясь на присевшего на мягкий пуфик Гериона, сменил ночное белье на дневную рубаху, штаны и расшитый серебром и золотом кафтан и водрузил себе на голову золотую с серебром и драгоценными камнями царскую диадему – символ власти над страной, пусть даже и неполноценной. Затем он погляделся в натертую до зеркального блеска серебряную дощечку и положил ее обратно, весьма довольный своим внешним видом.
- Ну, Герион, - обратился он снова к своему весиру, – что это значит – не нашли города?
- А вот так вот, г-г-государь. Г-говорят, что п-п-приехали туда, а там в-вместо города т-такая огромная яма в земле, т-только изредка попадаются остатки сгоревших руин и ни одной живой души… д-даже мертвеца не нашли ни одного. Камня на камне не осталось там, г-говорят…
Верховный Наместник ахнул и схватился руками за голову, бухнувшись снова на терладин, потом потянулся вперед и дрожащей рукой ухватился за полу Герионовой хламиды.
- А… а они точно не лгут? Если лгут, я велю их казнить, несмотря на все старые и новые кодексы Анока, которые запрещают любую смертную казнь.
- Не п-п-похоже было, чтобы они лгали, в-вернулись напуганные до полусмерти и потом т-только про то и г-г-говорили не переставая…
- Так-так… – Наместник встал, подошел к столику и налил себе вина, которое достал из висевшего на стене прямо над столиком резного шкафчика из благородного красного дерева, в хрустальную с позолотой чарку. – Странно, весир мой Герион, очень странно, и не только по твоим словам похоже, что они не лгали. Три недели назад по Даарии прошла дрожь земли, я в это время сидел в мойке с прекрасной Таал. Но я думал тогда, что это просто небольшая тряска в нашем городе или, если сильная, то где-нибудь глубоко в Центральном Нагорье, возможно… ха-ха-ха… на острове Меррахон!..
- Т-тогда бы, Ваше Великолепие, Энивад-Сар-Танатур остался цел, а гора Меру начала бы извергать огонь до нас давно бы уже дошел дым и пепел, – перебил его мудрец, неожиданно почти перестав трястись и заикаться. – И это б-было бы тебе весьма на руку, милосердный Аммос! Ты же всегда мечтал избавиться от своего ненавистного дальнего родственника…
- Мечтал, но не таким путем. Не перегибай палку, Герион, убивать Анока я не собирался и сожалел бы, если бы он погиб. Я добивался лишь того, чтобы милостивый истинный правитель Даарии подписал грамоту о своем отречении от верховной власти и передал бы всю свою власть мне, чтобы я мог распоряжаться ею как хотел и как это нужно Даарии. Советник Ранхем передал мне от послов, что он ее подписал и заверил своей печатью из расплавленного золота, а потом грамоту в платиновой шкатулке доставили в Энивад-Сар-Танатур на временное сохранение, хотя лучше бы было, чтобы гонец доставил ее прямо в мои покои.
- З-знаешь ли, государь… – Герион тоже налил себе немного вина в чарку, чтобы разогнать вчерашний хмель, и отхлебнул, после чего окончательно пришел в себя. – Ходят слухи, что гонец тот скончался в Энивад-Сар-Танатуре от укуса ручной змеи тамошнего градоначальника, и потому грамота осталась там. Только скажу по секрету: все эти слухи – ложные.
Аммос Третий замер на месте с чаркой в руке, не зная, что с ней сделать – раздавить в кулаке или швырнуть ее в весира.
- А что тогда правда?! Правду-то ты знаешь, мудрец?..
- Знаю, Ваше Великолепие. Совсем недавно, в праздник Великого Солнца, который ты много лет грозишься уже отменить, за то, что якобы он изначально языческий, я был у Анока Второго в его владениях на острове Меррахон и спросил у него про эту грамоту с его подписью и печатью. Он был очень удивлен и сказал, что никакой такой грамоты не подписывал и вообще слышит об этом впервые. И потом пообещал издать новый указ, по которому каждому, кто делает фальшивые монеты, документы, драгоценности, произведения искусства и прочее, будет полагаться пожизненная ссылка в Срединные Земли или на далекие южные острова. Анок не умеет лгать и всегда выполняет свои обещания, так что будь осторожен.
- Невероятно, – покачал головой царь, поставил пустую чарку на место и подошел к шкафчику поодаль от столика, кресел и терладина, в котором стояли несколько бронзовых, деревянных, золотых и других кукол, изображавших древних языческих богов коренных жителей солнечной Арктиды и частично – Атлантической страны. – Просто невероятно, как вы все меня дурачите. Хотя мне все равно, я бы и поддельной подписью воспользовался.
Он внимательно глянул на статуэтки в настенном шкафу, потом взял с полки одну, из темного аберраза, изображавшую мрачноватого атланто-арийского бога в рогатом шлеме, широкой накидке и с летучей мышью, сидящей у него на левом плече. В правой руке божок держал посох с раздвоенным наконечником, а в левой - рукоятку изогнутого клинка, похожего на серп, только менее округло загнутый и в середине этого серпа лезвие было вдвое шире, чем на концах.
- Я понял, почему Небесный Отец тебе не помогает, – покачал головой мудрец. – Ты поклоняешься идолам! А брата твоего троюродного сам Небесный Отец наделил властью над людьми и духами.
- Ага, а я, выходит, пустое место?! – рявкнул царствующий Наместник, тряся правой рукой с зажатым в кулаке идолом. – Хорошо, Герион, если ты так мудр и считаешь, что Боги не живут в куклах, я просто призову, к примеруЮ этого... Орха или как его еще называют у разных народов... и попрошу его помочь избавиться от этого узурпатора, дабы получить причитающуюся мне полную власть над Даарией! Если мне не помогают Светлые Боги, даже Небесный Отец, я призову на помощь Темных!
Герион не удержался от улыбки, граничащей с насмешкой над глупостью правителя.
- Орх тебе в этом не поможет, государь Аммос, – заявил он.
- Это еще почему, любезный мой весир?
- Потому что ты очень плохо во всем этом разбираешься. Даже язычники порой заблуждаются. Это не Темный Бог – это раз, а, скорее, Светлый или, в худшем случае, ни то, ни другое, а они, как ты сам говоришь, тебе не помогают в твоих корыстных делах. А во-вторых, Орх не может быть на чьей-либо стороне против тех, кого тот считает своими врагами. И, в-третьих, у него совершенно иные задачи, чем участвовать в чьих-то потасовках и вмешиваться в нашу жизнь, если только на то не будет воля Самих Небесных Отца и Матери.
- Ага, рассказывай свои сказки другим дуракам, а не мне! Я уже все понял, что тут к чему. Кого спасал Орх, когда послал своего верного слугу уничтожить главный город секенаров со всеми его жителями, вместе с градоначальником и той фальшивой грамотой? Скажешь – никого, просто воздал по заслугам?
- Именно так, повелитель! Но, опять же, Боги, которых ты имеешь в виду – это те, кто действует по Высшей Воле Света, то есть Единого, или Тьмы, что есть иллюзия Анти-Единого. А твой Орх, на которого ты надеешься – это не кто иной, как Учитель и приемный отец Серрала, который находится в согласии с нашим правителем Аноком, подчиняется Небесным Отцу и Матери и является в своем основном проявлении Светлым Существом, таких многие арктоарии называют высшими дэва-духами. Хотя есть одна такая, я бы сказал, «мелочь»: люди злые, корыстные и нечистые душой видят и воспринимают этого Бога и некоторых других темными и страшными, поскольку они зачастую отражают их самих. А Анок…
- А что – Анок? Говори скорее, Герион, что ты все тянешь и тянешь, хочешь, чтобы у меня кончилось терпение?
- Твой троюродный брат – очень непростой человек, в его теле живет один из Старших Сыновей Бога Солнца, который почитаем атлантами и ариями еще с очень давних времен. Ты должен знать хотя бы три его имени, я знаю, самое меньшее, десять. Я все сказал, милостивый государь…
Царь-Наместник зарычал и в бешенстве швырнул аберразовую фигурку в дальний угол опочивальни, расхлестав ею дорогую заморскую вазу с цветами, бабочками и танцующими черноволосыми девушками с диковинными прическами, желтоватой кожей и раскосыми глазами. Его весир, побледнев как смерть, попятился к двери, поскольку ожидал самого худшего.
- Стой! – прикрикнул на него Наместник. – Я еще не договорил.
- Ч-что я еще д-должен услышать от тебя, великий государь?
- Один нескромный вопрос. А можно ли уговорить Бога или любого высшего духа, как вы иногда любите говорить, служебного, помочь, принеся ему достойную жертву? Я могу все отдать, я отдам ему собственную дочь, лишь бы…
Герион отрицательно покачал седой головой.
- Не выйдет. Ты хочешь подкупить высшего духа, который издревле служит человеческому роду и самому Единому Небесному Отцу, а таким не нужны никакие жертвы, особенно человеческие. И такие Боги не станут исполнять корыстные желания, исходящие не от чистого сердца, положи им хоть горы золота и трупов. Они этого не возьмут и, скорее, на это клюнут без твоего ведома и разрешения силы темные и опасные, которые поработят твою душу, если еще не поработили, но они бессильны перед Высшими Силами Света, то есть Небесного Пламени.
- Я чувствую себя круглым дураком, Герион. Я полагал, что мой троюродный брат – самый обычный человек, такой же как я, ты и все остальные, а Орх – один из Темных Богов, который поможет мне его одолеть, убьет его по моей просьбе, я думал, что он – один из слуг Локка или же сам Локк! Так, по крайней мере, всю жизнь твердили мне некоторые мои подданные из числа секенаров, сертаннов и северных поморов, которые являются потомками и наследниками исчезнувшего Ариана.
- Э-э, нет, - едва не прыснул от смеха мудрец. – Может, назовешь мне еще парочку арийских племен, которые являются поздними потомками так называемых «сынов Велиала» или, по-местному, Локка? Хорошие у тебя подданные, мой повелитель, и, сдается мне, что ты, милостивый государь, сам уже продал душу дьяволу и его слугам, только вот против твоего сородича бессилен сам Велиал…
- Постой... Не ты ли ранее мне говорил, что так называемый Велиал - то же самое, что и этот, задери его волки, Орх, а Локк - это уже другое, некий испорченный народный образ так называемого Распределителя, Великого Судьи, таким образом, такого персонажа вообще не существует или его путают с неким Хэргом - Хозяином Ночи, призываемом в ритуалах черного колдовства?
- Говорил, - усмехнулся эллин. - Только ты меня не стал слушать, потому что был слишком пьян. Точно ведь, ничего не помнишь?
Царь-Наместник слегка призадумался, потом ответил:
- А плевать мне на всех этих Богов, и Светлых, и Темных. Я и сам справлюсь. Мне нужно только время, чтобы собрать армию поприличнее, и тогда я смогу объявить войну Аноку и всем, кто ползает у него в ногах.
- Отец Небесный тебя помилуй… – испуганно залепетал Герион, выпучив глаза. – Мой повелитель! Ты хочешь войны? Да ты одержим духами безумия!..
Он выскочил из покоев государя, отплевываясь и осеняя себя знамениями своего эллинского рода, а вслед ему неслись раскаты зловещего, сумасшедшего хохота, начинавшие постепенно восприниматься так же, как вчерашний гром.
Около половины хроны спустя в покои Аммоса Третьего наведался лекарь вместе с местным жрецом, обладающим даром изгнания злых духов, и несколькими няньками. А после по дворцу, как пролитый на пол кисель, стал расползаться слух, что верховный царствующий Наместник Даарии Аммос Третий страдает приступами душевной болезни, грозящей ему заключением в серый каменный дом с решетчатыми овальными окнами. Другие же, более сведущие в делах духовных, полагали, что царя время от времени посещает демон и вызывает приступы безумия и бешенства. Многие удивлялись, некоторые плакали, а третьи с безразличным видом отправлялись в кабак и обсуждали там последние новости из жизни государева двора, щедро приправляя их собственными выдумками и перченым народным юмором.
Глава II. Алмазный Клинок
Время на острове Меррахон, покоившемся посреди неукротимого в своем вечном течении, незамерзающего даже в самую холодную пору Озера Ветров, текло неторопливо и размеренно, словно зная, что впереди еще целая вечность. Весна плавно переходила в лето, которое ознаменовало свой приход буйным расцветом жизни. Остров, по словам живущих здесь отшельников, располагался много выше, чем долины четырех великих рек и берега морей, окружавших Арктическую землю. Однако при этом здесь, по их же словам, было много теплее, чем в горах и на плато, находившихся по ту сторону Ветров, за пределами острова. Причиной того они называли близость подземного тепла и то, что Ветры, огибающие Озеро и охватывающие его кольцом круглый год, не пускали сюда стылый воздух из Заполярья, который превращал дождь в снег по всей остальной Даарии, начиная с ее северных окраин и не достигая лишь южных ее берегов. Снегами здесь, на Меррахоне, была покрыта только вершина горы Меру, располагавшаяся на высоте около семи с половиной лиг над уровнем моря и около четырех с тремя четвертями – над Озером Ветров.
Осень также приходила плавно и почти незаметно, значительно позже, чем в долине реки Быстроводной в той ее части, где располагались селение Таннор и город Нордан. За ней постепенно приходила зима, но и она больше напоминала позднюю таннорскую осень: снег хоть и выпадал временами, но был очень мокрым, вперемешку с дождем, и совсем не холодным, к тому же, падая на землю, быстро таял, не образуя сугробов. Если потрогать зимой голыми руками землю, то она была совсем не стылой, а, напротив, удивительно теплой и приятной на ощупь.
Зимняя пора особенно нравилась южанам, оказывавшимся на этом острове в эту пору: дни и ночи здесь были почти одинаково не светлые и не темные, что, впрочем, можно было видеть зимой не только на Меррахоне, а вообще на всем Центральном Нагорье и по всей территории севернее. Но особенным было то, что зимой над вершиной горы Меру ни на мгновение не угасало таинственное, непостижимое для человеческого разума сияние, которое было в конце весны разгоралось до такой степени, что было видно почти всем жителям Даарии. Летом же было иначе: дни были гораздо светлее зимних, а ночи лишь не намного темнее, поскольку ночью солнце не скрывалось никогда полностью за горизонтом, к тому же света добавляло то же самое сияние, и летом оно было значительно больше и сильнее, нежели зимой и осенью. А весной и осенью было и вовсе не так, как зимой и летом: ночи были заметно темнее дней, поскольку солнце скрывалось за горизонт в этих краях (а в северных оно и в эту пору не скрывалось), но все же далеко не настолько темны, чтобы ничего не видеть без фонаря – таких темных ночей в Даарии не было вообще.
Первым делом, как только окончился великий Праздник Солнца и завершились все связанные с ним хлопоты и заботы, верховный Даарийский Жрец Анок усадил свою новенькую Ученицу Эйру эн Кассидар за книги и другие источники записанных им и его учениками бесценных знаний. Своей изначальной целью он поставил обучить ее всем этим знаниям и грамоте. В последней нужно было изучить несколько нынешних наречий, в том числе государственный язык, на котором изъяснялись потомки и наследники культуры айха, отличной и от арийской, и от атлантической, хотя это племя, если верить истории, записанной в книгах, произошло от смешения части атлантического и арийского народов – из людей, чудом уцелевших после кошмарных бедствий, постигших Атлантиду, и оказавшихся на большом, но безлюдном острове посреди океана.
Кроме того, полагалось в совершенстве выучить чистый санскрит. На нем, как было известно, когда-то говорили все представители арийской расы, но потом в пределах разных племен и народностей постепенно формировался свой особенный говор и особые слова, подчас непонятные или мало понятные другим, далеким от них племенам. К примеру, последние несколько столетий южные поморы (эоры) и северные (норды) уже почти не понимали друг друга и вынуждены были общаться между собой через специально нанимаемых толмачей.
Опасения Эйры, вызванные словами сребровласого старца Эйрада, не оправдались. Если по отношению к своим двенадцати взрослым Ученикам-мужчинам отец Анок, хоть и искренне любил их всей душой, нередко проявлял строгость и даже иногда суровость, то с ней он был зачастую бесконечно добрым, ласковым и терпеливым учителем, хотя подчас все же довольно строгим и требовательным. Его воспитание с лихвой восполняло то, чему забывали или попросту не хотели учить ее старшие в Кассидаровом роду: смирению, выдержке, требовательности к себе, аккуратности и почтению, а также бескорыстию и любви ко всему сущему, в дополнение к тем знаниям, которые уже были ей известны, и тем, которые еще известны не были. Эти, как он любил говорить, необходимые качества души давались девочке с трудом: нелегко ей было преодолеть природную строптивость, непокорность, гневливость, неусидчивость, отсутствие терпения и прочие не лучшие черты своей натуры. Но мудрый учитель не терял надежды и не опускал рук, продолжая мягко, но настойчиво подталкивать юную Ученицу к пониманию и сути вещей и самой себя, которое, по его словам, должно в итоге привести к совершенствованию себя и духовному росту, который приближает человека к Богу.
- Скажи, учитель, – обратилась однажды к нему Эйра, когда они вдвоем солнечным утром первого месяца весенней триады прогуливались по девственному лесу, покрывавшему восточный склон Великой Горы, – тебе действительно доставляет радость со мной возиться? Я ведь такая непослушная, строптивая, гордая собой и вспыльчивая, я люблю отвечать злом на зло и мне далеко от совершенства души, о котором ты говоришь…
- Процесс совершенствования себя бесконечен, меан дэвир, и нельзя научиться всему сразу. То, что ты начала видеть, понимать и осознавать свои изъяны – это очень хороший знак. Это значит, что тебе будет не так уж трудно изжить это в себе, призывая на помощь Бога и Его Ангелов.
- Пока что для меня это трудно, – возразила Эйра, по-детски убедительно посмотрев Учителю в глаза, в которых едва заметно лучилась весенняя солнечная улыбка. – И я часто срываюсь, но ты даже ни разу меня не отругал как следует и не ударил. Я слышала, что многие учителя бьют своих учеников палками за непослушание, и опасалась, что и ты можешь…
Лоб Жреца на несколько мгновений пересекла глубокая морщина и взгляд его стал напряженно-отсутствующим, но потом его лицо вновь приняло прежнее безмятежно-светлое выражение и на нем появилась улыбка. Он остановился, присел перед Эйрой на корточки, отставив в сторону посох и поставив его около дерева, затем взял ее за плечи и внимательно посмотрел в ее большие, серые с зеленым оттенком глаза таким взглядом, который, как ей казалось, проникал в самую потаенную глубину ее существа. Однажды он уже посмотрел на нее так на Черном Озере, и тогда этот взгляд выбил из-под ее ног почву, но на этот раз она удержалась на ногах, хотя вновь почувствовала, что вот-вот взлетит на волнах чего-то неведомого, но совсем не страшного, а, напротив, приятного и благодатного.
- Почему ты так думаешь? – спросил он с легкой печалью. – Я никогда не бил и не бью своих учеников, и даже никогда не срываюсь на них и не повышаю голоса, хотя могу за ослушание отправить работать сверх положенного или на время перестать разговаривать с провинившимся, могу также просто спокойно отчитать при всех, но не более того. Чего ты до сих пор меня боишься?
- Я мало знаю тебя, отец Анок. И ты не перестаешь удивлять.
-Давай договоримся, меан дэвир: для тебя я не отец, а старший названный брат и учитель, наставник. Ведь я назвал тебя не дочерью своей, а младшей сестрой. Помнишь?
- Помню, маэн идхар.
Она неожиданно рассмеялась и начала легонько тыкать пальчиками в его глаза и нос, как когда-то своего родного брата Анхилара. Учитель жмурился, морщился и фыркал, как кот, а когда Эйра, расшалившись, вцепилась ему в волосы, стащив с его головы серебряный обруч, едва не взвыл от боли, с трудом отодрал цепкие ручки, подобрал с земли ободок и резко выпрямился, легонько оттолкнув от себя хулиганку.
- Ну все, хватит. Разбаловалась… Больно же!
- А мой брат Анхилар меня не отталкивал! – чуть не плача, выпалила Эйра. – Он просто отводил мои руки, когда я дергала его за волосы, аккуратно зажимал в свои кулаки и улыбался.
- Но я ведь не Анхилар, – возразил Анок. – У разных людей реакция не может быть одна и та же, и потом, твой брат, наверно, привык уже к твоей «волосянке» или ты не так сильно дергала его за вихры.
- Прости меня, учитель!.. Честно, я не хотела делать тебе больно.
- Это, наверное, я сделал тебе больно, – ответил он, вздохнув, точь-в-точь как вздыхал Анхилар, потом подошел ближе и положил свою правую руку ей на макушку. – Не плачь и не печалься, и прости меня тоже.
- Мне трудно прощать, – призналась Эйра. – Я даже матушку свою не могу простить за то, что она врала и мешала мне. А ты меня оттолкнул. Да, мне очень, очень больно.
- Понимаю, мой маленький друг. Но это жизненный урок для тебя – нужно научиться прощать. Оставь все свои обиды и расслабься. Слышишь, как поют птицы?
В лесу заливисто насвистывали соловьи, чижи, пеночки и сохранившиеся здесь с незапамятных времен райские птицы. Чем дальше Учитель Анок и его юная воспитанница углублялись в чащу, тем более громким и многоголосым становилось птичье пение. И тогда Эйра с удивлением отметила, что на душе действительно становилось легче.
В другой раз, когда Наставник привел Эйру в свою библиотеку и засадил за чтение книг и переписывание оттуда на лакированные дощечки целых кусков текста на наречиях айха, элла, санскрите и даже на таинственном «языке духов», Эйра обнаружила, что все менее способна держать в себе злобу, обиды и желание мстить своим обидчикам. Она с удивлением глянула на дощечку, где ненароком вместо цитаты о положении звезд на ночном небе Арктического материка нарисовала множество звездочек и среди них – улыбающийся во весь диаметр солнечный диск с лучиками-стрелками, и не стала это стирать, решив показать Учителю. Пусть отчитывает, если хочет, за шалость – дело было не в этом. Тем более, если облить эту дощечку холодной водой и протереть мягкой тряпочкой, все нарисованное с нее исчезнет; запись станет вечной, только если подержать доску над пламенем, а затем облить крепким вином.
От размышлений ее отвлекли негромкие шаги по деревянному полу и вызванное движением трепыхание пламени двух светильников. Эйра не оборачивалась и продолжала разглядывать свое художество, пока на ее худенькие подростковые плечи не легли две большие сильные, теплые руки – надежно и плотно. Она вздрогнула, но не посмела обернуться, втайне все же надеясь, что это мог оказаться кто-нибудь из взрослых учеников жреца Анока, хотя, по ощущениям от прикосновения, это был, скорее, он сам.
- Ну и чем мы тут занимаемся? – раздался голос Наставника, негромкий и полный нескрываемого любопытства.
Эйра, покраснев, мгновенно спрятала лакированный кусочек дубленого дерева и резко обернулась.
- Я просто… я задумалась, маэн идхар. Можешь меня отругать, потому что я не выполнила задание.
Он слегка удивился, потом ловким движением руки захлопнул толстенный фолиант с пергаментными листами, достал дощечку из-под скамейки, куда ее бросила Ученица, и внимательно рассмотрел ее, поднеся ближе к светильнику.
- Мне не за что тебя ругать, моя маленькая названная сестра. Ты прекрасно справилась с заданием, которое я тебе дал, хотя и не тем, что я задал тебе сегодня. Ты почти научилась прощать, а теперь учишься радоваться жизни и любить.
- Любить?..
- Да, любить. Иди-ка сюда.
Он сунул дощечку себе за пазуху, легко подхватил маленькую воспитанницу на руки и вместе с ней пересел на другую, более широкую скамейку в другом конце библиотечного зала, где было светлее от множества ярких светильников. Здесь было прохладно от наполовину распахнутого окна, из которого на довольно светлом вечернем небе были видны звезды и постепенно разгорающееся свечение над вершиной горы Меру, но Эйра почти не ощущала этого, поскольку ее Наставник был очень и очень теплым и к тому же накрыл ее полой своей алой накидки.
- Что ты задумал? – спросила у него Эйра, явно начиная беспокоиться. – Я ведь не закончила переписывать из твоей книги.
- Это можно сделать и завтра, мой маленький друг. А пока отдохни. Просто отдохни…
Справа от него находилась длинная настенная полка с аккуратно составленными на ней, корешками наружу, книгами. Наставник взял одну из них, небольшую, в пергаментном переплете и со страницами из измельченного в муку тростникового жмыха, развернул где-то посередине и вручил Эйре. То, что в ней было написано, более всего было похоже на стихи, написанные на чистом древнем санскрите, а справа, на другой странице, был перевод на певучем славинском наречии. Вверху на тех же двух языках, точнее, разных формах все того же единого санскрита, было подписано большими буквами: «Семияр Милорадович».
- Семияр – поэт? – удивилась Эйра. – А что мне делать с этими стихами?
- Прочти их на любом из этих двух наречий, на котором сможешь лучше всего. Сможешь?
- Да, смогу, но предпочла бы санскрит – ведь он всегда был основным языком арктоариев. Ведь мы на нем, собственно, и говорим, только я чаще употребляю наши местные тендуанские слова.
- Я заметил, меан дэвир, но это не страшно. Читай.
Она уселась так, чтобы можно было читать, взяла в руки книжку и принялась декламировать громко и внятно:
- Скажи мне, мой сокол, мой свет,
Зачем смотришь так на меня?
- На это, душа, есть ответ:
Мне любо смотреть на тебя.
- Коль любо тебе посмотреть,
Зачем ты все ходишь за мной?
- Затем, что мне любо, поверь,
Ходить за тобой, ангел мой.
- А коль тебе любо ходить,
Зачем ты стучишь в мою дверь?
- Затем, чтоб впустила меня
В свой мир, в свое сердце теперь.
- А ежели я и впущу,
Зачем твоя песнь для меня?
Зачем эти вензели слов?
- Я просто люблю тебя.
- Ну и как? Понравились стихи?
- Даа… – Эйра захлопнула книжку и отдала ее учителю. – Семияр красиво сочиняет, но я не знала, что он пишет стихи, тем более про любовь. Вы же все здесь – отшельники, монахи…
По лицу Анока пробежала улыбка, и он ласково чмокнул ее в макушку.
- Почему ты думаешь, что мы, как ты говоришь, монахи и отшельники, не можем испытывать любовь? Мы живем этим чувством, но это не совсем та любовь, как у большинства людей. Мы храним целомудрие и в то же время любим неизбирательно, высокой и чистой любовью из самого сердца, также как сами Небесные Отец и Мать. И она, эта любовь, очень многогранна.
- А как любят Небесные Отец и Мать? – спросила юная Ученица, зевнув и поморгав глазами, которые начали уже сами собой закрываться. – И что такое целомудрие?
- Когда придет время, ты обо всем этом узнаешь и найдешь ответы на все свои вопросы. А теперь тебе пора спать, меан дэвир, у тебя уже глазки слиплись.
Он осторожно встал и, минуя длинные переходы, коридоры и лестницы внутри большого дома, выстроенного наполовину в пещере, перенес девочку в небольшую теплую горницу, которая служила ей спальней. Потом разбудил ее, чтобы она могла умыться и переодеться для сна, пожелал ей самых счастливых и радужных сновидений, поцеловал в лоб и удалился, заботливо прикрыв за собой массивную дверь все из того же дубленого красного дерева, из которого был выстроен весь отшельнический дом, а также постройки в небольшом внутреннем дворе для многочисленной домашней птицы и приносимых «в жертву» быков.
Наутро Эйра, наскоро умывшись, одевшись, заплетя волосы в длинную косу и позавтракав кашей из чечевицы и дробленого чищеного овса с жареными перепелиными яйцами (все это ей принес один из Учеников жреца Анока – Арраман, тот самый, что прошлой весной встретил и привез сюда паломников на южном пароме), отправилась на утреннюю прогулку, а для начала выглянула во внешний двор поверх резных перил длинной террасы, по правую сторону от которой за невысокой, но прочной оградой располагались сад и цветник, а по левую – небольшой скотный двор за деревянными воротцами. И остановилась, заворожено глядя через перила на то, что делалось во дворе.
Ловкий, сильный, на удивление красивый юноша со светло-золотистыми кудрями до плеч, в прилегающих к бедрам штанах из блестящей ткани и бахромчатой серой рубахе, короткой, узкой и без рукавов, так что были обнажены его крепкие, сильные, красивые руки, очень похожие на руки ее старшего брата Анхилара, упражнялся сам с собой, орудуя довольно длинным, сияющим на солнце предметом с золоченой рукояткой на одном конце. Эйра вспомнила тут же деревянные мечи, что продавались на базарах в Нордане, Орри и других городах, и которые часто покупали ее братьям для тренировок. Там же попадались иногда медные посеребренные клинки, а в лавках мастеров-оружейников часто можно было увидеть настоящие боевые мечи и топоры с лезвиями из настоящей вороненой стали, травленной едкими смесями и крепчайшим вином, отточенной и закаленной до такой степени, что ими можно было с одного маху снести противнику голову с плеч или разрубить его в длину пополам. По счастью, войн в Даарии не было уже добрых триста лет и оружие служило, главным образом, для украшения и пополнения коллекций, а также как память о давних жестоких временах, когда ариям приходилось добиваться мира и спокойствия ценой крови своих противников. Секрет изготовления оружия из стали, да и самого кузнечного дела, был важной тайной Даарийского государства, поэтому до того времени как арии покинули Арктическую землю и расселились по Срединной Земле, никто из других народов не знал, как и для чего можно использовать столь ценную черную руду и все обходились преимущественно медью и бронзой.
Но тот клинок, которым фехтовал Семияр-Ина, младший из Учеников Анока, не считая Эйры, бы какой-то особенный, не похожий ни на один из тех, что она видела прежде. Даже самый искусно выкованный и травленый смесью пяти едких кислых зелий меч из оружейной лавки норданца Истарха, за который он просил, самое меньшее, тридцать золотых, не мог так неистово светиться и блестеть в лучах солнца, и ни одним из клинков того же Истарха нельзя было изрубить деревянный чурбан в щепки, как это только что сделал Семияр Милорадович прямо на глазах у потрясенной Эйры, не сломав, не погнув, и, скорее всего, даже не затупив его.
Эйра залюбовалась прекрасными, слаженными движениями молодого славинского парня и немного погодя, когда он вступил в шуточный поединок с Гилланкаром, выглядевшим как самый настоящий арийский воин и бывшим старше Семияра на двадцать один год – тем самым, что угощал семейство Темиана и Нелиды в прошлый праздник Великого Солнца. Тот, орудуя простым деревянным мечом, поначалу с успехом отражал молниеносные удары юноши, но потом его клинок оказался расщепленным надвое по самую рукоять, и Гилланкар сдался.
- Довольно, парни! – неожиданно раздался с террасы голос Наставника. – Гилланкар, с тебя новый деревянный меч, а ты, Ина, подойди и дай мне свое оружие.
Молодой славин повиновался и отдал меч учителю, предварительно вложив в ножны. Тот же, как только парень удалился, вынул клинок из ножен, осмотрел, прищуриваясь и проверяя лезвие длинными гибкими пальцами, затем, не найдя ни одного повреждения, вложил снова в футляр и легко сбежал по лестнице ниже, туда, где стояла Эйра.
- Пойдем со мной, меан дэвир, я должен кое-что тебе показать и рассказать об этом.
- Куда? Я ведь собиралась прогуляться, – запротестовала та.
- Так вот и прогуляемся заодно. Пошли же, Эйра эн Кассидар!
Он прицепил странный меч, отобранный у Семияра, за особое крепление к широкому поясу диарды, поверх которой была надета длинная алая накидка, собранная на правом плече большой серебряной брошью, стянул длинные волосы веревочкой на затылке, чтобы у юной проказницы не возникло вновь соблазна оттаскать его за вихры, взял Эйру за руку и направился вместе с ней за пределы двора. Настроен Учитель был, судя по его внешнему виду и движениям, решительно и слишком, как ей показалось, серьезно, если не сердито – не улыбался, не подмигивал весело, шел с деловито поджатыми губами, отчего они казались еще тоньше, чем обычно, а подбородок казался выступающим вперед чуть больше нормы. И почти не разговаривал по дороге.
- Учитель… почему ты такой сегодня? Ты сердит на нас с Семияром, да?
Подозревая неладное, Эйра попыталась высвободиться, однако гибкие, чуткие пальцы правой руки древнего, но совсем еще не старого человека словно почувствовали это и сильнее обвились вокруг ее тоненького левого запястья – не уйти при всем желании, даже если рваться и выворачивать изо всех сил, только руку себе сломаешь. Да и какие там силы у одиннадцатилетней девчонки?
- Не волнуйся, меан дэвир, я ни на кого не сердит, – отвечал он своим обычно спокойным и безмятежным голосом, успокаивая ее. – Просто Семияр-Ина взял мой алмазный клинок без разрешения и рубил им деревянные чурки, а я давно хотел показать его тебе.
- Ина? А почему Ина, учитель?
- Это его второе имя, которое он получил при Посвящении. Но пока что он предпочитает называть себя прежним, хотя и говорит, что это не то имя, которое дали ему при рождении отец и мать – это так заведено у всех, кроме айха, а также индов, райванов и некоторых других, принявших некоторые обычаи айха.
- И нашего теперь тоже, – возразила Эйра. – Меня называют до сих пор так, как назвали, когда я родилась, а у всех старших есть тайные прозвища.
- Т-ш-ш-ш… я знаю обо всем этом, Эйра, не нужно повторять.
- А Семияр… то есть Ина… ты накажешь его за это? – испуганно спросила она, показывая на меч, висевший на поясе у ее Учителя.
- Нет, но я сделаю ему замечание при всех и отправлю переколоть двенадцать чурок аберразовым топором и без помощников. Это не будет наказанием, просто он должен был колоть дрова, а не портить драгоценную вещь. Не беспокойся за Семияра, он сильный.
- Ты нарочно меня пугаешь, делаешь видимость чего-то страшного и неизбежного, а на деле все оказывается таким простым и безобидным. Зачем ты это делаешь, Учитель?
Они спустились с пригорка и оказались перед небольшой бревенчатой постройкой, похожей на хранилище зерна, сарай для старых вещей или парильный домик-мойку. Дверь была не заперта, что, однако, ни чуть не удивило отца Анока.
- Осталось выяснить, как ему удалось узнать, где я прятал ключ от этого сарая. Этот парень ходит у меня в Учениках уже почти пять лет и я тогда еще знал, с самого начала, что он способен на непредсказуемые поступки. К счастью, эти его «геройства» безобидны, но мне придется все-таки преподать ему один важный урок, на будущее.
Он многообещающе покивал головой, потом вошел внутрь, таща за собой Эйру, и зажег светильник, так как окна в сарае не было, а дверь решил прикрыть изнутри на задвижку.
- Ты не ответил на мой вопрос, маэн идхар, – напомнила Эйра, не переставая удивляться многогранности натуры этого человека – он был то мягким и трогательно-безмятежным, как весенний ветерок, то порывистым, как шторм, то угрюмым, суровым и твердым, как скала, а середину между этими тремя состояниями его души найти было нелегко.
Неожиданно он снова оттаял и улыбнулся, приложив указательный палец к губам.
- Ну вот, теперь никто не прознает, что мы пришли сюда. В эту избушку я строго-настрого запретил ходить своим Ученикам, хотя кое-кто уже нарушил этот запрет, а тебе я все-таки сам решил поведать свою тайну. Только пообещай мне, что никому никогда об этом не расскажешь.
- Хорошо, я клянусь…
- Не надо клясться, - возразил он, беря ее за плечи и испытующе, но по-доброму глядя в глаза. – Просто пообещай.
- Хорошо, Учитель Анок, я обещаю. А что будет, если я не сдержу свое обещание?
- Тогда мне придется тебя наказать, вернее, ты сама себя накажешь, так же как это сделал наш Ина. Я думал, что сам по рассеянности оставил ключ в замке, но потом вспомнил, что не забыл и надежно спрятал. Значит, Семияр его украл. Я опрошу всех своих Учеников, они не посмеют мне солгать, потому что я обычно вижу ложь в глазах людей и они это прекрасно знают.
Эйра вновь вздрогнула.
- А что ты сделаешь с Семияром? Это наказание, которое придумал, не будет страшным?
- Нет, но он запомнит этот урок на всю жизнь. Я посвящу его в тайну Алмазного Клинка и сделаю его хранителем. Это очень большая ответственность, которой он панически боится. И я поручу ему учить тебя владеть им, потому что именно этим клинком, дарованным Светлыми Братьями, можно победить Волка Туран-дема. Если ты, конечно, на это согласишься.
Эйра застыла на месте, раскрыв рот. Эта новость была для нее чем-то гораздо большим, чем простая неожиданность. Потом она потупила взгляд и жутко смутилась.
- Я, право, не знаю, что сказать, Учитель. Мне кажется, я не…
Она думала, как лучше сказать – «не готова», «не могу» или «не понимаю» и в итоге решила предпринять тот же нелепый шаг, что и некогда на Черном озере – просто сбежать, а потом, наедине с собой, хорошенько подумать и принять решение. Но потом передумала: не больно-то убежишь от этого верзилы, который бегает по склонам Меру как горный козел, разве что шага на три или на три с половиной. Тем более, тогда, на озере, так и случилось. Что ж, придется с этим примириться и принимать решение, не головой, а чем-то другим, более глубоким и сокровенным.
Это «что-то» внутри нее, вопреки здравому смыслу, так и склоняло ее ответить согласием, и с этим настойчивым зовом из глубины сердца она никак не могла совладать. Несколько минут она стояла в нерешительности, поглаживая пальчиками ножны заветного клинка, а Учитель все это время терпеливо ждал ее решения и ответа. Наконец, внутренний, глубинный разум сердца одержал верх, и ее правая рука замерла на ножнах Алмазного Клинка.
- Я согласна, маэн идхар!
Он просиял, искренне радуясь ее смелости, отваге и решимости, и ласково потрепал ее по щеке, после чего отошел немного назад и ловким, точным движением вынул меч из ножен. В свете смоляного фонаря тонкое, отточенное неизвестными мастерами полупрозрачное лезвие горело всеми цветами радуги. Потом он осторожно погасил светильник, накрыв его сверху колпаком из плотной ткани (а иначе ярко тлеющий долгими днями и ночами кусок канивара потушить было нельзя, разве что сунуть светильник в бочку с водой), и потрясенная Эйра увидела, что клинок светится своим собственным светом, меняя оттенки от ярко-белого до нежно-голубого, бирюзового, розоватого или золотистого. А когда, наконец, Анок вышел наружу, лезвие заискрилось на солнце так, что на него стало больно смотреть, и оба зажмурились.
- Ух ты-ы!.. – не удержалась от восторга Эйра. – Он светится в темноте! Это невероятно!
Лицо Анока озарилось лучезарной улыбкой, он бережно прижал Алмазный Клинок плоской поверхностью лезвия к сердцу. Пораниться он не боялся – целых три с лишком столетия постижения арийских боевых искусств и обращения с оружием говорили сами за себя.
- Этот меч – настоящее сокровище, мой маленький друг. Я получил его в наследство от своего деда вместе с завещанием использовать это оружие, только защищаясь и обороняя других от нечистой силы. На нем нет следов крови невинных людей и печати Зла, он наполнен силой Небесного Света и обладает свойством сжигать всю тьму без следов, обращая ее в яркий огненный сполох, а темный огонь бездны переводить в светлое пламя Солнечных миров. Недаром этот клинок называется Карающим Мечом Небесного Пламени. Его принесли на землю небесные силы и я должен буду вернуть его в Небесный Мир, унеся с собой.
- Это поразительно, маэн идхар! А не тот ли это самый меч, что принадлежит главе небесного воинства, и не этим ли мечом он, по легендам, изгнал коварного Локка с небес?
- Нет, меан дэвир. Это другой меч, он изготовлен древним Небесным Мастером, некогда жившим на нашей земле, из огромной алмазной глыбы, найденной им на дне Озера Ветров. Изготавливая его, этот Мастер вложил в свое детище силу Божественного Слова, Света и Любви, пролившуюся золотым дождем прямо на то место, где стоял он рядом с этой глыбой. Когда я доживу свою земную жизнь до конца и вернусь на небо, я унесу с собой силу этого меча, его внутреннюю суть, вместе с внешней формой.
- Но ты сказал до этого, что…
- Да, но то было иносказанием, а потом я его расшифровал.
- Значит, у этого меча, как и у нас, есть божественная суть, дух?
- Можно сказать и так. Это просто частица Высшего Солнечного Света, изначальная идея клинка. Она бесформенная, но при том она живая.
Он погладил лезвие с особой нежностью, как будто оно само было живым.
- О Боже! – воскликнула Эйра, схватившись руками за голову. – Клинок Высшего Солнечного Света! А этот балбес им чурки рубил! Осквернял священную реликвию!
- Ну, будет тебе, меан дэвир… Он осквернил бы Алмазный Клинок, убив им человека, зверя или живое растение, а так, по мертвому куску дерева…
- Все равно… мне стало обидно за этот меч.
Анок рассмеялся и осторожно, чтобы ненароком не поранить Ученицу, вручил заветный меч ей в руки. Алмазный Клинок, грозное оружие Богов на Земле, бы тяжеловат, но все же немного легче, чем те, что ей доводилось когда-либо держать в руках, и не столь длинный, как те, что продавались в оружейной лавке Истарха.
- Скажи, Учитель… А много нечистой силы ты уничтожил этим оружием за свою жизнь?
- Э-хе… – усмехнулся тот. – Обычно вся нечистая, едва завидев сияние этого Клинка, разлетается прочь, а здесь, на Меррахоне, она не водится. Мне пришлось только один раз пустить его в ход, когда демон атаковал мою прекрасную жену и маленького сына, вселившись в одного из подданных Авлонского дворца. Это было очень, очень давно, тогда я был еще совсем молод.
- А где теперь твоя семья, маэн идхар?
- Моя жена давно умерла, а сын живет и здравствует в Гвандерине, на земле под названием Хаменайя. И навещает меня нечасто. Последний раз я видел его в прошлом году на празднике Великого Солнца и мы долго беседовали о жизни и смерти.
- Да… я помню его, он такой… даже не могу сказать какой… но не совсем такой, как ты, мой Учитель.
Эйра не спеша вернула Клинок владельцу – тот осторожно взял драгоценное сокровище в свои руки, вновь погладил, как свое дитя, и бережно вернул в ножны, не переставая при этом следить глазами за каждым движением, дыханием и даже мыслью юной «дэвир».
- Я чувствую, что ты не во всем согласна со мной, сестра. Ты не хочешь, чтобы Семияр учил тебя обращаться с Алмазным Клинком?
Эйра вздрогнула, обнаружив, что он без особого труда читает ее мысли. Она подошла ближе, ухватилась обеими руками за пояс его диарды, потом, потянувшись вверх и встав на цыпочки, ухватилась за конец свисающего вниз пышного «хвоста» из каштаново-золотистых с проседью волос, так что жрецу пришлось присесть на корточки. Потом, бесстрашно глядя в самую глубину голубовато-зеленовато-серых глаз, произнесла твердо и решительно:
- Я хочу, чтобы ты сам учил меня этому, маэн идхар. Ты настоящий воин и владеешь Клинком как своими собственными руками. Я не видела этого, но чувствую сердцем и хочу увидеть сама, как ты это делаешь. Семияр тоже им владеет, но не как ты. Он не мастер.
В голосе маленькой Ученицы, которая робела всякий раз, когда правитель острова проявлял свой суровый и грозный нрав, и впадала в блаженство, когда он смягчался и оттаивал, неожиданно для него было столько решимости, твердости и непреклонности, что Сын Солнца подивился не только своим разумом человека, но и самой своей душой и сутью. И вряд ли эта решимость была вложена в нее его заботливой сильной рукой: временами он подумывал, когда и как начать воспитывать в этой робкой, пугливой, хотя и не всегда и не совсем кроткой лани твердость духа воительницы, а оказалось, что в ней это давно уже заложено, наверное, еще с колыбели или было в ней с самого ее появления на свет из чрева матери, а она просто притворяется нерешительной и такой несмелой.
«Да что я сам себе надумываю, глупец!» – с досадой корил сам себя Анок.
Он продолжал размышлять и потом, возвращаясь обратно в свою обитель. Какие еще тайны скрывает в себе это маленькое живое сокровище, которым щедро одарили его Солнечные Боги во главе с самим Небесным Отцом-Солнцем? «И Матерью», - шептал ему легкий весенний ветерок. Да, и Матерью тоже, Матушкой-Землей, которую так чтили все коренные арийские племена. Негоже все-таки, думал он, чтить только Отца и пренебрегать Матерью, родившей Тебя в теле в этом прекрасном и чарующем своею красотой мире.
Потом его мысли неожиданно сменились другими. Да, Эйра, Заря – это подарок Великого Солнечного Бога, Его прекрасное Дитя, любимое всеми Сыновьями и Дочерьми Солнца, Земли и Неба. Но вот что он, человек, давным-давно отрекшийся от мирской жизни, будет делать дальше, когда выполнит свой священный долг ее Наставника? Ведь, по их обоюдному решению, он взял ее на обучение ровно на восемь лет. Еще через два года он вновь увидит ее после сражения с лютым Волком, если она выиграет это сражение. Быть может, он увидит ее до этого и после на паломнической поляне среди своих сородичей, может быть, и с женихом, а потом и мужем, потом с детьми… Но это будет уже не то, совсем не то, что в эти восемь лет ученичества Эйры. Сможет ли он, когда этот срок окончится, отпустить ее душой и сердцем, чтобы больше не печалиться и не жалеть ни о чем, и радоваться на расстоянии? Смог бы, наверное, если бы она, Эйра, не была ему Родственной Душой. Клинком, застрявшим в недрах его души и сердца еще, наверное, во времена Рождения Мира. Частью Сердца Его Предков, некогда отколовшейся и затерявшейся в безбрежном Океане Пространства и Времени и вновь обретенной. Сестра… Его родная младшая Духовная Сестра. Что может еще быть роднее ему и ближе?
Глава III. Вианна
…Сияющий диск солнца, заливая все вокруг ярким знойным светом, медленно, но верно скатывался к горизонту, как и впрямь колесница Солнечного Бога или кого-нибудь из его Старших Сыновей в верованиях многих ариев и перемешавшихся с ними потомков атлантов, населявших нынешнюю и древнюю, более благоприятную для жизни людей, животных и растений, Арктическую Страну. Горные вершины, лепившиеся к самому высокому, покрытому вечными снегами и льдами островерхому пику, как малые дети – к заботливой матери или кормилице, начали подергиваться сизоватой дымкой, которая позже, разрастаясь и притягивая к себе другие такие же клочки, зародившиеся на вершинах иных гор, превратится в громадную сизо-серую тучу, что поползет затем под ветром в любую из сторон света, куда ее надумает нести непредсказуемый ветер, и прольется там грозовым ливнем, что были нередки в середине солнечной триады или, проще говоря, летней поры.
Пара высокогорных орлов почти одновременно снялась с высоченной, почти голой скалы, притулившейся к юго-западному склону огромной горы, занимавшей добрую часть острова Меррахон, и понеслась вниз в северном направлении, туда, где склон был пологим, но опасным из-за сходящих раз в год снежных лавин да дважды за год – каменно-грязевых потоков. Сейчас там было тихо и спокойно, поэтому орел с орлицею не спеша планировали туда, а за ними вслед несколько неловко, но стремительно и старательно летела пара молодых орлят, только-только научившихся рассекать крыльями воздух и держаться в небе, но, по-видимому, упражнявшихся в полете уже не первый раз, иначе бы родители не полетели с ними так далеко.
Бывало, что горные орлы, жившие на Меррахоне, поднимались выше, чем неведомые силы закручивали дующие с севера, юга, востока и запада ветры в кольцо и заставляли их, по преданиям канувших в небытие жрецов-Атлантов и их нынешних потомков и наследников атлантической культуры, гонять по кругу своих неугомонных Сыновей. Причем иногда эти Сыновья Ветров срывались с предначертанного им вечного кругового движения и неслись в каком-нибудь направлении, чаще всего на юг или на восток, устраивая порой сокрушительные бури, редко достигающие, между прочим, крупных долин в низовьях рек. Но когда орлы-островитяне учили своих птенцов летать, они не решались рисковать, силясь перелететь на Большую землю, хотя без птенцов часто пересекали Озеро Ветров и иногда даже оставались в горах Большой земли и вили там гнезда, соперничая с местными, более мелкими сородичами.
Вот и теперь, когда солнце начало клониться к горизонту, четверка птиц слетала на север и решила затем возвратиться в родное гнездо на вершине скалы, но, вопреки обыкновению, не прежним путем, а обогнув вершину Меру с северо-востока. Там орлиное семейство поравнялось со своими сородичами – их было намного больше, и тоже с птенцами, учившимися летать.
Двое орлят, один с юго-западной скалы, а другой – с северного ущелья, где неистово ревел Громкий Ручей, словно сговорились и стали лихо, едва научившись держать равновесие на ветру, давать круги над вершинами гор и над лесом, да такие, что любой матерый вожак бы позавидовал, если бы орлы жили стаями, как волки. Родители обоих птенцов-подростков не на шутку переполошились, когда их детки очень уж далеко отлетели к северной оконечности острова, почти к самой границе кольцевых ветров, устроивших в это время настоящую бурю. А когда они долетели до самой этой оконечности, разыгравшиеся не на шутку буйные ветры уже несли несмышленышей по периферии острова на восток…
Отважная четверка взрослых птиц ринулась в самые недра кольцевых ветров, грозивших переломать им могучие крылья, и через некоторое время вылетела оттуда ни с чем. А одного из орлят, того, что вылупился из яйца на юго-западном утесе, злющие ветры, изрядно помяв, с силой выплюнули в глубину острова с юго-восточной стороны, даже не на берег, а в лес, с порядочной, почти полторы лиги, высоты. Правое крыло совсем молодой птицы было сломано, он не мог лететь и, помятый, мокрый, поломанный и измученный, издав протяжный, истошный, пронзительный крик, упал на теплую, сухую землю, покрытую травой, шишками и опавшей хвоей.
Так пролежал он всю ночь без еды и воды и уже вовсю полагал, что умер и душа его прилетела в свой, орлиный, рай, где правит мудрый и справедливый Золотой Орел, владыка неба, земли и гор. Правда, то существо, которое смутно, будто сквозь полупрозрачную пелену, разглядел несчастный птенец, совсем не было похоже на орла: длинное, со странными выростами вместо крыльев, свисающими сверху и оканчивающимися пятью розоватыми отростками с короткими и совсем бесполезными когтями, с большой головой без клюва и каким-то странным выступом в том месте, где у орла должен был находиться клюв. Мало того, этот выступ, отдаленно похожий на клюв, был еще и с двумя большими отверстиями снизу, под ним же находилось еще что-то, наполовину скрытое какой-то неизвестной порослью. Голову обрамляло нечто, свисающее вниз длинными мягкими прядями и совсем не похожее на перья, а поверх этого «нечто» голова была повязана узорчатой полоской какой-то непонятной материи, посередине которой, в центре лба, был прицеплен большой, прозрачный, с розовато-фиолетовым оттенком камень овальной формы, в сияющей солнечным блеском оправе.
На чем стояло и двигалось это существо, молодой орел так и не сумел сообразить: он разглядел только нижние части двух длинных, как ему казалось, выростов, скрытых под чем-то темным и плотным, покрывающим тело с того места, где начинались плечи. Шея его была тоже слишком толстой для орла и начисто лишенной перьев, пуха и вообще какой бы то ни было растительности. Да, очень странный дух, но совсем не страшный, думал орленок.
Странный пришелец, так непохожий на Орлиного Бога, склонился над умирающим, искалеченным птенцом и потрогал его длинными розоватыми пальцами с обрезанными когтями: живой! И даже глазами моргает! Очень осторожно, боясь причинить страдальцу еще пущую боль, он взял орленка на руки, бережно погладил по переломанному крылу и, завернув в полу длинного серо-коричневого плаща, понес в свое жилище, что было выстроено им на южном склоне Великой Горы. Попавший в беду летун, проявивший небывалую смелость, поначалу дрожал от страха перед неизвестностью, ибо успел уже осознать, что не умер, а находится все еще на этом свете и притом попал в лапы какого-то невиданного прежде крупного зверя, но потом быстро успокоился, потому что этот «зверь» показался ему совсем не страшным и не опасным для его жизни, и сладко заснул.
- Совсем как ты, меан дэвир, – подмигнул одним глазом отец Анок, когда Эйра, в очередной раз занимаясь в Библиотеке, закончила читать вслух очередную его запись в толстой пергаментной книге. – Только это было сто восемь лет назад, и тот орел впоследствии стал прапрапрадедом нашего Мельхиора – того, что каждый год по весне летает в вашу долину.
- А почему он летает в нашу долину?
- Когда Мельхиор был птенцом, я однажды взял его с собой в Тендуан и отпустил полетать, с тех пор он летает туда каждый год. Точно так же, как многие паломники каждый год приезжают на этот остров в Праздник Великого Солнца.
- А тот орел… тот орел, которого ты спас, прилетает к тебе? – живо поинтересовалась Эйра, догадавшись, в чем состоял истинный смысл этого их разговора.
Отшельник улыбнулся, но не так, как обычно, а с некоторой крупицей горечи, и подсел поближе, по обыкновению приобняв ее за плечи левой рукой.
- Того орла уже давно нет в живых, меан дэвир. Но когда он был жив, то почти до самой смерти прилетал ко мне с горных вершин. Еще будучи птенцом-подростком, только-только научившимся летать, он искренне привязался ко мне, брал еду прямо из рук и ни разу не проявил вражды. А потом я научил того орла и его птенцов предупреждать людей об опасности и спасать их от грозных хищников и разбойников. Однажды он спас в лесу мальчика, на которого напали двое голодных волков. Это случилось за пределами Меррахона. Потом этот мальчик по прозвищу Мохноногий Гусь стал моим первым Учеником – Гигулой. А самыми первыми моими воспитанниками здесь, как сама видишь, были орлы.
Эйра едва не покатилась со смеху, услыхав еще раз это нелепое прозвище, хотя его владелец, заведовавший северным паромом, совсем даже не вызывал охоту смеяться. Это был, по самым скромным меркам, довольно грозный, суровый и большую часть времени угрюмый человек, который уж точно не потерпит над собой насмешек. Он мог почти круглый год намеренно носить одну и ту же старую рубаху, заправленную в штаны из барсучьих шкурок, добытых по ту сторону Озера в северной части Центрального Нагорья, и стирать ее время от времени в ручье; мог целый месяц подряд питаться толокном на конопляном масле, запивая его простой водой, спал на дубовой доске, едва прикрытой оленьей шкурой, и нарочито брал на себя самую тяжелую физическую работу, нередко привлекая к ней других парней из числа Аноковых Учеников. Говорил Гигула низким голосом с хрипотцой, несколько напоминающим рык заматеревшего зверя, если был неспокоен. Такого бы на Полярные земли, кубы снега вырезать да отправлять в южные страны, где не хватало воды, или корабельщиком, благо ростом он был на половину дактиля выше своего Наставника. Или куда-нибудь еще в этом роде, но только не в Ученики Аноку, человеку утонченному, мягкосердечному, к тому же принадлежащему к одной из ветвей царского рода и являющемуся, как это странно ни звучало, истинным правителем Даарии.
Но при всем при том этот страшный верзила с не всегда расчесанными темными космами был на удивление образован, начитан, умел неплохо петь, играть на пастушьей дудке и по натуре был добродушным – сразу заметно было Аноково воспитание. Но все же он был непредсказуем. Как-то в середине нынешней осени Эйра, осмелев, при всех за обеденным столом назвала Гигулу его детским прозвищем, которое он должен был называть людям вместо настоящего сертаннского имени, кое, надо сказать, им было уже давно позабыто. А тот, вместо того, чтобы смутиться, осерчать или засмеяться, как это тут же сделали все остальные Ученики, уставился на маленькую проказницу во все глаза, а потом, после обеда вывел во внешний двор и при всех… нет, не отшлепал, хотя следовало бы, а добрых четверть хроны подкидывал в воздух вверх тормашками и ловил за ноги. Визгу было, само собой, столько, что наверняка в недрах Меру переворачивались саламандры, но зато потом у Эйры навсегда пропало желание дразнить старшего Ученика.
Второй по старшинству Ученик Анока, Стрилеон, был совсем другим – улыбчивым, покладистым, но иногда грозным светловолосым «малым» (он был на половину головы пониже Наставника), который много времени проводил в библиотеке, помогая своему учителю изготавливать из свитков пергамента книги, и часто занимался воспитанием напроказивших более младших парней. Последнее время у этого грамотея много внимания отнимало белобрысое чудо по имени Семияр: его второй Ученик Главного Жреца учил не только читать, писать, молиться на Языке Духов и входить в этих молениях в «священное пространство внутри себя», но и сражаться на деревянных мечах. Ох, и попало же ему недавно от Стрилеона за Алмазный Клинок, прежде чем Наставник посвятил юношу в его Хранители…
- А тому орлу ты тоже имя дал? – продолжала допытываться Эйра, недоверчиво глядя прямо в его глаза и с трудом догадываясь, как же ему хотелось сейчас расцеловать ее в эти недоверчивые и вместе с нем настойчиво-любознательные глазки и отправиться, наконец, заниматься чем-нибудь более дельным, чем сидеть с ней вот тут, за библиотечным столом, и разглагольствовать о подробностях жизни – своей и не только.
Впрочем, он тут же поймал себя на этой мысли, потом поймал саму эту мысль за лапку, прицепил к ней крылышки и с любовью отправил далеко в безоблачную вселенскую Глубину. Взял ребенка на воспитание – терпи, старый олух, тем более что у тебя такой богатый опыт в воспитании детей…
- Да, мой маленький друг. Я дал ему имя, как только понял, что мой орел спас человека. Я назвал его Эстароном, что значит «Отважный Спаситель».
- А что означает имя «Гигула»? – снова спросила любознательная Темианова дочь.
- Почти то же, что и его прежнее прозвание, – засмеялся Учитель, по-хулигански подмигнув левым глазом. – «Гусь Лапчатый». Это для того, чтобы был повод отвлечься от мысли об отсутствии у него чувства юмора. Сертанны лишены его начисто. Только не говори это Гигуле, он этого не знает, а если узнает – придумает что-нибудь из ряда вон выходящее… к примеру, будет носиться за тобой по всему острову на ветроплане, пока не выдохнется или не кончится топливо, или, если изловит, то посадит на воротило и будешь гонять сама и катать его, пока не устанешь до полусмерти. Я вообще не о том хотел тебе сказать.
- А о чем, маэн идхар? – встрепенулась Эйра.
- Я хотел сказать о том, о чем ты сама должна была уже догадаться. Пришло время дать тебе новое имя.
- Что-о?..
По изменившемуся выражению лица и даже оттенку ясных глаз воспитанницы Учитель понял, что она сейчас либо убежит прочь (если он, конечно, позволит этому случиться), либо расплачется, либо пнет его под колено, как произошло в недавно прошедший Праздник, когда он подвел ее к несказанно обрадовавшимся отцу и матери и заявил им, что их дочь – это Гигула и Семияр-Ина в одном лице. Или еще что-нибудь выкинет, ибо смирение и принятие в этот сосуд еще следует заложить, либо раскрыть и проявить, если оно уже есть там изначально. Впрочем, он уже был готов ко всему.
К его вящему разочарованию, дальнейшие действия маленькой бестии оказались самыми предсказуемыми: она резко соскочила с места и побежала к двери, выводящей в коридор. Зато действия Анока в этот раз не были банальными: он не стал удерживать ее и позволил сбросить свою руку, которая пребольно стукнулась о край лавки. Учитель поморщился, подул на ушибленную кисть, потер ее другой рукой и развернулся лицом к двери, молча ожидая, что будет дальше.
А там было вот что. Эйра, выскочив из библиотечного зала, бегом отправилась к одному из чуланов, по дороге чуть не сбив с ног Аррамана и Вирона, направлявшихся в кухню. Там она забилась в гору какого-то старого тряпья и плакала, негодуя, что наглый Наставник надумал отобрать у нее, кроме всего прочего, еще и имя, данное матерью. Ее НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ, а не какое-нибудь дурацкое прозвище, которое не жалко было бы заменить на что-нибудь более стоящее, и которого у нее, к слову, никогда и не было. И тут же она вспомнила слова своего брата Анхилара: «Жрецы всегда дают своим ученикам новые имена, неважно, были ли у них до этого настоящие имена и прозвища». Значит, придется расстаться со своим прежним именем, как со старым, изношенным платьем. Но имя – это не старое платье, чтобы вот так вот с ним расстаться… Милостивые Боги, как же тяжело все это!..
Потом она мысленно призвала почти что позабытого за все это время Хранителя рода, о котором до сих пор так и не удосужилась удостовериться у Наставника, действительно ли это Светлый и добрый дух, которому стоит доверять, мало ли что говорят люди. И через несколько мгновений ощутила за спиной присутствие, будто бы кто-то коснулся ее сзади, и уловила пришедшее Оттуда послание: «Не печалься, дитя. И поступи так, как велит тебе твое сердце. Мы очень любим тебя».
Через некоторое время тяжесть на душе, страх и отчаяние и впрямь прошли бесследно. Успокоившись и воодушевившись мыслью, что ничего страшного в этом нет, она выбежала из чулана и осторожно, шагом, направилась обратно в библиотеку, почти уверенная в том, что Учитель все еще сидит там. Так оно и оказалось: Жрец был там и терпеливо ждал ее, прикрыв лицо руками и опустив голову. Эйре показалось, что он плачет или в чем-то раскаивается.
Услыхав шаги и негромкий стук, «отец» Анок быстро отнял руки от лица. И оно озарилось улыбкой.
- Вернулась, маленькое солнышко, – с отеческой или, скорее, «старшебратской» нежностью, так как он сам просил не называть его отцом, произнес он. - Надумала, небось?
Вместо ответа она подошла ближе к своему «идхару», наконец-то отчетливо сообразив и осознав, что он не кусается, погладила своими маленькими розовыми ручками его большие жилистые руки, не старческие и очень сильные, но все же принадлежавшие, по внешнему их виду, явно не расцветающему молодостью и силой человеку. Потом обняла его за шею, уткнулась в нее лицом и расплакалась, обжигая его горючими слезами то ли раскаяния, то ли бессилия собственного эго, а скорее – того и другого, вместе взятых.
- Ну чего же ты, малютка? – спрашивал он, гладя ее по голове и прижимая к себе. – Чего ты плачешь? Я обидел тебя?
- Нет. Это я тебя все время обижаю, и мне жаль. Я опять была не права. Прости меня, если сможешь, и научи меня все новое воспринимать с радостью… пожалуйста!
- Хорошо, хорошо, хорошо, меан эни анеи, я с радостью научу тебя всему, чему ты хочешь научиться от своего сердца. Но сперва ты должна довериться мне как своему Наставнику и как человеку, а ты мне почти совсем не доверяешь.
- А как это – довериться? Что это значит?
«И чему ее до меня учили?» – досадливо подумал Верховный Жрец.
- Это то, что ты только что сделала. Ты мне доверилась. И раньше тоже это делала, хотя не сама, а по моей наводке со своего согласия. Но я решил подождать немного, пока ты сама первая не проявишь полное доверие своему Учителю, и только потом начать учить тебя владеть Алмазным Клинком, а не просто драться детским деревянным мечом. Как теперь насчет того, чтоб обрести новое имя?
Эйра немного отстранилась и обхватила руками голову Учителя, сложив у него на лбу большие пальцы и в упор глядя в глаза.
- Маэн идхар… Я согласна получить новое имя, ведь мне уже исполнилось тринадцать лет.
- Не столь важен возраст, – засмеялся он. – Младшему Ученику Семияру я дал новое имя, когда ему было двадцать лет, но он до сих пор предпочитает прежнее, хотя мы стараемся называть его Ина.
«Оригинальное имечко – Ина… - мысленно проворчала Эйра. – Неудивительно, что он предпочитает оставаться Семияром Милорадовичем.»
Не имело значения, прочел эту мысль владыка Меррахона или нет, он просто глубоко вздохнул и оглядел свою Ученицу с головы до ног. А и впрямь, малютке уже точно не десять или одиннадцать лет. Росточком она сделалась выше на целых два дактиля, личико из детского постепенно превращалось в лик юной девы, да и фигурка понемногу приобретала женственность. Лет через пять-шесть маленькая озорница обещала превратиться в юную девушку удивительной красоты и стати, истинное воплощение ясной Зари. Ту, у которой появятся толпы поклонников, а потом, как само собой разумеющееся – достойный ее сердца жених. Будет ли она потом навещать своего старого учителя, отрекшегося от мирской жизни много лет назад и коротающего свой век в горах, отрезанных от остального мира безжалостными ветрами, было неизвестно.
- Пойдем к Ступенчатой реке, – предложил он, встал со скамьи и, ухватив Эйру за руку, повел ее коридорами во двор и потом дальше – в лес. Несколько пар глаз Учеников-мужчин проводили их, а потом рослые парни вновь принялись что-то читать на таинственном наречии и чертить на песке замысловатые фигуры, похожие на чертежи, перенося их затем на лакированные дощечки.
Властитель Меррахона на сей раз повел ее не туда, где они уже все исходили и излазили, а отправился с ней дальше в северном направлении, в верховья быстрой горной речки, которую он называл Ступенчатой. Русло ее, пролегавшее в неглубоком, довольно широком ущелье, и в самом деле образовало за тысячи лет некоторое подобие каменных порогов, похожих на огромные ступеньки, и с этих уступов стремительная горная река срывалась живописными каскадами небольших водопадов. Красота здесь была изумительная: по обеим сторонам от берегов реки, на расстоянии от полутора до четырех сехтов от каждого, высились скалы, сплошь заросшие мхом, папоротником и самыми разнообразными кустарниками, а то и одиночными осинами, невысокими тополями, березками и даже небольшими кедрами, гинкго и тисами. В ущелье было душно, пахло сыростью и плесенью, но вода была удивительно студеной, кристально чистой и сладковатой на вкус.
Через пару с небольшим хрон Анок со своей юной Ученицей выбрались из ущелья и очутились в глубоком, почти непроходимом вечнозеленом лесу, выше которого по склону шли заросли карликовых деревьев, луга и горная тундра, а еще выше начинались вечные, нетающие снега.
От свежего высокогорного воздуха у Эйры , никогда прежде не бывавшей на такой высоте, начала кружиться голова, сердце прыгало в груди и кровь стучала в висках, к тому же от долгого подъема в гору подкашивались ноги. Учитель сказал, что это проявления «горной болезни», что бывает с непривычки на большой высоте, и, чтобы прекратить приступ, надо сесть на землю в позе планериста, зажать пальцами переносье и глубоко подышать.
- Если подняться еще на пол-лиги выше, то может пойти из носа кровь, - предупредил Анок. – Но мы и не пойдем выше, здесь самое подходящее место для нашего обряда.
Русло реки здесь было на три четверти перегорожено нагромождением валунов и образовало подобие залива, достаточно широкого и глубокого. Только вот Эйре было совершенно непонятно, зачем для того, чтобы получить новое имя, нужно было тащиться в такую даль и для чего Учителю понадобилось столько воды.
После того как они немного передохнули, Жрец поднял Эйру с земли, хорошенько ее встряхнул и заставил снять всю верхнюю одежду, состоявшую из полудлинной складчатой юбки, рубашки и плаща-накидки, и остаться в тонкой шелковой сорочке без рукавов, похожей на небольшое белое платье с маленькими заклепками на плечах и левом боку по всей длине. Эту замысловатую сорочку он сшил ей сам, а позже она наделала с дюжину таких же, самых разных расцветок и фасонов. После этого он достал у себя из-под полы маленький серебряный ковшик, набрал в него воды и, проговаривая шепотом воззвания к Небесам, Земле и Природе, брызнул три раза ей на макушку, левое и правое плечики. Эйра замерла, напряглась от неожиданности, и в это время Анок, не мешкая, схватил ее на руки и, недолго думая, бросил в самую середину запруженной камнями реки…
«А правильно ли я сделал? – подумал владыка острова, как только тельце его юной воспитанницы выскочило из его рук, с шумом плюхнувшись в воду. – Ведь я до сих бросал туда мальчишек и юношей, перед тем как дать им новые имена, а она – девочка, будущая девушка и женщина-мать. Не погубил ли я ее ненароком, о Небесный Отец?»
…Пронзительный визг мигом вывел его из размышлений, и он поглядел на место, откуда это доносилось. Эйра стояла в самой середине заливчика, по грудь в воде, махала руками и истошно орала на весь лес, глаза ее были огромные и круглые, как плошки. Он не стал дожидаться, пока эта девчонка сообразит, что бояться нечего, самое страшное уже позади, и вылезет сама на берег, закатал штанины, подоткнул подол свиты и сам полез в воду.
- Эх ты… – укоризненно покачал головой Великий Жрец. – Ну чего ты так громко кричишь, зверей пугаешь? Вынырнула – и окунись трижды, потом вылезай на берег с пучком водяной травы в правой руке. В книгах читала ведь…
- Я… я… я… – силилась она что-то сказать, но не могла и дрожала всем телом – то ли от страха, то ли от холода.
- Чего ты? О камень ушиблась? – его лицо приняло встревоженное выражение.
- Нет, маэн идхар. Дно тут хорошее, песок и трава. Я боюсь холодной воды!
Он внимательно осмотрел и ощупал ее лицо и руки.
- Да тебе не холодно совсем, врушка маленькая, больше со страху перетряслась. Расслабься.
Он говорил правду: хоть вода и была студеной, холода она почти не ощущала, а внутри нее разливалось благодатное тепло, поддерживаемое лучами казавшегося огромным солнечного диска.
- Что делать теперь? – беспокойно спрашивала Эйра. – Нырять?
- Не надо никуда нырять. Просто расслабься, отпусти себя и следуй за моими движениями. После третьего раза скажешь мне, что услышала. Закрой глаза.
Она повиновалась. Жрец положил обе руки на ее голову и, направляя их движение вниз, трижды заставил Эйру погрузиться в воду, присев на корточки, и подняться из нее снова. Каждый раз при погружении ее уши улавливали какие-то звуки, доносившиеся из-под воды, под конец сформировавшиеся в конкретное слово. И в последний раз обрадованная Ученица вынырнула с пучком водяной травы.
- Ну? – наконец спросил он, когда все закончилось. – Что ты услышала, меан дэвир? Каково твое новое имя?
Эйра опустила взгляд, любуясь струящейся и блистающей в лучах солнца водной гладью, и, блаженствуя от внезапно нахлынувшего изнутри тепла в сочетании с немыслимой благодатью, словно все Духи Небес слетелись к ней в этот миг, ответила очень тихо:
- Вианна…
Имя ей, по всей видимости, очень даже понравилось, да и самому Учителю, судя по всему, тоже. Ведь это имя не было изобретено людским умом здесь, на Священной Горе, оно существовало и жило реально и было удачно уловлено слухом Посвящаемой из десятка звуков, которые были слышны, когда она вновь и вновь погружалась в чудесную воду, настолько чистую и приятную, что теперь она думала, что стань она рыбой или каким еще водяным существом, навек поселилась бы в этом маленьком речном разливе. И означало это имя не что иное, как «Благословение Жизни». Такое нежное, спокойное, радостное и благодатное имя, что нашептали ей незримые помощники с Небес, Земли и Воды.
- Это волшебно, маэн идхар, волшебно! – воскликнула Эйра, прыгая на месте прямо в воде.
Вне себя от внезапно нахлынувшей радости, оба выскочили, наконец, из холодной речки, но, прежде чем отдаться этому порыву целиком, островитянин на некоторое время попридержался, возложил вновь руки на голову своей воспитанницы и, глядя в упор в ее глаза, произнес медленно и разборчиво:
- Во имя Отца нашего Небесного, сотворившего Небо и Землю, во имя Великой Матери, породившей на Земле все живое, нарекаю тебя, Дочь Божия, именем Вианна, что значит Благословение Жизни, и пускай оно даст тебе силу, любовь, мудрость, счастье и добрых ангелов-защитников, покровителей и охранителей твоей Души. Будь благословенна!
Лицо Учителя, произносившего эти священные слова, сияло едва ли не ярче самого солнца, и ей показалось, что она видит не трехсотлетнего с лишком долгожителя в поношенном темном плаще и с намозоленными руками, а цветущего молодостью и красотой юношу в золотисто-розовато-белых струящихся одеждах, с громадными крыльями, составленными из многих узких, похожих на солнечные лучи, потоков всепоглощающего золотистого-белого света, и искрящейся улыбкой, от которой на многие сотни сехтов вокруг разливается все тот же теплый и очень яркий, ярче солнца, свет. Видение длилось недолго, и вскоре перед ней опять стоял стареющий человек из живой плоти и крови, только его глаза были совсем как у этого ошеломляюще прекрасного солнечного юноши-бога. А что, если много лет назад этот человек и в самом деле был таким красивым молодым парнем, веселым, добрым и парящим на крыльях Мечты и Любви в солнечной вселенной? Сколько же тогда было у него поклонниц, норовящих угодить к нему в невесты и жены? У-у-у-у-у…
Наконец, все церемонии были закончены, и тогда Учитель с Ученицей, взявшись за руки, пустились в пляс под собственное «ля-ля-ля-ля», пока не обсохли на солнце, не вспотели и не выдохлись, а потом, выбившись из сил, уселись на траву – отдыхать и подкреплять силы лепешками, обнаруженными Эйрой в Аноковой торбе.
Обратно они добирались по тому же ущелью, торопя шаг, чтобы успеть спуститься с горы до захода солнца, поэтому на этот раз путь занял не две с лишним хроны, а полторы, а потом минут сорок ушло на возвращение домой от того места, где заканчивалось ущелье, по дну которого протекала Ступенчатая река. Про себя Эйра, нареченная ныне Вианной, назвала эту реку Сладкой, по своеобразному вкусу ее воды.
- А все-таки, – спросила она у своего Наставника по дороге до дома, плетясь несколькими сехтами позади него, – почему вода в реке немного сладкая, как будто бы в ней растворили патоку?
Он подождал, пока Вианна сбежит вприпрыжку с пригорка и догонит его, потом по-привычному сцапал за руку, и дальше они пошли медленнее.
- Я думал, ты догадаешься. В породах, которыми сложено это ущелье, содержится особая субстанция, которая, растворяясь в воде, делает ее чуть-чуть сладкой на вкус. Она заключена в камне и добыть ее оттуда никак нельзя, но вода – она и камень точит. Вода в Ступенчатой реке не только вкусная, она еще и обладает целительным свойством. В ней даже замерзнуть нельзя.
- Я это уже поняла, но я просто испугалась, потому что до этого меня никто так неожиданно и без предупреждения не бросал в воду. Прости меня, Учитель!
- За что прощать-то? Страх – это не обида, а душевная рана, и его надо лечить.
- Чем лечить? Сладкой водой?
Он искренне, по-доброму засмеялся и вытер платочком ее нос, с которого свисала не втянутая дыханием и не замеченная хозяйкой сопелька.
- Если боишься сладкой воды – тогда ты, пожалуй, права, а вообще – это целая наука. Похоже, сегодня мне придется полечить тебя наложением рук, опять сопли полезли…
- М-м-м-м…
Эйра, то бишь Вианна, зажмурилась, припоминая и представляя себе, что это такое – лечить наложением рук. Зимой на острове было значительно теплее, чем на Большой земле, кроме южных ее частей, но временами и здесь с горных вершин дули пронизывающие насквозь северные ветры или же кольцевые, расширяясь, иногда задували вглубь, неся с собой холод и снег. Прошлогодней зимой Эйра немного простудилась на таком вот ветру и обошлась горячим настоем из канакаловых листьев с малиной и ежевикой, а вот нынешней было хуже: свирепый вихрь налетел, когда она прогуливалась по вечернему лесу, закружил, понес, долбя о стволы могучих деревьев, и внезапно стих, засыпав окрестности мелкой колючей «крупой» и навалив изрядные сугробы. К полудню следующего дня они почти растаяли, и хозяин острова, с вечера не дождавшийся неугомонное Темианово дитя с прогулки, отправился за ней наутро сам, так как Ученики его за всю ночь никого не нашли, не дозвались и вернулись ни с чем. Свою воспитанницу он обнаружил под раскидистой елью около ручья, заключенную в снежный, а, точнее, ледяной ком, и она была без сознания.
Это досадное приключение произошло с нею недавно и она прекрасно помнила, чем потом всезнающий Учитель лечил ее болезнь, которую он назвал «легочным горением». В ход пошли все припасенные им за долгие годы снадобья и настои, отвары из засушенных трав, свечной воск, «огненная вытяжка» из хрека, привезенного Учениками из столицы специально для этих целей, кедровая смола вперемешку с ягодами, настоянными на хреке, дикий мед с хреном, и прочая, и прочая плюс сидение с разинутым ртом перед самым жерлом камина в библиотечном зале или очага в кухне. Все это наперебой предлагали Аноковы Ученики-грамотеи, и дело продвигалось, что называется, с большим скрипом, пока однажды владыка Меррахона не осердился, что бывало с ним довольно редко, и не разогнал всех вон.
- Придется истинной сутью брать, - решил он, вспомнив, как однажды лечил Эйру от истощающих опухолей на Черном Озере.
Он тщательно вымыл руки с порошком из мыльного корня, растер их мягкой тряпочкой, потом сделал несколько зачерпывающих жестов, обращаясь к Силам Неба и Солнца и все к тому же Небесному Отцу. Все это дело происходило в теплой уютной комнате с камином и лежанками четверых старших Учеников довольно далеко от помещений библиотеки, кухни и кладовых, на более высоком ярусе, но хитрость камина заключалась в том, что он был многоярусным, винтовым, проходил по одному из углов каждой комнаты и расходился желобами от главного жерла, как лепестки невиданного цветка. Горючим для этого камина служило земляное масло, которое растекалось по этим желобам, установленным немного наклонно вниз от жерла, и загоралось от расположенных по ходу каждого из них куску тлеющего канивара. Это горючее подавалось наверх из недр горы Меру мощным нагнетателем, который ежедневно по нескольку раз качали Аноковы молодцы, а иногда и он сам. В дальние помещения тоже вели желоба, которые открывались небольшими каминными отверстиями с тайными дымоходами, а каждая комната, где производилось это священнодействие, сама была одним из «лепестков», примыкающих к главному жерлу.
Главной заботой всех хозяев этого жилища было не допустить того, чтобы ни один кусок канивара и ни одна искорка не попала в главное жерло, иначе всю обитель и кусок горы под нею разнесет в огонь и дым. И здесь изобретательные старшие Ученики придумали свой выход, чтобы не следить каждый раз за камином, бегая по всему дому, что было для них утомительным занятием: в основание каждого желоба, исходящего из жерла, была проведена трубка, выходящая вверх по жерлу на самый верх, откуда другим нагнетателем вниз подавался воздух – так и огонь в желобах был ярче.
Сосредоточившись, Жрец, коротким жестом велел больной снять шелковую сорочку под одеялом, если она стесняется, и обнажить спину, потом сел рядом на лежанку, растер ладони одну о другую, затем снова призвал Небесные Силы, положил руки чуть ниже лопаток Эйры, захватив частично пальцами сами лопатки, и ощутил, как через его ладони и пальцы из самой глубины Мироздания, сокрытой в недрах его Сути, в живую плоть полилось мягкое, приятное, едва заметно пульсирующее тепло.
Самой же Эйре этот поток казался горячей волной невиданной силы, которая залила ее легкие, а потом и все тело, и понемногу сжигала, растапливала и растворяла болезнь, прекращала воспаление, возвращала силу и энергию жизни. Это было совсем не больно и даже не противно, в отличие от всего того, чем до этого пичкали ее старшие Ученики. Постепенно боль, слабость и дурнота чудесным образом уходили, уступая место блаженству и сладостному забытью.
- Понравилось, значит? – усмехнулся Анок, отворяя калитку. – Но это ведь не повод намеренно цеплять хворь.
- Я не намеренно ее подцепила, маэн идхар. Там, на горе, был ветер, и вода в реке все-таки очень холодная, она обжигала холодом до того, как я начала чувствовать тепло изнутри.
- Согласен. Но ведь я же не простудился.
- Твое тело сильнее и выносливее, – продолжала спорить Эйра-Вианна и загородила ему дорогу, встав в проходе между изгородью и курятником, который частично выдавался во внешний двор, не помещаясь целиком во внутреннем, который называли скотным. – И ты не совсем человек. Я не раз уже видела твой Дух…
Он вздохнул и почесал затылок.
- Ох, ну какая ты все-таки, Вианна эн Кассидар… все время споришь и препираешься со мной, хотя, заметь, тебе это не доставляет никакого удовольствия и все равно в итоге ты делаешь, как я говорю, а на эти споры уходит много драгоценного времени. А веришь ли ты, что в детстве я тоже был слабым, хлипким и всего боялся?
- Не верю, Учитель, – честно призналась Вианна.
- Я вижу, что не веришь, но это так. А потом жизнь меня сделала другим, вернее, я сам стал другим для того, чтобы выжить в этом мире и выполнить свою роль на этой земле. И потом… ты уверена, что ты сама – совсем человек? Я тоже видел твою Душу, и сейчас тоже ее вижу.
Вианна разинула рот и округлила глаза, как всегда делала в подобных случаях, и больше за весь вечер не произнесла ни слова.
ТЕЛЕГРАМБот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
ВКОНТАКТЕБольшая библиотека с любыми жанрами и авторами
Большая Библиотека
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2 книги