Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров

1 глава. Дыхание смерти

Вадим проснулся под размеренный храп Евдокии и тихое посапывание кота Василия. На веранде, где он устроил себе лежанку, царил пронизывающий холод — декабрьская стужа без труда пробивалась сквозь старые доски. Обогреватель, что спасал всю осень, сломался, а заказанный конвектор должен был прибыть лишь на днях. Пока приходилось мириться с обстоятельствами: ночами Вадим перебирался в избу, где было тепло, сухо и приятно пахло ароматными сушеными травами.

За окном уже разливался бледный рассвет — тот особенный зимний свет, когда небо на востоке едва розовеет, а всё вокруг ещё погружено в сизые полутени. Вадим поднялся, потянулся, чувствуя, как затекли мышцы после сна в неудобной позе, и решительно распахнул дверь. Ему нестерпимо хотелось глотнуть свежего воздуха, смыть с себя остатки тяжёлого сна.

Во дворе царила настоящая зимняя сказка — но лишь на первый взгляд. Морозный воздух обжёг лёгкие, заставив сделать глубокий, судорожный вдох. Кристально чистый свет лежал на сугробах, превращая их в россыпь крошечных бриллиантов. Но чем дольше Вадим вглядывался, тем больше тревожных деталей подмечал.

Он окинул взглядом дом и похолодел. Стены, ещё вчера аккуратные и побелённые, теперь выглядели так, словно по ним прошёлся разъярённый зверь: глубокие царапины, будто оставленные огромными когтями, тянулись от фундамента до самых окон. Деревянные доски были исцарапаны, местами — почти прорублены. А у западного окна земля превратилась в грязную кашу: будто кто‑то долго топтался на одном месте, размесив снег и глину в липкую жижу. Отпечатки были странные — и человеческие, и звериные… будто чьи‑то босые ноги, но с длинными пальцами и когтями.

Вадим медленно опустился на скрипучую деревянную скамейку, пытаясь унять нарастающую тревогу. Взгляд невольно скользнул дальше — за двор, на просёлочную дорогу. Она тянулась узкой лентой, припорошённая свежим снежком, и казалась совершенно безжизненной. Лишь вдалеке, там, где дорога ныряла в перелесок, виднелись едва заметные следы — то ли лисьи, то ли чьи‑то ещё.

Перелесок стоял тихий, заснеженный, его голые ветви переплетались в причудливый узор, словно чёрное кружево на фоне светлеющего неба. А за ним, в лёгкой утренней дымке, мерцала гладь водохранилища. Вода ещё не замёрзла полностью — тёмные промоины чередовались с хрупкими ледяными заплатками, и от поверхности поднимался едва заметный пар, растворяясь в морозном воздухе.

Всё вокруг было одновременно прекрасно и пугающе. Тишина, которая должна была успокаивать, теперь казалась настороженной, будто природа затаила дыхание, ожидая чего‑то недоброго. Вадим втянул носом ледяной воздух, чувствуя, как внутри растёт холодное, липкое предчувствие нехорошего.

Егоров едва успел сделать шаг к калитке, как сзади раздался издевательский, булькающий смех:

— Здорова следак!

Он резко обернулся. Перед ним стоял сын старосты — но то, что когда‑то было человеком, теперь лишь имитировало его облик.

— Как же хорошо, что мы встретились, вновь — процедил призрак, и его губы растянулись в омерзительной ухмылке, слишком широкой для человеческого рта.

Вадим инстинктивно рванул к поясу, нащупывая рукоять пистолета. Пусто. «Ну конечно, какой к черту пистолет! Он же как две недели назад уволился из следственного комитета!» - промелькнула мысль. Холодная паника скользнула по позвоночнику.

— Стой! Не подходи! Как ты?… ты же мёртв!?

В ответ — пронзительный, срывающийся на визг хохот, от которого зазвенело в ушах. Существо замерло в полушаге, затем резко вскинуло голову. Глаза — ещё мгновение назад почти человеческие — вдруг выпучились, белки покрылись сеткой кровавых прожилок, а зрачки сузились до тонких вертикальных щелей.

— Мёртв, — прошипело оно, и голос вдруг раскололся на десятки шепотов, будто внутри него ворочались десятки глотток. — Ты же меня и убил.

Сын старосты пошатнулся, и его тело начало плыть, словно воск под пламенем. Кожа посерела, покрылась бугристыми нарывами, из которых сочилась тягучая, зловонная слизь. Черты лица поплыли, смешались, перетекали друг в друга с влажным хлюпаньем.

Нос втянулся, провалился внутрь черепа, а челюсти вытянулись, обнажая ряды острых, жёлтых клыков, торчащих вкривь и вкось. Губы разорвались по углам, растянулись в вечной оскаленной гримасе, из‑под них свисал длинный язык, пульсирующий, как живое существо.

А потом лицо… изменилось окончательно.

Оно стало лицом водителя, который возил бывшего следователя в деревню «Дымкино» — но не тем, что Вадим помнил, а его чудовищной пародией. Черты исказились, словно отразились в кривом зеркале: глаза ввалились в глубокие ямы. Кожа лопнула в нескольких местах, обнажая розовато‑серую плоть, пульсирующую в такт невидимому ритму.

Рот распахнулся шире, чем позволяли человеческие связки, и из глотки вырвался хриплый, булькающий шёпот, в котором тонули десятки голосов:

— Ишь ты… затем существо клацнуло зубами Клац, клац, клац. И столо это делать с невероятной скоростью.

Существо сделало шаг вперёд, и с его подбородка сорвалась струйка пенистой слюны, зашипевшей на снегу. Пальцы скрючились, ногти вытянулись в чёрные, изогнутые когти, царапнувшие воздух. Оно наклонило голову набок, и шея хрустнула, вывернувшись под невозможным углом.

— Вадимка, а ты убийца, — гнула шею нечить, выпучив глаза. — Ты заслуживаешь смерти — и рот растянулся в хищной улыбке. — Долгой и мучительной!

2 глава. Встреча

Вадим проснулся — резко, судорожно, словно вынырнул из ледяной проруби, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках.

Распахнув глаза первое мгновение реальности казалась размытой. Он лежал в кровати, простыни сбились в плотные комья, прилипая к влажному от пота телу. Кожа покрылась холодной, липкой испариной, каждая мышца дрожала, будто после долгой гонки. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.

На краю кровати, прямая и неприступная, словно изваяние, сидела Авдотья. Её силуэт вырисовывался в полумраке, а лицо оставалось в тени, отчего взгляд казался особенно пронзительным.

— Ты чаво орёшь как резаный?! — резко хлопнула она Вадима по руке, голос звучал грубо, но в нём угадывалась нотка беспокойства.

Он с трудом сфокусировал взгляд. Тело продолжало содрогаться в мелкой дрожи, дыхание вырывалось рваными всхлипами.

— Я жив?! — выдохнул он, словно до сих пор не верил в реальность происходящего.

— Да, лучше б сдох! — рявкнула Авдотья, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли раздражение, то ли скрытая тревога. — Поднял сранья всех!

Вадим попытался собраться с мыслями. Грудь всё ещё сжимало от остаточного ужаса, слова вырывались сбивчиво, прерываясь на тяжёлые вдохи.

— Авдотья… — начал он, едва переводя дух. — Мне кошмар приснился…

— Да понятно, что не зазноба, — отрезала старуха, но в голосе уже не было прежней резкости.

— Там… Ырка… и Демьян, сын старосты… — торопливо, захлёбываясь в воспоминаниях, заговорил Вадим. — Ырка убил меня… Я чувствовал…— он обратно опрокинулся на кровать — всё чувствовал…

Авдотья помолчала, пристально глядя на него. В её взгляде читалась не просто усталость — знание, древнее и тяжёлое, как камень.

— То сила твоя, — наконец произнесла она, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Ежели с ней совладать, от нее и подохнешь!

Вадим замер, пытаясь осмыслить сказанное. Страх ещё пульсировал в венах, но к нему примешивалось жгучее любопытство.

— А… а как с ней совладать? — спросил он, и в голосе прозвучала отчаянная надежда.

Авдотья медленно поднялась, её тень на стене качнулась, словно живое существо. Она посмотрела на Вадима с непонятной усмешкой.

— Каком кверху, — бросила она и, развернувшись, направилась к двери, оставляя его наедине с ворохом вопросов и ледяным следом ночного ужаса.

— Ну спасибо, Евдокия, можете вы поддержать… — с горькой иронией протянул Вадим, всё ещё пытаясь отдышаться после кошмарного сна.

— Собирайси! — рявкнула сонная Евдокия, натягивая стёганый халат. — Живо!

— Зачем?! — опешил Вадим.

— На кладбище пойдём!

— Зачем?! — повторил он, чувствуя, как в груди зарождается паника.

— За тем! Некроманту где ещё силу обуздать, в пекарне, что ли?! — отрезала старуха, грохая чугунной сковородой о плиту. — Собирайся, говорю!

После завтрака, собранные они вышли во двор. Морозный воздух тут же впился в кожу, заставляя ёжиться. Вадим зябко потёр плечи, глядя, как Евдокия, не оборачиваясь, чеканит шаг к сараю.

— Открывай ворота, — скомандовала она, дёргая за проржавевшую ручку.

— Зачем? — тупо переспросил Вадим.

— А ты как на кладбище зимой — пешком собралси? Оно у нас «хер дойдешь» где! — усмехнулась Евдокия, с хрустом распахивая дверь сарая.

Внутри, припорошённый снежной пылью, стоял старенький «Жигуль» — ржавый, перекошенный, с треснутым лобовым стеклом и одним фарным глазом. Вадим замер, разинув рот. Недоумение перевалило все мыслимые границы.

— Евдокия, вы что, серьёзно?! А у вас права есть?!

— Есть! — отрезала она, хлопая дверью сарая. — Открывай ворота, говорю!

Вадим втиснулся на переднее сиденье, с тревогой оглядывая потрёпанный салон. Приборная панель мерцала тусклыми огоньками, словно глаза древнего зверя, а запах машинного масла и нафталина смешивался с ароматом старушечьих трав.

— Может, пешком?.. — робко предложил он.

— Сиди! — рявкнула Евдокия, вставляя ключ в замок зажигания. Мотор взвыл, будто раненое животное, но всё же завелся.

Поездка началась.

Евдокия рулила с решимостью танка, игнорируя выбоины и сугробы. «Жигули» подпрыгивали на колдобинах, будто пытались взлететь, а Вадим вцеплялся в ручку над дверью, мысленно прощаясь с жизнью.

— Вы… вы точно знаете, куда ехать? — проблеял он, когда машина, вильнув, едва не снесла куст.

— Знаю! — буркнула старуха, переключая передачу с хрустом, от которого у Вадима заныли зубы. — Не суетись.

На повороте она резко выкрутила руль, и «Жигули» занесло. Вадим зажмурился, представив, как они влетают в сугроб, но машина, чихнув, выправилась.

— Ух ты! — выдохнул он. — Это был… дрифт?

Евдокия, оставила вопрос без ответа, глядела вперёд с каменным лицом.

3 глава. Призыв

Утреннее кладбище в декабре было поразительно, почти неправдоподобно красиво.

Белоснежный покров, нетронутый и чистый, лежал на могилах, словно саван, укрывающий покойников от мирской суеты. Каждый холмик, каждая ограда, каждый памятник — всё было окутано морозной дымкой, превращающей заурядные формы в причудливые скульптуры из сказки.

Деревья вдоль дорожек стояли, будто стражи в серебряных доспехах: ветви, утяжелённые инеем, склонялись под его невесомой, но властной тяжестью. Время от времени с них срывались крохотные кристаллики льда, падая с тихим звоном, похожим на отдалённый перезвон колокольчиков.

Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, окрашивало снег в розовато‑золотистые тона. Лучи пробивались сквозь редкие облака, ложились на мраморные плиты, заставляя их мерцать, словно покрытые россыпью бриллиантов. В воздухе витал тонкий, пронзительный аромат мороза — свежий, чистый, почти стерильный, — и лишь изредка его разбавлял едва уловимый запах хвои от скромных еловых венков у некоторых могил.

Тишина здесь была особенной — не мёртвой, а живой, наполненной дыханием зимы. Лишь изредка её нарушал скрип снега под ногами или далёкий крик вороны, сидевшей на кресте.

— Ну, призывай! — резко оборвала эту созерцательную идиллию Авдотья, стоя в двух шагах от Вадима, засунув руки в карманы стёганого пальто.

— Как? — растерянно переспросил он, чувствуя, как неловкость сковывает движения.

— А я знама как? Я колдовка, а не некромант, — фыркнула старуха, поглядывая на него с лёгкой усмешкой. — Ты тут главный по мёртвым душам, вот и действуй.

Вадим глубоко вздохнул, пытаясь собраться. Он медленно прошёлся между рядами надгробий, разглядывая их внимательно, читая надписи. Он, чувствовал себя чрезвычайно глупа. Абсолютно не представляя, что нужно делать. Он смотрел на памятники. Некоторые из них были старинными, обросшими мхом и покрытыми трещинами времени; другие — свежими, с блестящими гранитными плитами и аккуратными цветочными композициями.

— Ну чаво там?! Давай жевей! Долго ты там будешь ими любоваться?! — нетерпеливо крикнула Авдотья Вадиму, уже переминаясь с ноги на ногу.

В полном непонимании Егоров решил, что, наверное, надо по взаимодействовать, и осторожно коснулся одного из надгробий — камень был ледяным. И ничего более Вадим не ощущал.

Егоров вспомнил, что в фильмах, для вызова мертвых обычно закрывают глаза. Прикрыв веки, парень попытался сосредоточиться. Правда на чем, он так и не понял. Он вслушивался в тишину, пытался уловить хоть малейший отголосок иного мира — шёпот, вздох, намёк на присутствие. Но вокруг было лишь безмолвие, пронизанное морозным воздухом. Вадим старался, он усиленно нахмурился. Поднес руку к виску. И вдруг до его слуха донеслось тихое, едва различимое хихиканье. Он резко открыл глаза и обернулся.

Авдотья стояла чуть поодаль, прикрывая рот рукой, но в её глазах плясали озорные искорки.

— Чего смешного? — нахмурился Вадим.

— Да ничего, — она попыталась сдержать смех, но безуспешно. — Просто гляжу на тебя — такой важный, такой сосредоточенный… а толку‑то?

— Да ну вас, Авдотья! — с досадой выдохнул Вадим, делая резкий шаг вперёд.

Но нога внезапно наткнулась на скользкий, припорошённый снегом камень. Вадим даже не успел осознать опасность — лишь почувствовал, как подошва сапога со скрипом проехала по ледяной корке, а земля под ней предательски ушла из‑под ног.

Секунда.

Вторая.

Падая, он машинально выставил вперёд руки — пальцы судорожно сжались, будто пытаясь схватить саму гравитацию. Ладони с глухим хлопком упёрлись в рыхлый снежный покров, прикрывавший старую могилу. Холод пронзил кожу, снег хрустнул под давлением. Ладони плотно прижимались к могиле— и именно в этот момент он впервые услышал сильный толчок из-под земли…

Глухой, мерный, будто далёкое биение сердца. Ту‑дух. Ту‑дух. Звук шёл из‑под земли, из‑под его ладоней. Вадим замер, чувствуя, как морозный воздух колет лёгкие, а по спине пробегает ледяной озноб.

Могила содрогнулась.

Слабый толчок, затем ещё один — ритмичный, настойчивый. Его руки, прижатые к снегу, словно превратились в дефибриллятор. Он чувствовал — нечто пробуждалось внизу, заставляло биться то, что давно должно было умолкнуть навеки.

Перед глазами поплыла пелена. Сознание оторвалось от тела, устремилось вниз, сквозь слои земли, сквозь холод и тьму — прямо в могилу.

Там, в тесном пространстве, он увидел скелет. Кости лежали неподвижно, но вдруг на них начала наслаиваться тень — силуэт человека. Постепенно очертания становились чётче: мужчина в погребальных одеждах, руки сложены на груди по обряду.

И вдруг — от еще одного сильного толчка, глаза мужчины резко распахнулись.

В тот же миг сознание Вадима рвануло обратно в тело. Он дёрнулся, едва не опрокинувшись, и поднял взгляд.

Перед ним стоял дух.

Высокий, полупрозрачный, с лицом, искажённым вековой злобой.

— Чего надо, смертный? — голос призрака прозвучал не в ушах, а внутри головы, пронзая разум ледяными иглами.

— Я… я… — Вадим растерянно заморгал, пытаясь собраться с мыслями. Язык не слушался, слова рассыпались, как сухие листья.

4 глава. Стая

В ясный зимний день заснеженный лес сиял первозданной красотой. Солнце, стоящее высоко в бледно‑голубом небе, заливало всё вокруг холодным, но ярким светом. Его лучи преломлялись в кристалликах инея, рассыпая по снегу мириады крошечных радуг.

Высокие сосны и ели стояли в белоснежных одеяниях — их ветви, утяжелённые пушистыми сугробами, склонялись вниз, образуя причудливые арки. Между деревьями протянулись серебристые нити паутины, украшенные крошечными льдинками. Под ногами простирался нетронутый снежный покров, лишь изредка нарушенный цепочкой звериных следов. Воздух был кристально чистым и пронизан морозной свежестью; каждый вдох обжигал лёгкие ледяной чистотой.

Среди этого безмолвного великолепия выделялся белый волк. Его шерсть, безупречно сливающаяся с окружающим снегом, делала зверя почти невидимым — лишь тёмные глаза и чёрный нос нарушали эту зимнюю маскировку. Волк стоял неподвижно, прижав уши к голове, а его губы медленно приподнимались, обнажая острые клыки. Низкое, утробное рычание вырвалось из его груди — звук, в котором читалась не просто угроза, а древняя, инстинктивная ярость защитника своей территории.

Неподалеку, у старого внедорожника с распахнутым багажником, хлопотал мужчина. Он был одет в плотную зимнюю куртку с меховым капюшоном, который частично скрывал лицо. Его движения казались деловитыми и отстранёнными, словно он выполнял привычную, пусть и мрачную, работу. Один за другим он укладывал в багажник безжизненные тела рыжих лис, аккуратно расположенных среди снежных комьев. Руки в толстых варежках действовали методично, а дыхание вырывалось белыми клубами, растворяясь в морозном воздухе.

Но вдруг мужчина замер. Что‑то в атмосфере изменилось — едва уловимый звук, едва заметное движение среди деревьев. Он медленно повернул голову в сторону леса. В этот момент солнечный свет упал так, что волк стал отчётливо виден: его белая шерсть контрастировала с тёмной корой сосны, а глаза горели немигающим жёлтым огнём. Время словно остановилось — человек и зверь замерли в немом противостоянии, разделённые несколькими десятками метров заснеженного пространства, где каждый шорох снега звучал как предупреждение.

— Василич, ты это… Машину заводи скорее! — голос звучал хрипло, прерывисто, с явной ноткой нарастающей тревоги. — И винтовку тащи, тут такая шуба… Давай быстрей, чего ты там мешкаешь?!

В ответ — лишь глухая, зловещая тишина, нарушаемая лишь сухим хрустом снега под лапами приближающихся зверей.

— Алё, Василич, *ука! Ты чё, оглох?! Винтовку тащи живо! — крик разорвал морозный воздух, отдаваясь эхом между заснеженных стволов.

Но снова — ни звука. Ни движения. Только мерный, всё приближающийся шорох, от которого по спине пробегал ледяной озноб.

Мужик сплюнул, густой плевок тут же прихватило морозом. Медленно, не отрывая взгляда от сгущающейся среди деревьев белой массы, он попятился назад. Каждый шаг давался с трудом — ноги то и дело проваливались в рыхлый снег, а сердце колотилось где‑то в горле.

Добравшись до машины, он рванул дверцу. За рулём сидел Василич. Но что‑то было не так. Совершенно не так. Тело товарища застыло в неестественной позе, голова безвольно свесилась на грудь, а глаза… глаза смотрели куда‑то сквозь реальность, словно он видел нечто, недоступное живому человеку. На лице — ни крови, ни ран, но в каждой черте читалась окончательная, необратимая неподвижность.

В полном недоумении мужик схватился за плечо товарища, тряхнул — безрезультатно. Холод, исходящий от тела, пробрал до костей.

Не раздумывая больше ни секунды, он рванул винтовку рядом, ощущая холодную сталь. Руки дрожали, но привычка взяла верх — оружие было готово к бою в считанные мгновения.

Когда волк выскочил из‑за деревьев, мужик вскинул винтовку и, не целясь толком, нажал на спуск. Грохот выстрела разорвал тишину, эхом отразившись от стволов. Волк дёрнулся, в снегу вспыхнул алый цветок, но…

Зверь даже не замедлился. Не заскулил. Не упал. Лишь на мгновение приостановился, будто удивляясь собственной неуязвимости, а затем продолжил движение — всё так же плавно, неумолимо, с нечеловеческой целеустремлённостью.

Мужик почувствовал, как внутри всё обрывается. Винтовка вдруг показалась бесполезной игрушкой в руках. А волк — уже не просто хищникам. Что‑то иное, чуждое, неживое читалось в его движениях, в его глазах, в самой манере приближения.

Он сглотнул, передернул затвор, готовясь к следующему выстрелу. Но в глубине души уже понимал: это не обычная охота. Это что‑то гораздо страшнее.

Волк, только что стоявший в десятке шагов, вдруг содрогнулся всем телом — словно невидимая сила принялась перекраивать его плоть.

Сначала раздался сухой, леденящий хруст — будто ломались десятки мелких костей одновременно. Пасть зверя стремительно расширялась, растягиваясь в чудовищную ухмылку; челюсти выгнулись под немыслимым углом, обнажая тройной ряд острых, как бритва, клыков. Губы разорвались по краям, из ран потекла густая, почти чёрная слюна, тут же застывающая на морозе причудливыми сосульками.

Лапы начали меняться следом. Мышцы вздулись буграми, проступая сквозь шерсть, суставы вывернулись. Когти удлинились до размеров охотничьих ножей, с лёгким звоном вонзаясь в промёрзшую землю. Спина зверя выгнулась дугой — позвонки проступили сквозь кожу, словно на хребте вырос ряд костяных шипов.

Шерсть начала выпадать клочьями, обнажая сероватую, покрытую странными буграми кожу. В тех местах, где шерсть ещё держалась, она теперь росла в разные стороны, торчала жёсткими пучками, будто щетина на спине дикого кабана.