Авернум

Глава 1

Афетум, как всегда, задыхался. Несмотря на ранний час, воздух сгустился в липкий, неподвижный кисель, в котором плавились и вонь сточных канав, и гарь промышленных топок, и миазмы застарелого религиозного страха. В такой духоте кожаная броня ощущалась пыточным орудием, а собственный капюшон — предателем, удерживающим жар у самой кожи.

Город, ржавой иглой впившийся в тело мира, делился на свет и тень. Наверху, в Кольце Аристократии, белели в тумане позолоченные шпили, отражая злобное подобие солнца. Внизу, у самого корня, к гниющей ране промышленного квартала прижимались струпья трущоб — место, куда не добирался ни свет, ни чистый воздух.

Мирея глубже натянула капюшон, игнорируя желание сорвать его и подставить лицо ветру, которого здесь никогда не было. Густые тёмные волосы послушно легли, скрывая у линии роста неровную, стянутую кожу — два симметричных нароста над висками, где плоть раз за разом пыталась вытолкнуть наружу то, чему целенаправленно не давали вырасти.

Мать называла это «отцовским подарочком» и каждый месяц стачивала рога маленькой дочери грубым напильником. Теперь, спустя двадцать лет после её смерти, Мирея справлялась сама, прячась за волосами, капюшонами и слоями пота, который прошибал её от любого пристального взгляда.

В трущобах Нижнего города, к счастью, никто не смотрел по сторонам. Здесь выживали, глядя себе под ноги.

Над головой небо пачкала густая копоть. Заводы Афетума круглыми сутками извергали чёрный дым, который изредка прорезали алые вспышки — так в цехах перегоняли демоническую энергию, пичкая ею городские двигатели. Где-то там, в стенах, выли живые «батарейки» — полукровки с клеймами на лбах и намордниками на ртах. Государственный ресурс. Мирея давно научилась не думать об этом, но забыть было невозможно.

Она почуяла патруль прежде, чем увидела или услышала. Кожу на висках стянуло, будто по ним царапнули гвоздём. Запах освящённого лампадного масла — резкий, чужеродный — заставил поморщиться. Потом донёсся цокот подков и громкий выкрик:

— В сторону!

Городская стража. А с ними, как всегда, храмовники из Ордена Чистоты.

Мирея шагнула в черноту бокового проёма между двумя полуразвалившимися домами. Смрад ударил с новой силой, но здесь, в щели, её было не разглядеть. Зрачки мгновенно расширились, ловя крохи света.

По улице прошёл отряд. Четверо в кольчугах, с гербом Афетума — разорванным кольцом, пронзённым мечом. Между ними, чуть позади, двое в серо-белых сутанах с серебряной вышивкой. На груди — символ церкви, стилизованный шов, стянутый вязью молитв.

Мирея знала: от настоящих швов эти молитвы не спасают.

Один из священников вёл на цепи кого-то в железной маске. Тонкая, дрожащая фигура. На лбу, меж глаз, темнело клеймо: «1/16». Полукровка стандартной мощности. Батарейка средней категории. Она уловила не ушами, а всем своим существом — тонкий, рваный ментальный писк: «не хочу... не хочу... не хочу...»

Она заставила себя смотреть в грязь под ногами. Лицо — вниз, капюшон — ниже.

Один из церковников на миг задержался, обводя переулок усталым взглядом. У него было бледное, равнодушное лицо человека, который слишком обременён властью, чтобы сомневаться в своей правоте. Его взгляд скользнул по тёмному закутку, не задержавшись, и она осторожно выдохнула.

Никаких документов. Никаких клейм. Никакого права на жизнь.

— Ненавижу, — прошипела она в пустоту и двинулась дальше.

Узкий проход, где едва могли разойтись двое, вывел её к кривой двери с выцветшей табличкой: «У рваного шва». Запахло жареным тестом и дешёвым табаком. Мирея толкнула дверь плечом.

Таверна встретила её привычным гулом, скрипом стульев и ударом тёплого, спёртого воздуха. В полумраке плясали огоньки в жестяных лампах. Хозяин за стойкой бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд и отвернулся. Он её помнил, но никогда не задавал вопросов. За это Мирея и ходила сюда.

Она нашла их сразу. За дальним столом, под перекошенной балкой. Четверо.

Один — высокий, с мечом за спиной. Другой — плотный, с арбалетом у стены. Третий — молод, слишком гладколиц, но с руками в шрамах от верёвок или цепей. Четвёртый сидел вполоборота, привалившись к стене, и лениво крутил в пальцах пустую кружку.

— Наконец-то, — голос Эктора был низким, как скрежет камня. Он с глухим стуком опустил кружку на стол. — Опаздываешь, Мира.

— Бывает, — она опустилась на свободный стул, который протестующе скрипнул. — Не люблю приходить первой туда, где мной собираются затыкать пасть.

По столу прошла тень общего понимания: короткий обмен взглядами, напрягшиеся желваки. Математика была простой и уродливой. Женщина в группе — приманка.

Именно поэтому на зачистку швов её брали охотно и без лишних вопросов. Адские твари почти всегда сперва бросались на женщин. Не чтобы убить. А пока тварь держалась на ней, не перекидываясь на других, арбалетчики успевали сделать выстрел, а бойцы ближнего боя — подойти и закончить дело.

Да, демоны не убивали тех, кто мог выносить их потомство.

Сомнительное преимущество, плата за которое была хуже смерти.

— Контракт от гильдии или мимо кассы? — спросила она, переходя к делу.

— Мимо, — поморщился Матиас. Он потёр старый шрам на запястье и покосился на Эктора. — Шов свежий, но кто-то уже подсуетился и взял заказ на «разработку». Если шевелиться, успеем вырезать пару тварей до прихода хозяев.

Мирея кивнула. Знакомый сценарий. Афетум пустил корни в одной из самых обширных «зон стабильности» Авернума. Весь этот мир напоминал разрозненный архипелаг: столица, как и другие крупные города-провинции, ютилась в своеобразном оазисе, где ткань бытия рвалась крайне редко. Но стоило удалиться на пару десятков километров от стен любой такой безопасной зоны, и реальность становилась иной. Там регулярно расползались «швы» — трещины, сочащиеся Бездной. Когда разлом становился опасным, его запечатывали церковники. Но до этого его «разрабатывали». Так называли кровавую гонку за добычей — кристаллизованными останками демонов, в которых и содержалась та самая энергия, что питала этот прогнивший город.

Глава 2

В чём главное отличие полукровок от людей?
Не в рогах, не в клеймах и даже не в том, что церковь считает их ходячим преступлением против бога.

В ёмкости.

Полукровка может держать в себе демоническую энергию. Не в кристалле, не в железе, не в артефакте — в крови, в костях, в каждой чёртовой клетке. Никто толком не знает, почему так. Одни говорят — проклятая кровь. Другие — первородная скверна. Государство предпочитает слово «ресурс».

Чем чище кровь адских предков — тем мощнее «батарейка».

Людям приходится выцарапывать энергию из убитых тварей, втискивать в накопители, а уже через них — запускать механизмы, щиты и артефакты. Всё через костыли. Всё через посредников.

Полукровкам посредники не нужны. Им достаточно открыть кран.

Именно так и запечатывают швы: в разрыв льют голую адскую энергию, насильно сплавляя рваные края реальности. Мирее не нужны были ни мощные накопители, ни ритуальные цепи, ни очистительные молитвы. Чтобы залатать эту проклятую дыру, ей требовалось только одно — решиться.

Она подбежала к разлому и замерла в шаге от него.

Теперь шов был виден отчётливо — уже не просто вибрация воздуха, не зыбкий намёк. Это была узкая, пульсирующая трещина, вспарывающая пространство от земли до перекошенной балки ближайшего разрушенного дома. Вокруг сам мир проминался, искажался, как ткань под пальцами ребёнка, который слишком сильно тянет за нитку.

Мирея медленно подняла руки. Она не знала механики процесса. Она никогда не пользовалась своей природой открыто и слабо представляла, получится ли у неё хоть что-то. Но древний, пугающий инстинкт, зашитый глубоко в венах, точно знал, что нужно делать.

Пальцы сжались в пустоте, но ощущение было таким, словно она голыми руками ухватилась за раскалённый, зазубренный металл. Воздуха вдруг не стало. Остался только шов, режущий сознание пронзительным белым шумом.

Сейчас. Или никогда.

Кровь отозвалась мгновенно.

Не просто потеплела — вскипела. По венам, по артериям, по капиллярам побежало нечто, очень похожее на жидкий огонь. Жар ударил в сердце, в виски, угодил прямиком в те самые спрятанные под волосами шрамы.

Она заорала.

Крик сорвался сам — не от страха, от переполнения. Казалось, её тело — слишком тесный сосуд для того, что из него льётся. Энергия рванула к ладоням — туда, где пальцы вцепились в нематериальные края трещины, — и разлом ответил. Он вспыхнул изнутри не светом и не тьмой, а чем-то третьим, не предназначенным для человеческих глаз. Линию разрыва повело — края завибрировали, потянулись друг к другу, как расплавленный металл, слипающийся над раскалённой кромкой.

Боль стала тотальной.

Каждый нерв, каждая косточка в теле орали, будто их вынимают и по одной кидают в огонь. Лёгкие не работали — дышать было нечем, потому что воздух превратился в огненное стекло. Сердце молотило, как генератор на пределе.

Время расползлось.

Мгновение вытянулось в вечность, где не было ни Афетума, ни мёртвой деревни, ни демона, ни предательства. Были только она и шов, который надо было заставить заткнуться.

Она вцепилась в него сильнее. Чуть-чуть стянула. Чуть-чуть подтолкнула.

Края трещины сошлись.

Мир содрогнулся, как от грома без звука. Вдоль линии разрыва проступила грубая, неровная полоса — словно кто-то прошёлся по самому воздуху сварочным швом. На долю секунды она висела чёрной, обугленной рубцовой складкой реальности.

Потом и она растаяла, как дым.

Писк в голове оборвался. Тишина ударила сильнее боли.

Мирея обессиленно опустилась на колени, а потом и вовсе завалилась на бок. Земля под щекой была горячей, пыльной, пахла кровью и жжёным сахаром. Тело казалось пустым, вычерпанным до дна. Даже пальцем пошевелить было роскошью.

Она услышала собственный смех раньше, чем поняла, что это она. Короткий, хриплый, сорванный звук, больше похожий на сиплый кашель.

На дороге, там, где кончались куски развороченных заборов, что-то белёсое приближалось с такой скоростью, будто само время подталкивало его в спину.

«Не успела», — равнодушно отметила она, понимая, что сейчас не способна даже достать нож и вонзить себе в горло. Впрочем, у неё и ножа-то не было, и это действительно было смешно.

Вставать не стала. Сил не было. Да и смысла — тоже.

— Что ты наделала?! — голос демона разодрал тишину раньше его самого.

Он ворвался в мёртвую деревню белой молнией. Лицо всё то же — вытянутое, с бездонными провалами вместо глаз. Хвост-отросток хлестал землю, оставляя глубокие вмятины.

Подлетев к месту, где миг назад зиял шов, он замер. Провёл рукой по пустому воздуху, ощупывая реальность. Пальцы не нашли ничего.

Пусто. Гладко. Закрыто.

В этот миг на его лице появилась почти детская растерянность. Она продержалась долю секунды, а потом её смело бешенство.

Демон взвыл.

Хвост взметнулся и ударил по ней с такой силой, что Мирею словно тряпичную куклу швырнуло в сторону. Мир перевернулся несколько раз, потом влетел ей в спину — стеной ближайшего дома. В тот же момент сверху с глухим треском посыпалась черепица, накрыв её каменным дождём.

Рёбра взвыли болью. Воздух вышибло. Она попыталась вдохнуть и не смогла. Перед глазами плясали чёрные мушки.

Где-то вдали демон бушевал — крушил всё, до чего мог дотянуться. Хвост с глухим звуком ломал заборы, валил деревья, вбивал бочки в стены. Дальняя стена одного дома с грохотом сложилась внутрь.

Мирее в какой-то момент показалось, что деревня кричит вместе с ним.

«Так вот как умирают купольные посёлки, — пронеслось где-то на краю сознания, прежде чем оно окончательно померкло. — Сначала шов. Потом — истерика».

Что-то тёплое и мерзкое вдруг обвилось вокруг её талии, вырывая обратно в реальность из благодатного забытья.

Жгучая петля сжалась, перекрывая остатки воздуха. Тело дёрнуло вверх, и оно радостно отозвалось вспышкой ослепительной боли. С трудом разлепив веки, Мирея поняла, что висит вниз головой — дом, земля, поля за куполом резко сменили ориентацию.