Аюна.

ПРОЛОГ

Ярким солнечным днём по улице рука об руку шли две девушки. Их лица озарялись счастливыми улыбками, они ловили взгляды друг друга и тут же отводили глаза, словно школьницы.

Одна — Аня Войнич. Гармоничная фигура с мягкой, лёгкой полнотой, славянские черты лица с тёплым, восточным оттенком, тёмные глубокие глаза. Другая — Кан Аюна. Высокая, изящная, с выразительным азиатским лицом и тёмными, как смоль, волосами.

Они были одеты намеренно просто — свободная одежда светлых тонов, скрывающая формы, никакого макияжа, короткие ногти. Со стороны их можно было принять за скромных прихожанок какой-нибудь протестантской общины, но это было не так. Эта простота была щитом.

— Я так благодарен Богу, — тихо произнесла Аюна, глядя не на подругу, а куда-то вдаль, на дорогу домой. Голос её звучал непривычно глубоко. — За второй шанс. Испытать вот это. Обрести такую любовь. Просто… чувствовать твою руку в своей. Смотреть на тебя. Слышать тебя.

Голос её дрогнул, и Аня сжала её ладонь сильнее. В её жесте была не только нежность, но и какая-то мужская, оберегающая решимость.

— Я тоже, — выдохнула Аня. — Благодарен за то же самое. Ты не представляешь, что там было… Если захочешь, расскажу. И даже покажу. Но это было… как вразумление свыше. Жестокое. Я был готов на всё. Убивать. Умереть. Убить себя. Лишь бы не возвращаться в тот ад. Я уже начал с тобой прощаться, мысленно. По-настоящему.

— Достаточно, Аня, — быстро перебила её Аюна, и в интонации прозвучала лёгкая паника, будто от самой мысли. — Не сейчас. Не вспоминай. Важно, чтобы ты пришла в себя. Успокоилась. Мы подождём сколько угодно. Для меня главное — чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты снова могла… радоваться.

— Спасибо, — прошептала Аня. Её лицо на миг исказила старая боль, но взгляд на Аюну мгновенно смягчил его. — Ты уже делаешь это. Не представляешь, какое напряжение спало, когда я увидел тебя. Сердце… его просто затопило. Радостью. Счастьем.

Они шли, и их общая тень на асфальте была длинной и единой.

— Интересно, — задумчиво сказала Аюна, снова возвращаясь к своему мужскому, немного отстранённому тону. — Как так вышло? Что мы живём второй раз. Что Бог, или кто там, нас так… подвёл друг к другу. Как это вообще возможно?

— Я уже много раз мысленно благодарил за это, — призналась Аня. — Что это? Реинкарнация? Пробуждение памяти? Божественный эксперимент? Или… чистилище? — Она горько усмехнулась. — Всё моё естество в этой жизни получило жестокий урок. Заставило переосмыслить всё. Я ещё долго буду помнить тот ежедневный страх. Боль была меньшим злом, и я выбирал её. Но как же я рад, что это кончилось. За возможность… снова любить. И быть любимым.

— Да, — просто сказала Аюна, и её рука сама нашла и сцепила пальцы Ани. — Именно так. Пока тебя не было… жизнь стала пресной. Неинтересной. Одна сплошная тревога. Меня утешала только надежда. А теперь… теперь я снова дышу. Чувствую вкус жизни.

Они подошли к знакомому дому. Простой, но ухоженный таунхаус в тихом районе, но для них — самая настоящая крепость.

— Ну вот, Аня, мы и пришли, — Аюна улыбнулась, и в её азиатских глазах вспыхнули знакомые Ане искорки — смесь дерзости мальчишки и бездонной нежности. Она потянулась к электронному замку. — Заходим.

Легкий щелчок, дверь отъехала, выпуская запах кофе и уюта. Порог этого дома Аня всегда переступала с особым чувством — здесь заканчивался внешний мир со всеми его угрозами и начиналось пространство абсолютного принятия.

Часть 1. Пробуждение. Глава 1. Первый запомнившийся день.

"Утро."

Меня разбудило не солнце, а резкая боль. Тонкий стек шлёпнул по попе, и сон тут же улетучился.
— Бегом собираться в детский сад! — крикнула мама. Я звала её просто мамой.

Я вскочила и принялась одеваться. Колготки… Ах, как же тяжело их натягивать, особенно когда они только из стирки! Я копошилась, пытаясь поймать непослушную ткань, но у меня ничего не получалось. В дверях появилась мама. Я поняла — она сердится. Она не стала ругать меня, а молча принялась помогать, собирая колготки пальцами и больно защипывая при этом кожу на моих ногах.
— Мам, больно! — я захныкала.
Она рассердилась ещё больше, рывком впихнула меня в колготки и для порядка добавила стеком. Удар пришёлся по ноге — оказалось, по ноге бить гораздо больнее. Я расплакалась уже по-настоящему.
Мама больше не шлёпала меня. Она быстро, почти грубо, одела меня до конца и отвела в садик, оставив в раздевалке, где на помощь уже спешила воспитательница.

"Садик."

В группе я сидела на ковре, посреди других детей, и увлечённо играла с девочками. Мы построили из кубиков домики, расселили кукол и играли в дочки-матери. Всё было хорошо, мы смеялись и придумывали истории.
И тут сзади кто-то сильно ударил меня игрушечной машинкой по голове. Машинка оказалась тяжёлой. Боль вспыхнула огнём, и я, не в силах её стерпеть, разрыдалась.
Мальчик — это был Вася — ухмыльнулся и крикнул:
— Плакса!
Но одна высокая девочка тут же оттолкнула его и принялась меня утешать, гладя по голове.
— Не плачь, всё хорошо.
Воспитательница подошла лишь спустя время и спросила раздражённо:
— Что опять случилось?
Я сквозь слёзы что-то лепетала, а высокая девочка чётко сказала:
— Её ударил Вася машинкой по голове.
Воспитательница лишь махнула рукой и ушла читать свою книжку.

"Вечер."

Когда мама пришла забирать меня домой, к ней подошла та самая воспитательница.
— Ваша дочь сегодня целый день плакала. Надо бы научить её правильно вести себя среди детей.
Мама ничего не ответила, только бросила на меня сердитый взгляд.
— Дома поговорим, — коротко сказала она.
И мы пошли домой.

"Дома."

Дома мама накормила меня, а потом поставила в угол. Мне так хотелось играть, хотелось свободы… Но хныкать было нельзя — я уже знала это.
Вскоре к нам в гости пришёл какой-то дядя. Мама погрозила мне пальцем и ушла с ним в свою комнату, оставив меня стоять в углу.
Ноги быстро устали, и я просто села на пол, прислонившись спиной к стене. Чтобы скоротать время, я стала играть пальцами, заставляя их «шагать» по плинтусу, как маленьких человечков.
Потом из комнаты вышла мама с тем дядей. Мама посмотрела на меня, ничего не сказала, проводила его до двери и, вернувшись, подошла ко мне.
— Кто разрешил садиться? — спросила она тихим, страшным голосом.
И снова засвистел стек.
После шлепков она отправила меня спать. Завернувшись в одеяло, я тихо всхлипывала, пока сон не сморил меня.
Так и закончился мой первый запомнившийся день. Я ещё не знала, что настоящая жизнь — моя Вторая жизнь — начнётся завтра.

Часть 1 Глава 2. Пробуждение. Наказание от Барбары.

"Дома утром."

Утро было точной копией вчерашнего — та же спешка, та же грубость. Но в садике со мной произошло то, что я назову потом «Пробуждением».

Я осознал себя. Не просто маленькая Аня, а я — Ушаков Геннадий Петрович. Пожилой мужчина, у которого была своя жизнь, семья, работа. Набор знаний по биологии, физике, химии. Умение закрутить шуруп и сварить борщ. Жизнь обычная, даже скучноватая. И — раз! Теперь я трёхлетняя девочка.

Смерти своего прошлого «я» я не помнил. Просто память о всей жизни Геннадия наложилась на смутные воспоминания Ани, чёткие лишь со вчерашнего дня. Вот тебе и повезло — в прошлой жизни в садик не ходил, теперь вот наверстываю. И наказания такие… раньше меня и пальцем не трогали, а здесь уже второй день подряд получаю утреннюю порцию. Любит моя новая «мама» приложиться к моей попе.

Зовут её Барбара Войнич. Впервые разглядывая её сегодня взрослым взглядом, я был поражён. Статная, изысканно красивая женщина с чертами, словно изваянными в эпоху Возрождения. Глубокие каре-гранатовые глаза, тонкие чувственные губы, длинные русые волосы. Но красота эта была холодна, завораживала и казалась опасной, как узор на лезвии ножа.

И никакой любви к ней я не испытываю. Только страх и глухое, детское ещё презрение. А что делать — не знаю. Бежать некуда. Жаловаться? В церкви нам толковали про эту самую ювенальную юстицию, стращали, что придут и отнимут детей у хороших родителей. А тут-то родитель как раз и не хороший. Но я-то помню слова проповедников: мол, обращаются туда — а дети потом в первую очередь от этой «доброты» и страдают, в приютах, в чужих семьях. По доносам «доброжелателей», а то и — собственной глупости. Крайнее это дело, отчаянное. В три года ты бесправен, а я пока ещё не настолько сильно отчаялся.

И да, в мыслях я путаюсь. Мыслю о себе в мужском роде, но от своей новой, девичьей сущности дискомфорта не чувствую. Напротив, просыпается мужское желание оберегать эту маленькую, хрупкую девочку — то есть себя. Мне даже… нравится моё новое тело. Пухленькая, крупная девочка с русыми волосами и карими глазами. Не девочка — конфетка. Был бы мальчиком — подружился бы непременно.

Но теперь-то я другой. И сыграть прежнюю, плаксивую Аню я уже не смогу. Проблем не избежать.

"Садик. Конфликт."

Сегодня я сидел в углу и предавался размышлениям. Понимал, что это выглядит странно для трёхлетки, но не мог заставить себя вернуться к бессмысленной беготне. Я был чужим в этом детском мире.

И беда, конечно, пришла. Снова Вася. Ему явно не понравилось моё отстранённое поведение. Подкрасться со спины не вышло — я контролировал пространство. Тогда он вытащил черенок из детской щётки. Подошёл и, замахнувшись палкой, сказал:
— Аня, дура!

В голове пронеслась мысль Геннадия: «Попал. Если огреет — будет больно, а виноват окажусь снова я. Значит, надо защищаться».

Я резко вскочил и толкнул его. Вася как раз замахнулся, стоя неустойчиво, и свалился на пол. Тут же заревел.

И — о чудо! — воспитательница появилась мгновенно. Началось: «Аня плохая девочка, только и знает, что плакать, а сама обижает хорошего мальчика! Родители Васи столько сделали для садика, а от кого-то другого никакого толку!»

Тут подошла та самая высокая девочка-азиатка. Я впервые разглядел её: единственный ребёнок с восточными чертами в группе.
— Это Вася начал, — сказала она чётко, без детских запинок. — Он хотел её ударить палкой. Аня просто защищалась.
Я удивился: речь у девочки была на удивление взрослая, осмысленная. Воспитательница с ней не спорила, лишь фыркнула и свернула разговор. Меня, конечно, поставила в угол, а Васю, причитая, отвели в медпункт, хотя с ним всё было в порядке.

"Вечер. Ад."

Со страхом ждал, когда придёт Барбара. Мои предчувствия оправдались. Воспитательница долго и громко выговаривала ей за моё «хулиганство». Та высокая девочка снова пыталась что-то сказать, но её отвели в сторону. Пришла и мама Васи. Барбара лепетала ей какие-то извинения, но та лишь презрительно пожала плечами.
За азиаткой пришёл отец — крупный, серьёзный мужчина. Дочь громко, нарочито, чтобы слышала воспитатель, заявила:
— Папа, сегодня Вася хотел избить Аню палкой. А её потом наказали вместо него.
Отец внимательно выслушал, посмотрел на воспитательницу — та потупилась, — затем его взгляд скользнул по мне. Он ничего не сказал, только кивнул дочери, и они ушли.
Барбара, освободившись, зло схватила меня за руку и потащила домой.

Дома меня решили не кормить. Видимо, устроили «курс похудения» для моей попы. Но кроме этого, её ждал настоящий разгром. Шлёпки ладонью, удары стеком, затем и ремнём… Слова «стоп» здесь не существовало.
Я сначала молчал, стиснув зубы. Барбара удивилась, потом, видимо, решила, что бьёт слабо. И тут я не выдержал — не заплакал, а закричал от боли и бессильной ярости. Ей, кажется, это даже понравилось.
В итоге моя попа пылала огнём, украшенная алыми полосами на фоне сплошного багрового зарева. Потом меня всё же поставили перед тарелкой с едой. Но сесть я не мог, да и аппетит пропал напрочь. Меня просто тошнило — от боли, от унижения, от этой чудовищной несправедливости. Видимо, Барбара сильно осерчала после намёков воспитательницы на «спонсорскую помощь». И вымещала всё на мне.

Часть 1 Глава 3. Адская неделя.

На третий день у меня утром поднялась температура. Барбара, к моему удивлению, оставила меня дома и даже дала половинку таблетки парацетамола. Температура быстро спала. Казалось бы, можно было выдохнуть.

Но выдохнуть не получилось. Этот день стал первым в череде других, одинаково чёрных.

Я начал понимать устройство своего нового мира. Оказывается, моя «мама» не работала. К нам почти каждый день приходил тот самый мужчина — грубоватый, с пустым, скользящим мимо всего взглядом. Он приносил пакеты с едой, видимо оставлял деньги. На меня он не обращал почти никакого внимания, и я этому сначала только радовался. Мой прошлый жизненный опыт подсказывал: от таких людей добра не жди. Но почему Барбара перестала водить меня в садик, я понять не мог. Может, после того разговора с воспитателем ей было просто стыдно. Может, ей стало лень. А может, причину нужно было искать в её ночных ссорах с тем мужчиной за закрытой дверью — ссорах, после которых утром её лицо становилось каменным, а глаза злыми.

Мой «больничный» превратился в ад по расписанию. Утром, после обеда и вечером меня ждала порка. Не такая яростная, как в день скандала в саду, но методичная, холодная, без криков. Как отлаженный механизм. Барбара будто вымещала на мне какую-то свою глухую, беспричинную для меня злобу. «За непослушание», — говорила она, но я даже не понимал, в чём оно состояло. «Чтобы знала, как надо». Я перестал понимать, что значит «надо».

Есть приходилось исключительно стоя. Однажды она попыталась насильно усадить меня на стул — я взвыл от боли, еда чуть не пошла обратно. Она с отвращением посмотрела на меня и бросила: «Ну и стой как собака!» С тех пор я ел, стоя у табуретки, глотая слезы вместе с пищей.

Рабыня. Именно это слово вертелось в воспаленном мозгу. Я чувствовал себя не ребёнком, а живым объектом, на котором вымещают все неудачи мира. Геннадий Петрович, пенсионер, начинал стираться под этим давлением. Его взрослая логика не находила объяснений. Вместо неё лезли обрывки мыслей, суеверий, страх. Карма. Да, наверное, это карма. Я, старик, бывало, смотрел на молоденьких девушек… мысленно, грешно…, и думал о чём-то похабном. Господи, да неужели за это? За эти мелкие, глупые грехи — вот такая расплата? Превратиться в пухленькую девочку и каждый день получать… за что? За то, что я теперь и есть эта девочка? Это какая-то извращённая высшая логика, в которой я тонул.

Страх становился физическим, как ком в горле. Этот мужчина… он приходил, смотрел на Барбару, иногда бросал взгляд на меня — не заинтересованный, но оценивающий. От этого взгляда по коже бежали мурашки. Что они планируют? Зачем мне эта «профилактика»? Взрослый Геннадий боялся додумать. Ребёнок Аня просто цепенела от ужаса.

К концу недели от Геннадия Петровича остались рваные клочки воспоминаний. Остальное заполнил примитивный, животный страх и отчаяние. В голове, как навязчивый бред, крутилась одна мысль, повторяемая детским, плаксивым внутренним голоском: «Ювеналка… я тебя боюсь… но спаси меня, ювеналка… я больше не могу… спаси…»

Это был уже не внутренний монолог мужчины. Это был последний крик загнанного в угол существа, готового схватиться за любую соломинку, даже за ту, которую сам же раньше боялся и презирал.

Часть 1 Глава 4. Одиннадцатый день — избавление.

Все эти восемь дней «мама» меня шлепала, порола, ставила в угол, но кормить не забывала. Видимо, боялась, что я похудею и «воспитывать» будет неудобно. Нет, меру в наказании она, оказывается, знала. Её цель была сделать из меня покорную куклу, а не искалечить. Я вроде и не своевольничал — разве что в садике не подставил голову Васе под палку. Разве этого было достаточно для такого ада?

К третьему дню мой день начинался с молитвы к Неизвестному и Неизведанному Богу с просьбой явить милость и очистить мою карму без участия уже многострадальной попы. Когда нет никаких способов воздействия на ситуацию, остаётся только молиться. А если даже Богу не молиться, то и не выжить. В прошлой жизни я верил, хоть и был далёк от идей реинкарнации. А сейчас… «Что я есть такое?» — не понимал. Но что есть, то есть. Я молился утром и перед сном, перед каждым наказанием и после. И я ненавидел свою «мать». Я прямо говорил об этом Богу. «Прости, — шептал я, — но я её ненавижу и желаю ей всяческого зла».

На одиннадцатый день моей осознанной жизни в дверь позвонили. Барбара, нахмурившись, пошла открывать — думала, что её мужчина. Я сидел в углу, приготовившись к очередному «уроку».

За дверью послышались незнакомые голоса. Низкий, спокойный мужской и несколько деловых женских. Я услышал фразу: «…по заявлению. Просим вас содействовать».

Барбара резко попятилась в прихожую, её лицо побелело. В квартиру вошли четыре женщины в строгой, не полицейской форме и один мужчина. В нём я с изумлением узнал отца той самой высокой девочки-азиатки из садика.

Одна из женщин чётко представилась сотрудником органа опеки. Другая — инспектором по делам несовершеннолетних. Мужчина, Кан Минхо, как я позже узнал, просто кивнул, его присутствие казалось и весомым, и немного загадочным.

— Где ребёнок? — сразу спросила опекунша.

Меня нашли в углу. Женщина из опеки, с мягким, но непроницаемым лицом, взяла меня за руку.
— Пойдём, Аня, поговорим отдельно, — сказала она и увела в соседнюю комнату.

Там она, извинившись, попросила меня раздеться для осмотра. Действовала быстро, профессионально, но без лишней грубости. Её лицо оставалось нейтральным, только тонкие губы чуть сжались, когда она увидела старые отметины и свежие красные полосы. Я молчал, стараясь дышать ровно. Страх перед «ювеналкой» боролся с дикой, животной надеждой.

— Всё, одевайся, — сказала она, помогая мне застегнуть блузку. Её прикосновения были осторожными.

Вернувшись в зал, я увидел, что в квартире уже были двое соседей — пожилая женщина и мужчина, — которых, видимо, пригласили в качестве понятых. Барбара стояла у стены, не двигаясь, под пристальным взглядом инспектора.

Меня начали расспрашивать. Тихо, без давления. «Что случилось? Кто тебя обижает? Покажи, где болит?» И я рассказал. Всё. Не как трёхлетка, а как Геннадий, стараясь выкладывать факты в хронологическом порядке: садик, Вася, вечерние наказания, «профилактические» порки, еда стоя. Эмоции вырвались наружу вместе со словами. Я видел, как женщины переглядывались — их поражала не столько жестокость, сколько связность и подробность моего рассказа. Но они не перебивали.

Потом случился шок. Женщина с опеки обернулась к Барбаре и спросила меня ровным голосом:
— Аня, скажи, кто это?
Я замер. Что за вопрос?
— Это… моя мама. Барбара, — неуверенно выдавил я.
— А ты кто для неё?
Я почувствовал, как глаза мои округлились от непонимания.
— Я её дочь… Аня.
— Ты хочешь остаться с ней или пойдёшь с нами?
Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдох. Боялся ли я? Безумно. Но выбора не было.
— Пойду с вами, — прошептал я, опустив голову.
И тогда женщина из опеки сказала то, что перевернуло всё:
— Аня, Барбара — не твоя мама. Она твоя тётя. Твою маму зовут Эва Войнич. Она пропала больше года назад. После этого тобой занялась её сестра, Барбара.

Мир поплыл. «Тётя? Пропала?»
— Она… жива? — сорвалось у меня. — Она меня бросила?
— Мы не знаем. Но теперь, возможно, у нас появится шанс её найти. А пока тебе нужно безопасное место.

Тут в разговор мягко вступил Кан Минхо:
— Ты пойдёшь ко мне домой, Аня. Поживёшь несколько дней, пока взрослые будут разбираться. Там тебя ждёт Аюна.

"Надо же", промелькнула у меня в голове уже привычная мысль взрослого человека, "какие у него связи, если ему разрешили присутствовать и сразу забрать меня". "И дочка у него… не простая".

— С радостью, — кивнул я, чувствуя, как ком в горле начинает понемногу рассасываться.

В этот момент в квартиру вошли двое полицейских в форме. Без лишних слов они подошли к Барбаре, надели на её запястья бледные пластиковые наручники и, коротко что-то сказав о подозрении в жестоком обращении и сокрытии информации по делу о пропаже сестры, повели к выходу. Она шла, не глядя по сторонам, вся сжавшись.

— Это… из-за меня? — испуганно спросил я.
— Нет, — твёрдо сказала женщина из опеки. — Это из-за её собственных поступков. Иди, тебя ждут.

Я взял протянутую руку Кан Минхо. Его ладонь была тёплой и твёрдой.
"Ну вот", думал я, выходя из квартиры, пахнущей страхом и болью. "Мама — не мама. Где же тогда настоящая? Почему тётю арестовали? И что она ещё натворила? Что теперь будет со мной? Сначала — к родителям Аюны. А потом? Детдом?"

Моя, уже изрядно помятая жизнью, попа нервно ёкнула, предчувствуя новые перемены. Но пока — только одно: в гости. К Аюне. К той, чья взрослая речь прозвучала тогда в садике как голос разума.

Часть 1 Глава 5. Первый день в гостях у Аюны.

"Поездка на автомобиле"

Меня быстро одели. Кан Минхо, папа Аюны, взял меня за руку и подвел к своему автомобилю — большому, тёмному и явно дорогому. Мы сели, и машина бесшумно тронулась.

В салоне пахло кожей и чистотой. Кан Минхо молчал первые минуты, давая мне прийти в себя, но было ясно, что разговор предстоит.
— Ты рада, что твою тётю задержали? — спросил он наконец, глядя на дорогу.
— Да, — ответил я твёрдо. — Хоть я и считал её мамой, я хочу, чтобы она получила по заслугам.
— Ты её ненавидишь, — констатировал он, не как вопрос.
— Наверное, да. За эти восемь дней чего я только ей не желал в душе. Благодарен, что здоровье не покалечила и шкурку оставила целой — синяки на попе и бёдрах не в счёт. Но она хотела сломать меня. Так что добра я ей не могу желать.
— Ты рада, что едешь к нам? — сменил он тему.
— Очень, — кивнул я. — И очень хочу познакомиться с Аюной поближе.
— А что думаешь делать дальше? — его вопрос прозвучал серьёзно, без снисхождения к «трёхлетке».

Я удивился. Что может планировать трёхлетка?
— Поплыву по течению. Меня куда-нибудь да вынесет. Ни прав, ни свобод, ни обязанностей у меня пока нет.
— Вот это завернула, — мужчина тихо рассмеялся. — Моя дочь тоже так изъясняется.
— Ваша дочь… особенная? — осторожно спросил я.
— Да, — коротко кивнул он. — Трёхлетки так не разговаривают.

"Ммммм", - мысленно протянул я. - "Раскусили. Провалил секретную миссию. А играть несмышлёныша я не умею — не лицедей. Всё, теперь на опыты в секретный институт, препарировать. Прощай, вторая жизнь."

— Не бойся, — вдруг сказал Кан Минхо, будто прочитав мои панические мысли. — В детдом я тебя не отдам. Попробую найти способ оставить, если ты, конечно, не против.
— Яяя… я не против! Я только за! — выпалил я, и в груди что-то ёкнуло от надежды.

"Интересно, он и вправду может что-то решить или просто треплется?" — подумал я уже спокойнее. - "Но ведь уже помог. Похоже, не без его участия закончился мой кошмар. И дочь свою он слушает — трёхлетку! Значит, и мне можно верить. Может, карма наконец насытилась моими страданиями? Или это только передышка?"

— Вот и приехали, — объявил Кан Минхо.

Мы подъехали к двухэтажному таунхаусу из красного кирпича. Небольшой ухоженный участок, свой навес для машины, калитка. Выглядело солидно и уютно. Мне понравилось. В обеих жизнях я в таком не жил.

Кан Минхо открыл ворота пультом, мы заехали. Едва я выбрался из машины, из дома вышли его жена и сама Аюна.
— Это у нас Анечка Войнич, — громко и тепло представил меня Кан Минхо. — Прошу любить и жаловать.

Все трое улыбнулись, и улыбки их были искренними.
"Вот ведь", - подумал я с лёгким удивлением. - "Есть им дело до какой-то трёхлетней соплюшки. Столько телодвижений ради меня… И ведь даже не русские, азиаты. Всё, начинаю любить азиатов. Точнее, этих азиатов."

Передо мной была вся семья:
"Кан Минхо" — мужчина средних лет, крепкий, в безупречном костюме. Спокойный, глубокий взгляд.
"Кан Алима" — его жена. Красивая женщина с овальным лицом, высокими скулами и тёмными, лучистыми глазами. На ней был простой домашний халат, и от неё веяло такой тёплой, материнской уютностью, что мне сразу стало спокойнее.
"Кан Аюна" — высокая, худенькая девочка в светлой футболке и серых штанишках. Её маленькое личико с чёрными бровками так и светилось улыбкой, направленной прямо на меня.

Я не смог сдержать ответную улыбку.
— Все проходим в дом, — пригласила Алима мягким голосом.

Аюна тут же подошла, взяла меня за руку и без лишних слов потащила за собой. И это простое действие — её тёплая, уверенная ладонь — смахнуло остатки стеснения и страха. Я почувствовал себя… своим.
«Может, и правда всё будет хорошо», — подумал я, и на этот раз в этой мысли было меньше надежды и больше начинающейся уверенности.

"Общение с Аюной"

Мне подобрали домашнюю одежду — мягкие, тёплые штаны и кофту. Потом был обед. Алима постаралась на славу, и я едва удержался, чтобы не объесться. Вкусно, безопасно, тепло — казалось, тело наконец-то начало расслабляться после всех дней постоянного страха.

После еды Кан Минхо сказал:
— Аня, идите с Аюной в её комнату. Вам нужно хорошо пообщаться, наконец-то познакомиться. До ужина не побеспокоим.

"Какой обходительный", - подумал я, впечатлённый. - "Относятся не как к детям, а как к равным. Они всё понимают. Наверное, Аюна им рассказала. А она, я почти уверен, тоже пробудилась. Поняла про меня и поэтому захотела помочь. Приблизить к себе того, кто её поймёт."

Аюна снова взяла меня за руку и повела на второй этаж, в свою комнату. Всё было просто, уютно и достаточно: диван-кровать у окна, мягкий ковёр, бра на стене. Она усадила меня на диван, а сама села на ковёр напротив, посмотрела серьёзно и вздохнула.

— Давно мечтала поговорить с тобой, — сказала она. — Ещё в садике, после того случая с Васей. Но ты пропала. А теперь… даже не знаю, с чего начать.
— Нам нечего стесняться, — сказал я. — Я чувствую, что истории у нас похожие. Но даже если и нет — мы точно поймём друг друга. Давай представимся. Я — Ушаков Геннадий Петрович. Пенсионер. Осознал себя в этом теле одиннадцать дней назад.
Лицо Аюны просветлело.
— Похоже. Я — Логунов Григорий Иванович. Тоже пенсионер. Осознал себя двенадцать дней назад. Окончил Противопожарную академию МЧС, всю жизнь проработал спасателем-пожарным. Холостяк. Смерть не помню — просто очнулся здесь, будто так и надо.
— Надо же, — выдохнул я. — У меня похоже. Окончил биофак, кафедру генетики, но работал на заводе разнорабочим. Была жена, дети. С женой познакомился в церкви, туда же много лет и ходили.
— Интересно, — сказала Аюна. — Пробудились почти одновременно. А смерть свою помнишь?
— Нет. Как и ты. Очнулся в садике, начал соображать, а тут этот Вася с палкой… Потом «мама», вернее, тётка, с её «воспитательным процессом».
— Не повезло тебе с роднёй, — с искренним сочувствием сказала Аюна.
— Зато повезло с твоими родителями. И с тобой. Ты мой спасатель, в прямом и переносном смысле, — улыбнулся я. — Вы кто по национальности?
— Папа — кореец, мама — турчанка, хотя внешность у неё чисто азиатская. Познакомились в Турции, а я, выходит, «турко́рка», — усмехнулась Аюна. — Меня назвала мама по своей традиции. А если родится сын — назовут по корейской. Мы давно в России, родители получили гражданство, я здесь и родилась. Так что мы свои, обрусевшие.

Часть 1 Глава 6. В гостях у Аюны (Дни 2-5).

"Утро. Кошмар."

Под утро мне приснился кошмар. Барбара, но не человек — тварь с чёрными, обломанными крыльями за спиной и длинными, острыми когтями вместо рук. Она не била, а скорее обволакивала меня этими крыльями, и когти медленно, неотвратимо тянулись к моему горлу. Больно не было. Был животный, парализующий ужас. Я пытался увернуться, но двигался, как в густом мёде, безнадёжно медленно. Видимо, я начал метаться и стонать во сне.

"Взгляд со стороны Аюны."

Аюна накануне уснула рядом со своей лучшей подругой — или другом? Они договорились: внутри оставаться теми, кем были, мужчинами, но в этом мире, в этих телах, быть девочками и подругами. Анечка… Хорошенькая, с мягким овалом лица, пухлыми щёчками. Создавала впечатление беззащитного ребёнка, и Аюна всё сильнее хотела её оберегать, хотя сама была таким же трёхлетним ребёнком.

Она проснулась от тихих стонов и почувствовала, как рядом дёргается маленькая Аня.
«Снится, как её избивает тётка», — с жалостью подумала Аюна. Будить жалко, оставлять в кошмаре — невозможно.

Она осторожно придвинулась, начала гладить Аню по голове, по спинке, нашептывая какие-то бессмысленные, но ласковые слова: «Тихо, тихо, всё хорошо, я тут…»

Постепенно стоны стихли, судорожные движения прекратились. Аня открыла глаза, с минуту смотрела ничего не понимающим взглядом, потом узнала Аюну, улыбнулась — и вдруг обняла её, прижавшись всем телом, ещё тёплым от сна и страха.

«Какая же она всё-таки мягкая», — подумала Аюна с облегчением и странной нежностью. Они так и уснули снова, обнявшись.

"Рай на земле."

"Взгляд со стороны Ани."

Проснулись мы поздно, уже часов в десять. После ночного кошмара и этого утреннего утешения я чувствовал себя… счастливым. Подсознательно я ждал, что нас поднимут в садик, но этого не случилось.

Выйдя из комнаты, мы встретили Алиму, которая тут же накормила нас завтраком. На мой робкий вопрос про садик она мягко, но твёрдо сказала:
— Таким умным девочкам, как вы, ходить в садик нет смысла. Вы не впишетесь в коллектив — вы слишком другие. Рано или поздно будут проблемы.
Мы с Аюной только переглянулись и кивнули. Мы и сами это понимали. Да и возможность быть рядом, наконец-то спокойно пообщаться, была бесценна.

Дни потекли удивительно мирно. Мы играли в настольные игры, а большую часть времени проводили на кухне с Алимой. Оказалось, что навыки Геннадия-хозяина никуда не делись, и я с удовольствием стал её «помощником», попутно обучая Аюну азам готовки. Удивительно, но в прошлой жизни она готовить совсем почти не научилась, обходясь дома простыми продуктами, больше удовлетворяясь едой в столовой. С нашим ростом и силой трёхлеток о полноценной готовке речи не шло, но чистить овощи, месить тесто, раскладывать начинку — мы могли. Алима не стеснялась давать нам посильные задания, и кухня наполнилась не только запахами еды, но и нашим смехом, разговорами. Готовить вместе стало нашей маленькой радостью.

Ещё в комнате у Аюны стоял компьютер. Однажды я предложил:
— Давай поищем… наших. Из прошлой жизни. Родных, друзей.
Идея показалась Аюне отличной. Мы устроились у монитора и начали поиск. Имена, фамилии, города… Ничего. Совершенно ничего. Нас не существовало. Не было ни Геннадия Ушакова, ни Григория Логунова. Не было моей жены, детей, наших коллег. Мир вокруг был узнаваемым — те же страны, города, события, — но нас в его истории не значилось.

— Как же так? — Аюна выглядела ошарашенной. — Где мы прошлые? Где все, кого мы знали?
— Не знаю, — тихо ответил я. Мозг, привыкший к анализу, начал строить гипотезы. — Предположим… Человек трёхсоставен: тело, дух (информация о личности) и… что-то, что их связывает, душа - личность. Попробуем так размышлять. В Библии сказано: Бог создал тело из праха, вдунул дыхание жизни — и человек стал душою живою. Что, если «дыхание жизни» — это не магия, а информация? Ребёнок учится у окружающих, впитывает язык, культуру, правила. Без этого он не станет человеком. Известны же случаи «маугли», когда люди получают как бы дух животных, и людьми уже не становятся.

Я сделал паузу, собирая мысли.
— А что, если при смерти… эта информационная матрица, дух, не исчезает бесследно? Сохраняется где-то, как файл гибернации. И некая… сила, эгрегор этого мира, имеет к ним доступ. Она взяла две такие матрицы — наши, — отредактировала. Стерла имена, конкретные места, связи, оставив лишь суть опыта, знаний, характеров. И поместила в наши тела. Мы пробуждаемся, помним жизнь, но это отредактированная память. Чтобы мы не кинулись искать прошлых близких, не пытались встроиться в старую жизнь. Чтобы жили здесь и сейчас. Три года… Мозг уже достаточно развит, а собственная, «родная» душа ребёнка ещё не оформилась как полноценная личность, чтобы сопротивляться. Идеальное время для… слияния.

— Значит, наши воспоминания — ложные? — в голосе Аюны прозвучала грусть.
— Не ложные. Отредактированные. События, чувства, знания — настоящие. Но привязки к реальным людям и местам стёрты. Где-то, может, и ходят наши прошлые родные, но мы их не узнаем. И это… наверное, правильно. Чтобы не застрять в прошлом.
— Значит, где-то ходят наши прошлые родные, но мы их не узнаем, — повторила Аюна, и в её голосе прозвучало не столько сожаление, сколько принятие. — Чтобы мы не застряли в прошлом. Чтобы жили здесь.
— Да, — кивнул я. — И, думаю, это ещё не всё. Помнишь, я говорил про «файл гибернации» духа? Что, если та сила, что нас сюда поместила, — не Бог в привычном смысле, а что-то... системное. Как разум стаи. Ты же видела, как тысячи птиц летят, как одно целое, без вожака? Каждая взаимодействует с соседями, а в целом возникает направление, цель.
— Эгрегор, — неожиданно чётко сказала Аюна. — Так в некоторых учениях называют.
Я удивился. Откуда она знает?
— Папа как-то говорил, у корейцев есть похожие понятия о духе рода, места... — она пожала плечами. — Продолжай.
— Так вот, представим, что вся Земля, вся жизнь на ней — это такая гигантская, сложнейшая стая. И у неё... есть общая цель. Выжить. Развиваться. Противостоять хаосу. А люди для этой «цели» — самые совершенные инструменты. Наши мозги, наши общества — они как бы думают за этот общий разум. И иногда этому разуму нужны... особые инструменты. Те, кто будет видеть чуть дальше, чувствовать чуть глубже. Кто сможет делать то, что не могут другие. Для этого он... берёт уже готовые, проверенные «духи» — опыт, характер, знания. Но чтобы они служили здесь и сейчас, а не ностальгировали по прошлому, он их... редактирует. Подгоняет под новую задачу. И помещает туда, где они нужнее всего. Может, мы — и есть такие «инструменты». И наша встреча, наша связь... это не случайность. Это часть плана. Очень большого плана.

Часть 1 Глава 7. Мама нашлась.

Сегодня папа Аюны с утра оказался дома. После завтрака он сказал:
— Аня, мне нужно с тобой поговорить.

Внутри у меня всё похолодело. "Всё, конец. Рай закончился. Сейчас скажут, что время пришло, и отправят в детдом." Видимо, мысли отразились на моём лице, потому что Кан Минхо улыбнулся и сразу добавил:
— Не волнуйся, Анечка. Новости в целом хорошие для тебя.

Алима занялась своими делами на кухне, а мы с Аюной превратились в один большой слух.

— В тот день, когда я тебя забрал, произошло несколько событий, — начал он, отчеканивая слова с непривычной для домашней обстановки деловой чёткостью. — Я являюсь соучредителем и крупным акционером местного машиностроительного завода, а также представляю в России интересы одной южнокорейской IT-корпорации. Поэтому у меня есть определённый вес, и местные власти, в том числе правоохранительные, прислушиваются к моим запросам. Когда Аюна рассказала мне о твоём конфликте в садике, а потом ты пропала, она начала просить помочь. Сначала в саду сказали, что ты просто заболела. Но твоя «мама»… Что-то в ней было неправильное. Я попросил знакомых из полиции присмотреться. И они быстро вышли на её сожителя.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить.
— Мелкий, но опасный криминальный элемент. Торговля наркотиками, сутенёрство. В тот самый день, когда я пришёл к вам, его взяли с крупной партией. Поэтому твоя тётя его и не дождалась. Его задержание автоматически потянуло за собой и её — как пособницу. Ей предъявлены серьёзные обвинения.

— Понятно, — кивнул я, стараясь говорить так же спокойно. — А почему у неё перед этим… «сорвало крышу»? Почему она вдруг начала избивать меня каждый день? До этого всё было… терпимо. Строго, жёстко, но я считал её мамой. Кормила, одевала. Что изменилось?

— В день твоего конфликта с Васей у неё был крупный разговор с сожителем, — продолжил Кан Минхо. — До того его дела шли хорошо, он щедро спонсировал её жизнь. Но в тот день у него случился конфликт с конкурентами, он потерял канал поставок. Он сказал твоей тёте, что денег станет меньше, и велел… «подготовить» тебя. Сделать послушной. Привить смирение. Держать в страхе, чтобы в будущем ты стала… управляемой игрушкой для его бизнеса. Вот она и принялась «воспитывать» — вымещая на тебе и злобу на жизнь, и обиду, и страх.

— Это ужасно, — тихо сказала Аюна, сжимая мою руку.

— Но это ещё не всё, — лицо Кан Минхо стало серьёзнее. — В частном доме, в оборудованном подвале, у этого человека обнаружили женщину. Твою настоящую маму, Эву. Родную сестру Барбары. Её похитили год назад, когда тебе было два года. Шантажировали тобой, чтобы сделать послушной рабыней. Накануне ареста он её жестоко избил. Сейчас она в больнице, пробудет там не меньше двух недель. И сейчас мы к ней поедем.

— И я с вами, — немедленно сказала Аюна.

Её папа вопросительно посмотрел на меня. Я тут же притянул Аюну к себе, обнял за плечи, прижался.
— Конечно. Аюна — моя подруга, моя сестра и мой спаситель. Мы всегда вместе.

— Анютка моя сестрёнка! — радостно подтвердила Аюна, обнимая меня в ответ.

— Теперь у меня две дочки, — улыбнулся Кан Минхо, и в его глазах мелькнула тёплая искорка.

Алима, стоявшая в дверях, тут же подошла и заключила нас обоих в объятие.
— Вы обе теперь наши дочки.

Обнаглев от счастья и этой внезапной семейной теплоты, я сказал:
— Тогда… Кан Минхо, я буду вас звать «папа». А вас, Алима, — «мама». Когда моей мамы Эвы рядом нет, конечно… — И тут же испугался своей наглости, опустил глаза, чувствуя, как горят щёки. — Если вы не против.

— Конечно, да! — воскликнули они почти одновременно. И нас снова затискали в объятиях.

"Ох уж эти женщины", - подумал я с непривычной лёгкостью, наслаждаясь теплом. - "Как быстро идут на контакт. И как это… приятно."

Мы быстро собрались и поехали.

"В больнице у мамы."

В палату я зашёл один. На кровати лежала женщина, поразительно похожая на Барбару. Я невольно вздрогнул от этого сходства. Но различия обнаружились мгновенно. Её взгляд, несмотря на синяки и усталость, был мягким, тёплым, полным любви — полная противоположность ледяному высокомерию её сестры.

Увидев меня, она попыталась резко сесть, вскрикнула от боли и схватилась за бок.
— Что с тобой? — испуганно спросил я. — Рёбра?
— Нет, нет, просто ушибы, — сквозь зубы прошептала она, медленно усаживаясь поудобнее. Потом долго смотрела на меня, и на её губах расплылась самая искренняя, сияющая улыбка. — Как ты, дочка моя? Меня целый год пугали, что с тобой будет, если я ослушаюсь… Страшными вещами пугали.

— Со мной всё хорошо, мама, — поспешно затараторил я, желая её успокоить. — Твоя сестра меня кормила и одевала. Порола только последнюю неделю, но несильно. А теперь всё кончилось. Меня спасли Кан Минхо и его дочь Аюна — моя названая сестра. Теперь у тебя две дочки. Твоя сестра и тот мужчина — их ждёт суд. Всё хорошо.

— Дооочь? — протянула она, её глаза округлились от изумления. — Тебе же три года… А ты говоришь как взрослая! Как так?

— Потом, мама, — мягко остановил я. — Всё расскажем, когда ты выпишешься. А сейчас я хочу, чтобы ты познакомилась с моими… нашими спасителями.

Я позвал их. Аюна сразу же подошла к кровати и сказала твёрдо:
— Здравствуй, мама. Теперь Анечка — моя сестрёнка.

Кан Минхо, стоя сзади, улыбался.
— Теперь у нас с Алимой две дочки. Пока вы здесь, Аня поживёт у нас. А потом, я очень надеюсь, мы сможем дружить семьями. Наши девочки… Они особенные, вы уже, наверное, заметили. Им нужно быть вместе — они даже ближе, чем многие родные сёстры. Для взрослых они будут вундеркинды, а другие дети их, увы, не примут. После выписки обсудим, как им помочь.

"Какой он умный и проницательный", - подумал я с новой волной благодарности.

— Спасибо вам, — голос моей мамы дрогнул. — Я так счастлива, что это кончилось… что моя дочь со мной… что у меня теперь две дочки. Я в неоплатном долгу.

Часть 1 Интерлюдия 1. Год назад. Барбара и Зуб.

"Где-то за два года до настоящих событий."

Барбара Войнич с детства ненавидела свою младшую сестру Эву. Разница всего в два года, а всё внимание родителей, вся их любовь, казалось, доставались младшей. «Барбара, помоги сестрёнке», «Барбара, подавай пример». А пример-то и подавать было нечего. Эва училась легко и блестяще, была тихой, ласковой, родительской гордостью. Барбара же чувствовала себя неуклюжей тенью рядом с этим сиянием.

К тринадцати годам в Барбаре проснулся бунт. Ей хотелось гулять, веселиться, быть в центре внимания. Родители же лишь ворчали и снова ставили в пример Эву. Обида копилась. Иногда она вымещала её на сестре — щипками, толчками, чтобы та «не задавалась». Однажды родители нашли синяки. Эва, к изумлению Барбары, не стала её выгораживать. Ябеда, плакса! За это Барбара впервые узнала вкус отцовского ремня. Больно, унизительно. Она перестала трогать сестру открыто, научилась улыбаться ей в лицо, но обиду затаила глубоко, как занозу. Месть будет холодной.

Повзрослев, сёстры устроились в одну мелкую фирму: Барбара — секретаршей при начальстве, Эва — бухгалтером. И вот наступил момент, когда Эва, идеальная во всём, допустила ошибку. Цифры в двойной бухгалтерии не сошлись, фирма понесла убытки. Начальник устроил ей разнос, и Барбара, подавая кофе, наслаждалась каждой секундой унижения сестры. Но Эву не уволили — слишком ценный работник. Её даже отправили в Турцию, якобы в командировку, но по сути — в оплачиваемый отпуск, чтобы сгладить конфликт. Простушка Эва, конечно, этого не поняла.

А вернулась она… беременной. Тихая, правильная Эва — «залётная»! Какой-то араб, представившийся принцем, поиграл и бросил. Лохушка. Но родители, вместо того чтобы возмущаться, выделили ей бабушкину квартиру. Несправедливость достигла космических масштабов. Барбара молчала. Месть зрела.

Родители, пожилые и уставшие, успели увидеть внучку Аню и вскоре умерли. Их квартира по праву старшей досталась Барбаре. Вовремя — у неё как раз появился новый ухажёр, щедрый, хоть и грубоватый. Звали его Григорий, но в определённых кругах он был известен как Зуб. Погоняло осталось с юности, после одной пьяной стычки с одноклассницей, лишившей его переднего зуба. Зуб отомстил потом — не той девчонке, а другим, как умел. В Барбаре же он почувствовал родственную душу.

Зуб занимался не самым легальным бизнесом: мелкая наркоторговля, сутенёрство. Барбара, с её умением читать людей и располагающей внешностью, стала ему незаменимой помощницей в поиске новых «работниц». Для неё это был просто бизнес — циничный, но прибыльный.

Получив ключи от квартиры Эвы, Барбара стала там частой гостьей, а потом стала приводить и «Гришаню». Эва, не умеющая отказывать, молча терпела. И вот тогда в голове Барбары созрел окончательный план.

— Зуб, — сказала она как-то вечером. — Поможешь мне? И сам в накладе не останешься.
— Говори.
— Продадим мою сестру. Деньги твои. Её дочь я заберу, воспитаю… для нашего же дела. Потом и она принесёт доход.
Зуб присвистнул.
— А как? Она на работе, её хватятся.
— На работе я ей всё испорчу, — холодно улыбнулась Барбара. — У меня доступ ко всем документам. Её выгонят со скандалом. А ещё я позвоню от её имени жене начальника, наговорю такого, что та сживёт её со свету. Квартиру будем оплачивать, чтобы не привлечь внимание. Потом… я похожа на неё. Оденусь в её вещи, куплю билет за границу. Пусть все думают, что она хотела улететь к своему «принцу». След простынет. А мы с тобой будем жить хорошо.
— Жутковато, — пробормотал Зуб, но жажда унизить ещё одну «недоступную» женщину, отомстить всем, кто мог бы его презирать, пересилила страх. — Ладно. Согласен.

План сработал. Эву выгнали с работы по позорной статье. В день, когда она вернулась домой в отчаянии, её ждали Зуб и Барбара. Угрозы расправой над маленькой Аней парализовали волю Эвы. Её увезли в подвал частного дома, превратив в бесправную рабыню.

Расчёт Барбары избавиться от сестры, однако, оправдался лишь наполовину. Зуб не захотел «утилизировать» Эву. Ему нравилось владеть ею, наказывать, чувствовать её страх. После таких сеансов он приходил к Барбаре, и их союз скреплялся новой порцией жестокости и циничного понимания. Зуб даже стал добрее к Барбаре, щедрее. А когда она заговаривала об «избавлении» от сестры, он лишь усмехался: «Ты у меня и так на двух работах — и секретарша, и секретутка. Не торопись».

Идиллия рухнула в тот день, когда трёхлетняя Аня в садике дала сдачи обидчику. Барбара, уже считавшая девочку своей будущей собственностью, была недовольна таким непослушанием. А вечером Зуб, обычно сговорчивый, накричал на неё, ударил и ушёл, не оставив денег, бросив лишь: «Воспитывай свою будущую шлюшку лучше!».

Ощутив, как почва уходит из-под ног, Барбара выместила всю злобу на беззащитной девочке. На следующий день — снова. Она методично, с холодной жестокостью, начала ломать волю ребёнка, чтобы вырастить покорную куклу. Убивать или калечить не хотела — родная кровь, да и «актив» нужно было сохранить.

Через неделю Зуб не пришёл в привычное время. А когда в дверь позвонили, на пороге стояли люди в форме.

Позже, в камере, Барбара будет тупо смотреть в стену, пытаясь понять, где ошибка. Всё было продумано. Она хотела справедливости — чтобы наконец-то получить то, что заслуживала. А получила счёт. И этот счёт предъявили не за девочку, а за Зуба, за наркотики, за сестру в подвале.

«Опять она, — думала Барбара с горькой, чёрной яростью. — Опять эта глупая, ничтожная Эва всё получит. А я… я ничего. За что?»

Вопрос повис в затхлом воздухе камеры, не находя ответа. Только ненависть, старая, как она сама, продолжала тихо тлеть внутри.

Часть 1 Интерлюдия 2. Эва и шейх. Рабство.

Эва Войнич росла тихой, ласковой и послушной девочкой. Её мир состоял из книг, хороших оценок и желания никого не расстраивать. Особенно — старшую сестру Барбару. Та была всего на два года старше, но с детства считала, что Эве достаётся всё: родительская любовь, похвалы, конфеты. Барбара злилась, могла толкнуть, ущипнуть. Эва же старалась прощать. Она понимала, что родители невольно выделяют её успехами в учёбе, и сестре обидно. Эта детская вина станет её тихой спутницей на годы.

Повзрослев, сёстры оказались на одной мелкой фирме: Барбара — секретаршей при директоре, Эва — бухгалтером. Барбара помогла с устройством, и Эва была бесконечно благодарна. «Мы сёстры, должны помогать друг другу», — говорила Барбара, и Эва верила, что между ними наконец-то наступил мир.

Но мир рухнул, когда Эва, всегда педантичная, допустила ошибку в отчётности. Директор обрушил на неё шквал унизительной брани. Целый месяц её травили, и когда она, доведённая до отчаяния, собралась уволиться, конфликт неожиданно разрешился «командировкой» в Турцию — очевидной попыткой загладить вину. Простая Эва этого не поняла.

В Турции её коллега-менеджер сказал, что её услуги понадобятся только через три дня, и предложил отдыхать. Первый день Эва просидела в номере, боясь выйти. На второй — познакомилась за завтраком с Ольгой, милой русской девушкой, живущей в Кувейте. Та работала переводчиком при шейхе Бадере ибн Абдулле аль-Харби, а по совместительству — находила ему приятную компанию. Увидев Эву — невероятно красивую, с грустными карими глазами и врождённой грацией, — Ольга сразу поняла: это идеальная кандидатура.

На следующий день во время прогулки к ним подошёл мужчина. Высокий, атлетичный, с резкими, благородными чертами лица и спокойным, всевидящим взглядом.
— Бадер ибн Абдулла аль-Харби, — представила Ольга.
— Здравствуйте, прекрасные гостьи, — сказал он, и его улыбка была подобна солнечному лучу.

Эва почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце забилось с бешеной силой, кровь прилила к лицу, по телу разлилась непривычная, сладкая истома. Она никогда ничего подобного не испытывала. Это был не просто интерес — это было падение.

Он пригласил их в ресторан. Эва, потеряв дар речи, лишь молча позволила ему взять себя под локоть. Вечер промелькнул как в тумане. Она почти не ела, не пила, ловила каждое его слово. На столе была разная неизвестная ей еда, дорогое вино. Её сердце задавало галоп, оно трепетало. Она боялась взглянуть на него. Она что-то совсем немного поела, сделала буквально несколько глотков вина. Она не могла бы опьянеть от такого количества, но её состояние было таким, что сознание уплывало. Это было действие магнетизма шейха. Он вскружил ей голову, даже не прикладывая каких-либо усилий, одним лишь своим видом.
Он рассказывал о жизни шейха, намекал, какая роскошь ждала бы женщину рядом с ним. Эва чувствовала, как тонет в его внимании, и не хотела спасаться.

Потом была VIP-комната. Потом — утро. Она очнулась рядом с ним в постели, с мучительным стыдом и осознанием потерянной невинности. Но стыд смешивался с чем-то другим — с памятью о его нежности, о том, как он смотрел на неё. Она очень смутно помнила предыдущий вечер и практически не помнила ночи. Помнила только, как ей вскружил голову этот шейх, всю свою робость и захлестнувшую её страсть. Удивительно, но под утро от страсти не осталось и следа. Мозг включился, и она начинала всё осознавать привычным для неё образом.
— Мы прекрасно провели время, — сказал он, уже проснувшийся. Его голос звучал как шёлк. — Ты невероятна. Никогда не встречал такой красоты и… чистоты. Останься. У тебя будет всё, что пожелаешь. Свой дом, слуги, свобода.

Это было предложение, о котором мечтают тысячи женщин. Но в нём Эва услышала не предложение руки, а предложение клетки. Пусть золотой, но клетки.
— Спасибо… — её голос дрогнул. — Но нет. Я не могу быть одной из многих. Я хочу быть единственной.
Она произнесла это, собирая всю волю, борясь с безумным желанием сказать «да» и забыть обо всём.
Он смотрел на неё с нечитаемым выражением — в нём было и удивление, и досада, и какое-то… уважение.
— Жаль. Я буду ждать твоего ответа, — он протянул ей визитку из тёмной кожи.

Эва взяла её дрожащими пальцами. Пообещала подумать. Но знала — не позвонит. Не может позволить себе такой плен. Её отвели в отель. Визитку она спрятала на самое дно сумки, как запретный плод.

Вернувшись домой, она во всём призналась родителям, кроме обещания позвонить шейху. Такая возможность казалась ей теперь чем-то постыдным, сном наяву. Родители вздохнули и простили. А когда выяснилась беременность, подарили ей бабушкину квартиру, чтобы у неё и ребёнка был свой угол.

Барбара, к удивлению Эвы, не бушевала. Даже помогала с переездом, а потом стала приходить в гости всё чаще — сначала одна, потом с добродушным на вид Григорием, которого называла «Гришаней». Эве он был неприятен, но она молчала, не желая ссор. Когда родилась Аня, Барбара проявляла к ней странную, навязчивую заботу. Эва наивно думала, что это пробудившийся материнский инстинкт.

Через год после выхода Эвы на работу случился кошмар. В её безупречной отчётности обнаружили фатальную ошибку, грозившую фирме большими финансовыми потерями. Директор, впав в ярость, обвинил её во вредительстве, накричал и уволил по позорной статье. Ошеломлённая, униженная Эва вернулась домой.

Там её ждали Барбара и Григорий. На её недоумённый вопрос сестра ответила ледяной улыбкой:
— Всё кончено, шлюха. Молчи и делай, что скажем.
Григорий сзади накинул ей на шею удавку.
— Если дерзнёшь пискнуть, твоя дочь умрёт. Прямо сейчас. Поняла?
В глазах Барбары не было ни капли сестринской жалости, только холодная, звериная ненависть.
Эва, парализованная ужасом за Аню, хрипло прошептала: «Да…»
Её заставили выпить горьковатую жидкость. Сознание поплыло, мир распался на смутные образы и звуки.

Очнулась она в странной комнате. Мягкие стены, пол, тусклый свет, включавшийся от звука. Горшок в углу. Полное одиночество. Ад начался на следующий день. Григорий, уже не «Гришаня», а садист-тюремщик, являлся для «сеансов воспитания». Розги, плеть, ремень. Он бил методично, с наслаждением, запрещая кричать, но находя особое удовольствие, когда крик всё же вырывался. Потом позволял убрать свою же грязь, приготовить ему еду. Иногда, сытый и довольный, похвалялся:
— Теперь я имею всех Войнич. Тебя — розгой. Твою сестру — как женщину. А твою дочь… твоя сестра. Веди себя хорошо — и с ребёнком ничего плохого не случится.

Часть 2. Становление (3-5 лет). Глава 1. В гостях у Аюны, пока мама в больнице.

Пока мама восстанавливалась в больнице, я жил у Аюны. Жизнь обрела непривычный, прочный ритм — безопасный и предсказуемый. Аюна взяла на себя роль моей негласной опекунши, что меня одновременно трогало и слегка забавляло. Она ведь тоже была всего лишь в теле трёхлетки, пусть и со стержнем бывшего спасателя.

Каждый день Кан Минхо возил нас к маме. Алима тоже ездила, и я с растущим облегчением наблюдал, как между женщинами зарождаются тёплые, почти дружеские отношения. Это было важно. Моя жизнь теперь явно делилась на две семьи, и хотелось, чтобы мосты между ними были крепкими.

Мы с Аюной ещё пару раз, больше из упрямства, пытались найти следы наших прошлых жизней в интернете. Снова — ноль. Окончательно стало ясно: какая бы Сила ни стояла за нашим пробуждением, она позаботилась о том, чтобы прошлое не тянуло нас назад. Нам оставалось только жить настоящим.

Центром и опорой этого нового мира стал Кан Минхо. Он с поразительной быстротой и спокойствием принял нашу… уникальность. Именно он настоял, чтобы Аюну забрали из садика, а затем убедил в этом и мою маму. Он доходчиво объяснил ей про конфликт с Васей и добавил:
— Таким девочкам, как наши, в обычном саду не место. Они могут сдать экзамен за начальную школу хоть сейчас.
Эва смотрела на него с недоверием. Тогда мы с Аюной, будто сговорившись, засыпали её вопросами не из школьной программы, а из основ биологии и физики — тех обрывков, что ещё помнил Геннадий. У мамы округлились глаза. Она махнула рукой — сдаюсь. Даже Кан Минхо, казалось, был слегка ошарашен глубиной наших «остаточных знаний». Мы тут же попросили его не афишировать это.
— Если что, — сказал я, — будем прикидываться обычными дурочками. Получится.
Он только усмехнулся.

Вскоре мы завели серьёзный разговор о будущем. Я изложил свою позицию:
— Идти в обычную школу нам не с руки. Знания есть, но мозг-то детский, обрабатывает всё медленнее взрослого. Скакать через классы — вызовем ненужное внимание, вплоть до спецслужб. А сидеть с ровесниками и заново учить, что дважды два — четыре, — скучно и бесполезно. Я предлагаю сделать ставку на спорт. Там мы будем на общих основаниях, может, даже слабее других. А учёбу — на дистанционку, в своём темпе.

Кан Минхо слушал внимательно, кивал.
— Спорт — дело хорошее. В нашем городе есть сильная конно-спортивная школа «Золотая Подкова». Приём с пяти-шести лет. А до того я бы рекомендовал гимнастику и плавание — для обшей физической подготовки. И знакомиться с лошадьми можно уже сейчас, это дисциплинирует.

Мы рассказали об этом маме, когда навещали её. Она улыбнулась, и в её глазах, ещё не до конца избавившихся от тени пережитого, мелькнула искорка.
— Дочка, ты ведь у меня наполовину полька, а наполовину… арабка, по отцу. Говорят, арабы к лошадям особую тягу имеют. Может, и тебе повезёт.
"Вот те раз", - подумал я. - "Считал себя русским, а оказался «араполькой»."

Ещё мы попросили Кан Минхо оборудовать нам уголок в домашней спортивной комнате. Аюна потихоньку вспоминала приёмы из своего прошлого опыта в единоборствах и горела желанием их отрабатывать.
— Нужна живая груша, — деловито заявила она, многозначительно глядя на меня.
— Груша согласна, — вздохнул я. — Только аккуратнее, у меня тело новое, не помятое.
Так мы начали — сначала осторожно, потом всё увереннее. Она показывала, я пытался повторять. Получалось у неё заметно лучше. Моя натура тюфяка и мыслителя плохо сочеталась с резкими, точными движениями. Чаще это была возня, напоминающая игру, чем серьёзные тренировки. Боксёрскую грушу мы тоже не обделили вниманием, но быстро поняли ошибку: после первого же активного дня костяшки на наших крошечных кулачках покраснели, содралась кожа, и стало больно.

Кан Минхо, застав нас за смазыванием ссадин зелёнкой, только покачал головой и процитировал: «Поспешишь — людей насмешишь».
Алима же, охая и обрабатывая наши «боевые раны», сказала с улыбкой: — Настоящий воин должен быть терпеливым.
— Мы не воины, — буркнул я, — мы так… погулять вышли.
Она рассмеялась, и смех её был таким тёплым и принимающим, что обижаться не хотелось.

Так и текли дни — в разговорах, первых робких попытках тренировок, подготовке к возвращению мамы. Скоро её выпишут. Тогда начнётся новая глава: жизнь на два дома, запись в бассейн и на гимнастику, первые встречи с лошадьми. Мысль о спорте, который я всегда ненавидел в прошлой жизни, теперь казалась не испытанием, а якорем, точкой приложения сил. "Может, и правда арабская кровь взыграла?" — иронизировал я сам над собой. А потом вспоминал слова мамы об отце, и внутри шевелилась знакомая, геннадьевская тревога. "Надо будет расспросить. Араб… Звучит опасно. Опять моя мнительная натура ищет подвох." Но теперь эта тревога была приглушённой. Рядом была Аюна, а за спиной — крепкая стена семьи Кан. С такой поддержкой было не так страшно смотреть в будущее.

Часть 2. Глава 2. Первое посещение бассейна.

Не успели мы забрать Эву домой и обустроиться с моей названной сестричкой в моей комнате, как приехал её папа и повёл нас в бассейн на первое занятие. Я никогда не умел плавать и чувствовал себя сегодня очень волнительно.

И вот мы в бассейне. Влажный воздух пах хлоркой и детским шампунем. Группа трёхлеток робко ждала начала занятия у бортика. И мы среди них. Подошла тренер и сразу же скомандовала: «Всем в воду!» Девочки спускались по лесенке. Аюна вошла уверенно, у меня же уверенности не было, я откровенно побаивался.

— Давай, Анечка, вперёд, — шептала мне Аюна. — Сегодня мы поплывём с тобой!

Но как только я оказался в воде, я застыл. Группа из шести девочек уже плескалась у бортика, выполняя первое упражнение — «поплавок». Аюна легко сгруппировалась, коснувшись подбородком коленей. Я же, пытаясь повторить, только беспомощно барахтался, даже хлебнув воды. Как же мне, с сознанием взрослого человека, было стыдно оказаться в таком положении.

— Ну что ты как камень! — раздражённо сказала тренер, помогая мне выпрямиться. — Другие же могут!
Рядом хихикнула рыжая девочка, самая бойкая в группе:
— Смотрите, Аня как бегемотик барахтается!
Несколько девочек прыснули смехом. Я, похоже, покраснел. Неприятно вот так вернуться в детство.
— Она не бегемотик! — вдруг чётко сказала моя сестричка, обнимая меня за плечи. — Она просто ещё не научилась. А вы сами сразу умели?

"Ну вот, меня ещё и защищать надо от мелких детишек", — подумал я, чувствуя, как щёки и уши горят ещё сильнее. - "Так скоро вода будет кипеть."

Тренер удивлённо взглянула на Аюну и одернула группу:
— Хватит! Приступим к скольжению.

Именно здесь случилось то, что запомнилось всем.
Задание было простым: оттолкнуться от бортика и проскользить к тренеру. Аюна выполнила его легко — стройное тело, как стрела, рассекало воду. Я же не представлял, как это сделать.
— Я не могу, Юна, — прошептал я.
— Видела, как я сделала, — сказала мне сестричка. — Оттолкнись и вытянись. Вода тебя подержит.
Я прикрыл глаза, оттолкнулся… и вместо того чтобы скользить, плюхнулся на живот, подняв фонтан брызг. Но самое неприятное и стыдное: от неожиданности я нечаянно зацепил пальцами за плавки тренерши, стоявшей по пояс в воде, и чуть не сдёрнул их.

Это был стыд и позор. Девочки опять смеялись, тренер тоже рассмеялась.
Отсмеявшись она сказала:
— Знаешь, что тебе поможет? Нарукавники. И специальный пояс. Давай попробуем с ними.
Она помогла надеть яркие красные нарукавники и цветной пояс-поплавок. Я снова попытался сделать скольжение. На этот раз получилось лучше — тело, поддерживаемое поплавками, легло на воду.
— Ура! — закричала Аюна, хлопая в ладоши прямо в воде.
— Молодец, Аня! — присоединилась тренер.

К концу занятия я уже мог скользить с поддержкой, а Аюна плавала рядом, как маленькая торпеда.
В раздевалке, закутанные в полотенца, мы пили тёплый чай из термоса.
— Тяжело было? — спросила Аюна, вытирая мою мокрую чёлку.
— Сначала да. А потом… нет. Особенно когда ты рядом.
Тренер, проходя мимо, положила нам на колени по маленькой шоколадной рыбке:
— За дружбу и взаимовыручку. И, Аня, не волнуйся, к лету поплывёшь лучше всех.

"Ну да, детский сад, штаны на лямках," — недовольно пробормотал я про себя.

После занятия дома за чаем мы рассказывали про сегодняшнее приключение папе Аюны и моей маме. Папа был доволен своей дочкой. А мама посмеялась надо мной и сказала:
— Я тоже так начинала, но научилась и стала даже лучше других плавать. И у тебя всё получится.

Папа Аюны уехал домой, а мы остались. В этой квартире не было места для полноценных занятий, но энергия, бурлящая после бассейна, требовала выхода. Мы с сестричкой устроили возню, которая у нас шла как «борьба». На одной стене получилось повесить сложенную в несколько слоёв тряпку — не груша, но хоть что-то. Свои маленькие кулачки мы понабивали. Хоть как-то, но заниматься надо. Детское тело поражало: в нём было столько сил, столько готовности двигаться, жить. И, несмотря на весь стыд в бассейне, эта жизнь начинала нравиться.

Часть 2. Глава 3. Первое посещение секции гимнастики.

И вот Кан Минхо снова приехал за нами и повёз на первое занятие гимнастикой.
Большой зал, все стены в зеркалах. "Эх, ещё и в зеркала смотреть, контролировать себя", — с тоской подумал я. - "Это будет тяжко."

Мы с Аюной стояли рядом. Она внутренне более собранная — сказывалась привычка к дисциплине и физическим нагрузкам из прошлой жизни. Я же был здесь полным новичком: Геннадий Петрович гимнастикой никогда не занимался.
– Не бойся, – шепнула Аюна, пожимая мою ладошку. – Мы вместе.
– Спасибо, – с благодарной улыбкой ответил я.

Занятие началось с весёлой разминки под музыку. Аюна легко повторяла движения: наклоны, прыжки, махи ногами. Я старался изо всех сил, но тело не слушалось. Когда нужно было поднять ногу, я раскачивался, пытаясь удержать равновесие. При попытке сделать «мостик» получился лишь неуверенный полукруг.
– Ну что это такое? Снова не дотягиваешь! – раздражённо заметила тренер, поправляя спину другой девочке. – Смотри, как все делают.
Несколько малышек, уже занимавшихся пару месяцев, начали перешёптываться и показывать на меня пальчиками.
– Смотри, как неваляшка качается! – громко прошептала рыжая девчушка.
Аюна нахмурилась и шагнула вперёд.
– Она не неваляшка! Она моя сестра, и у неё всё получится! – сказала она громко, с твёрдостью.
Тренер лишь покачала головой и перевела внимание группы на растяжку у шведской стенки.

Кульминацией стало упражнение «колесо». Девочки по очереди должны были, оттолкнувшись, перевернуться через руки на мат. Аюна, после небольшой подсказки тренера, сделала это хоть и неуверенно, но правильно. Настала моя очередь.
Я подошёл к краю мата, как и показывали, несколько раз сделал махи руками, но оторвать ноги от пола было страшно.
– Давай же, Аня, не задерживай группу! – нетерпеливо сказала тренер.
Тогда я энергично оттолкнулся и перевернулся, но недостаточно сильно, завалился на бок и застрял, зацепившись ногой за перекладину шведской стенки, оказавшись в нелепой позе — не то сидя, не то вися.
В зале раздался взрыв смеха. Конечно, другим было смешно, а я висел, как мешок.
Тренер с раздражением сделала шаг в мою сторону. Но моя спасительница Аюна была быстрее. Быстро подойдя, она обхватила меня за талию, я отцепил ногу и, завершив кувырок, встал на коврик.
Смех в зале постепенно стих. Даже тренер почувствовала неловкость. Подойдя к нам, она сказала:
– Молодцы. Дружба — это здорово. Именно этого нам так не хватает.
Затем она громко объявила всей группе:
– А теперь все вместе, парами, будем делать кувырки! Аюна и Аня покажут, как нужно поддерживать друг друга.

Когда мы после занятия приехали домой, история повторилась. Мы рассказали о своих «подвигах». Кан Минхо понимающе покивал, Эва меня подбодрила. Возникла та самая тихая, семейная идиллия, которая начинала казаться всё более привычной и желанной.