Айями из клана Белых лебедей

1

Иерархия общественных отношений в Доугэнне:
Малый Круг или Совет клана или клановый Совет
Средний Круг или Совет земного (или штормового, или небесного) круга
Большой Круг или Большой Совет трех кругов (земного, штормового, небесного)




Спустя три месяца

Три потрепанных жизнью внедорожника со стилизованным изображением скалящегося зверя на боках неслись по укатанной колее, оставляя позади многометровый пыльный хвост. Трава в степи ещё не высохла, но успела пожухнуть в отсутствии дождей, которые скоро прекратятся полностью, и всё живое выгорит от засухи. Солнце палило с привычной немилосердностью, и вездесущая пыль давно проникла в салон, покрыв слоем внутреннее убранство машины, несмотря на затянутые марлей окна.
- Золотая птица, пой! Небо, я дышу тобой! - кричал С'Улен, вертя баранку и подпрыгивая на ухабах. - Солнце - главный мой тотем! Я ему обязан всем!
Веч, сидя рядом в качестве пассажира, вторил кричалке, смеясь. Позитивный настрой сородича передался и ему, хотя в дорогу Веч собирался в наиотвратительнейшем настроении, накопившемся за последние месяцы. Он и ехать-то не хотел, но старая Апра, приложив сухую мозолистую ладонь к его лбу, сказала:
- Сердцем чую, не поедешь сейчас, до конца жизни будешь маяться и сожалеть.
Веч лишь посмеялся.
- Зря не веришь, у меня в роду были сильные камы*. Прадед многое знал, с духами на "ты" разговаривал, видел прошлое и будущее. И мне кое-что досталось по наследству, хоть и разжижилась кровь предков.
- Разве знание в твоем роду передается не по мужской линии? Сама же рассказывала, - поддел Веч.
- Езжай, говорю, - шутливо замахнулась старая Апра полотенцем, гоня прочь из стряпной*. - На коленях поблагодаришь меня, когда в следующий раз увидимся.
Апра считалась давнишней нянькой и кормилицей, приживалкой в семье Веча и занимала отдельную комнату в крыле служек*. Воспитала не одно поколение детей, а сейчас растить некого, нет в семье младенчиков, разве что жена Фараха когда-нибудь родит, но не раньше, чем через пять месяцев, ещё вдовая сноха попалась с пузом, но от нее в семье скоро избавятся, сдав обратно в родительский клан. Некого нянчить, не у дел осталась Апра и потому приглядывает за подрастающей детворой, стараясь не попадаться лишний раз на глаза Риле, старшей естре Веча, а ну как опять услышит ворчливое: "Однако развелось в нашем доме дармоедов".
Жена, прознав о новом решении Веча, изменила привычному своему высокомерию и, не убоявшись болтливых языков, разве что в пыли не валялась, умоляя отменить поездку.
- Прошу, господин мой, не бросай семью и дом. Не оставляй клан. Твое место здесь, в кругу сородичей.
- С чего бы? - спросил Веч, завершая приготовления.
- Не выйдет ничего хорошего из этой поездки, господин мой. Откажись, останься с нами.
- Об этом духи насвистели? - уточнил он со скепсисом.
- Духи нас оберегают и не посоветуют плохого, - ответила жена с жаром. - И мне спокойнее, когда ты рядом, господин мой.
Чем настойчивее уговаривала, тем сильнее раздражался Веч, напитываясь недовольством, и твердо уверился: нужно ехать. А уж когда жена привлекла тяжелую артиллерию в лице растерянного и оттого перепуганного сына, и вовсе рассвирепел.
- Встань, женщина, и не позорься. Чай, не на войну провожаешь. Съезжу и вернусь, неделя не минет. Подарков в кандыр* привезу.
- Может, останешься? - сказал старший брат Фарах, загружая баулы в багажник. - Ишь, как убивается, впустую бы не стала голосить как по покойнику.
- Перед семьей убивается, как порядочная жена. А едва за мной ворота закроются, отряхнет подол и дальше пойдет, помяни мое слово, - ответил Веч холодно.
И сел в машину.

Осталось полдня пути до Беншамира, куда Снежные барсы отправились на плановое заседание Совета земного круга. Правда, сейчас там приготовлено всего лишь одно место для представителя клана, хотя в былые хлебосольные времена аж трое старейшин имели право голоса на заседаниях подобного уровня - соразмерно численности Снежных барсов.
- Скоро покажется стан, заедем, смоем пыль, а то песок скрипит на зубах, - сказал С'Улен весело.
Молодец сородич, в любых обстоятельствах не теряет оптимизма и компанейский, к тому же. И поддерживает Веча по многим вопросам касаемо перспектив развития родного церкала*. Веч и в других семьях клана нашел единомышленников, но что стоит мнение нескольких бунтарей против решения большинства стариков, выживших из ума? Прислушаются-то всё равно к выводам последних.
- Можем не успеть, - сказал Веч. Заседание скоро начнется, но сперва не мешало бы обсудить с другими кланами злободневные вопросы и заодно разузнать, какие настроения витают в земном круге.
- Успеем, - заверил С'Улен. - Всё рассчитано.
По мере приближения к цели степь заметно ожила, насытившись красками зелени, и Веч остро позавидовал тому, что в Беншамире сумели придумать и внедрить эффективную систему орошения выпасов, благодаря которой и скот прибавлял в весе вне зависимости от времени года, и возросли запасы кормов на зиму. Хотя зима в здешних краях - понятие относительное и не влияет на дефицит кормов, тем не менее, беншамирцы охотно делились своими запасами с кланами, оказавшимися в стесненных обстоятельствах, не в убыток себе, конечно же.
Веч поймал себя на том, что в последнее время завидует всему, что связано с успешной жизнью в других кланах. Потому как, по его мнению, Самалах - церкал клана Снежных барсов - застрял в прошлом веке, но любые предложения по улучшению и обновлению архаичных способов ведения хозяйства совершенно не воспринимались старейшинами. Кроме того, Веч посчитал издевательством решение кланового Совета о наделении полномочиями атата* Р'Елира для представления интересов Снежных барсов в Беншамире.
- Ему же не хватает двух дней до ста, - вспылил, когда Рила сообщила о решении старейшин клана.
- Ему восемьдесят, - уточнила та спокойно.
- Неважно. На Совете круга нужно требовать, доказывать, биться за нашу выгоду, нужно сговариваться с другими кланами, а Р'Елир, при всем моем уважении к нему и к его семье, проспит заседание от начала до закрытия.
- Атат* Р'Елир - уважаемый член нашего клана и выбран общим решением старейшин, как ты можешь сомневаться в их мудрости?
- Да потому что они своими руками закапывают в землю будущее Самалаха! - разъярился Веч. - Я говорил, что нужны новые насосы? Старые дышат на ладан, а запасных у нас нет. Нужны новые скважины, а их нужно бурить. Нужно отправлять юнцов на учебу - автомеханиками, строителями, инженерами, ветеринарами, в конце концов. Нам нужна школа, нужен опытный врач. Нужно организовать водоотведение, посмотри на отхожие места, это же рассадник эпидемии. Нужно закупать трубы, оборудование, нужно продумать систему накопления и фильтрации воды, не сегодня-завтра Дудым* обмелеет, а в наших колодцах стоит мутная взвесь, непригодная для питья. И телеграф нужен, это же позорище - отправлять письма с вестовыми или с птичьей почтой. Нужно требовать на Совете круга нашу долю амодарских трофеев, мы имеем на них право жизнями наших сородичей, и нам не откажут, давай составим перечень необходимого.
Рила поджала губы:
- Мы исстари разводили яков, баранов, коз, держали лошадей. Исстари имели заведенный уклад, пережили войну и ничего, не вымерли. Без учебы и школы обойдемся, некогда тратить впустую время, нужно клан поднимать, церкал* восстанавливать. Девочек, к тому же, невыгодно учить, подрастут и уйдут кадил* в чужую семью. Я вот не училась грамоте и счету, до всего дошла своим умом. Для срочных работ, если потребуется, наймем опытных мастеров, и не придется отправлять молодежь за сто сопок, да и лишних средств для оплаты учебы у клана нет.
- Ну и как ты предлагаешь поднимать клан? Дедовскими способами? Таких церкалов как Самалах - с десяток в окрестностях, и все разводят скот.
- У нас лучшие ковры в округе, тонкая шерсть...
- У всех в округе одинаковые ковры и одинаковая шерсть, - перебил Веч. - Нужно развивать что-то особенное, отличное от того, что производят соседи. Ладно, пускай для токарного дела или для сборки двигателей требуется специальное оборудование и специальные знания, а ты не хочешь вкладывать в другие отрасли, помимо скотоводства. Но и в нём можно применить немало технологий, вывезенных с Амодара: по повышению удоев, по переработке молока и мяса, по наращиванию живой массы, по разведению овец...
- Нет! Никаких амодаров. Не верю я в ихние чудеса, не иначе как в них кроется бесовский умысел. Мы издревле выращивали, издревле перерабатывали проверенными способами, и не нужны нам никакие новые технологии.
- Отказываясь от нашей доли трофеев, ты говоришь от своего имени или от лица кланового Совета? - уточнил Веч.
- Кто я такая? Простая самалахская женщина, - вздохнула Рила. - Мудрые старейшины верят, что наш клан добьется успеха и без презренных амодарских подачек.
Взять бы её неуместную гордость и засунуть в одно место, - подумал сердито Веч. За три месяца, прошедших с возвращения в Самалах, он успел понять, что честолюбие и тяга сестры к власти не имеют границ. Заменив в начале войны погибшего отца в Совете клана, она настойчиво втемяшивала свои убеждения в головы столетних старцев - старейшин семей.
Веч и на клановом Совете сказал то же самое, о чем неоднократно спорил с Рилой, надеясь если не заразить своими планами, то хотя бы расшевелить ото сна уважаемых ататов*. И с сородичами говорил, с дядьями и с братьями, убеждал, доказывал, но неизменно наталкивался на настороженность: незачем пороть горячку, нужно двигаться вперед не спеша, а то с рисковыми задумками залезет клан в долги, и придется на три поколения вперед выплачивать грабительские проценты.
Тринадцать семей в клане, и каждая семья выбирает старейшин в клановый Совет по числу ветвей в семье. Право голоса в семье Веча имеют три двоюродных ветхих деда и Рила, заменившая своей кандидатурой убитого на фронте отца. С возвращением мужчин с войны старшинство ветви и право совещательного голоса перешло к брату Фараху, но тот не спешил принимать ответственность, как Веч с ним ни беседовал, как ни уговаривал и ни упрекал в равнодушии к будущему клана.
- Устал я, брат. Дай насладиться спокойной жизнью, дай солнцу порадоваться, без выстрелов и канонады. Пусть сестрица управляет, у нее хорошо получается, а мы поддержим. Если ошибется, вырулим на верный путь. Передаю свое право Риле, пускай принимает решения от моего лица.
И оба младших брата - Зарам и Булла, безрукий калека по плечо, - с ним согласились.
- Верим нашему мужику в юбке, не подведет, - сказал с ухмылкой Зарам, намазывая горчичную пасту на лепёшку. - Пусть суетится, если хочет. В конце концов, Рила достойно присматривала за домом и семьей, пока мы воевали. Она заслужила.
Веч, выслушав, сплюнул в сердцах.
По всему выходило, что хоть он и считал Самалах своей малой родиной, мечтая о его взлёте и расцвете, сам город не спешил меняться и не желал принимать предлагаемые Вечем новшества. Более десяти лет не появлялся он в Самалахе, не считая нескольких довоенных визитов, может быть, в детстве деревья кажутся выше, а трава - зеленее, но тогда незрелому юнцу Вечу церкал отца виделся самым красивым городом на земле. Повзрослев и вдоволь побродив по стране, Веч сравнил и признал: есть города гораздо лучше и больше Самалаха, и в них живут люди с незакостеневшими мозгами, стремящиеся к процветанию.
И Рила - непроходящая головная боль, принесла же её нелегкая обратно в семью. Полный кандыр* бабья - тетки, бабки, мачехи, сестры, снохи, племянницы занимаются хозяйством в меру сил и не вникают в финансовые и общественные проблемы. Но только не Рила, первая дочь отца от первой жены, мачехи Веча.
Рила была немногим старше Веча, ей едва минуло двенадцать лет, когда отец привез его в семью. Они и не пересеклись толком ни разу, у Веча были свои мальчишеские интересы, у Рилы - свои, девчачьи. В семнадцать лет она ушла кадил* в родственный клан и покинула Самалах, но, в начале войны, получив известие о гибели супруга, поступила единственно верно: собрала вещички, взяла троих детей под мышку и приехала в отчий дом. Потому что так принято: вдовые женщины возвращаются с детьми из мужниных церкалов обратно в семью. Если дети успели получить родовой знак, им разрешают остаться в клане погибшего отца, а если не успели - ничего не попишешь. Поэтому и возвращались вдовицы домой с детьми, где их принимали, согласно закону: "чей бы ни был бычок, телята-то всё равно наши". Оставшись в клане мужа, вдовая женщина могла нечаянно понести, а воспитывать чужой приплод семья не собиралась. Вот и сноха Веча, вдова брата Самила сглупила: прятала живот как могла, непонятно, на что надеялась и сделала себе же хуже, принеся позор родным. Рила устроила пренеприятную сцену, чуть ли не за волосы выволокла сноху во внутренний двор, а после отправила одного из племянников вестовым в клан снохи, чтобы за ней приехали и забрали домой. Будь та поумнее, давно бы собрала вещи и уведомила об отъезде, и отправили бы её тихо и спокойно с ребенком на машине Снежных барсов. И от кого нагуляла? От юнца из родственной семьи. Да и мальчишки из семьи Веча не отставали от сверстников, проявляя завидную прыть.
- Рила, посмотри, наши недоросли бегают по зрелым женщинам. Большой Круг настрого запретил: никаких кровосмесительных связей в клане. Если чешется стручок, пусть женится и приводит в дом сноху, и не будет пряток по подворотням и нежеланных приплодов. Но сперва нужно заслужить клановый знак, победив в бохоре*. А у мальчишек едва молоко на губах обсохло, и встал стручок, как они тут же побежали его обтесывать.
- Суровый ты судья, однако, - согласилась Рила. - Забыл, наверное, как блудил по юности, и запреты были не указ.
Нахмурился Веч, уязвленный словами сестры. По больному била, не забыв за эти годы о позорном пятне в его биографии.
- Дело прошлое, я свои ошибки признал и другим не советую их совершать.
Увиливала Рила и отнекивалась, и вместо оправданий пошла в наступление:
- В войну нам было не до бохоров. Наши мальчишки за стадами смотрели и по хозяйству помогали, как могли. Кто бы их учил биться на керамбитах* да в драках побеждать? И месхины* ушли воевать, не осталось умельцев по набиванию родовых знаков.
- Значит, быть бохорам в клане, - постановил Веч.
Ожил тренировочный круг во внутреннем дворе. Сначала вышли Веч с братом - размять мышцы после тяжелого дня. Потом дядья присоединились. Боролись, шутя, укладывая друг друга на лопатки поочередно, пока вокруг не собралась толпа юнцов, подростков и детей с восхищенными и горящими глазами. Поманил Веч племянника, мол, выходи, будешь соперником в тренировке, и тот радостно выскочил в круг, руки-то чешутся помутозиться, но умений не набрался, в войну было некому учить, а что с детства отложилось в памяти, успело забыться. И понеслось. По вечерам, после каждодневных забот, собирались в круге взрослые и молодняк, показывали приемы, удары, подсечки, захваты, болевые точки. Старики, устроившись в тенечке на циновках, пили каркадэ и делились воспоминаниями о молодецких подвигах, девчонки висели на террасных перилах и хихикали, подначивая братьев, женщины между вечерними хлопотами поглядывали на возню в тренировочном круге и улыбались: наконец-то дом возвратился к жизни, как в довоенные времена. И жена выходила на террасу, наблюдала за занятиями, снисходительно посматривая на сородственниц, мол, глядите, муж-то мой вернулся домой и не калека, а герой, до конца прошел войну и не растерял хватку.
Но у Веча и рука не дрогнула ни разу, и дыхание не сбилось, наоборот, завидев её, злее делался в тренировках, и раздражение подпирало к горлу.

Вдалеке на сопках паслись стада, Веч навел бинокль: коровы, буйволы, козы, овцы, телята, прочая мелочь без счету. Собаки с лаем гоняли нерасторопную скотину, отбившуюся от общей кучи. Наверняка это малая часть от увиденного. Ничего не скажешь, богато живут, не сравнить с хозяйством в Самалахе. Хотя и в родном церкале дела шли сносно. Устав бороться с сестрой, имевшей по любому поводу собственное мнение, Веч затребовал ревизию, чтобы узнать, какова его для в семейном капитале. Не впустую же отдавал все эти годы приличную часть жалованья в семью - и на содержание жены с сыном, и в качестве вложения средств. Рила, поджав губы, удалилась, а через два дня принесла амбарную книгу с расчетами.
С учетом наследства отца, поделенного между детьми и овдовевшими женами, в личном владении Веча набралось не как уж и мало добра. Можно сказать, прилично набралось. И все же в сравнении с неподдающимися счету стадами, жующими траву на склонах близ Беншамира, собственность Веча оказалась каплей в озере.
Показался стан - небольшой оазис с родником и запрудой, в окружении финиковых пальм, грецкого ореха и зарослей кустарника, а неподалеку - огороженные загоны для скота, пустующие в дневное время.
Веч выбрался наружу, потягиваясь и разминая затекшие ноги. И сородичи захлопали дверцами машин, вылезая. Помогли ступить на твердую землю уважаемому атату Р'Елиру, тот кряхтел и ворчал, опираясь на протянутую клюку. Веч поспешно отвернулся, чтобы сородичи не заметили перекошенное от злости лицо. Кого хотели оскорбить или над кем хотели посмеяться старейшины Снежных барсов, посылая на Совет земного круга глубокого деда? Не над другими ли кланами? Если так, то посмеются над Снежными барсами, тупоумными и недалекими людьми, ведь по посланцу будут судить о его клане, и никто не свяжет себя деловыми узами с косным и твердолобым партнером.
Поставив наскоро шатер и помогши устроиться достопочтимому старцу в тени, предложив ему фляжку с водой, мужчины, снимая на ходу майки и шальвары*, бросились к запруде. С шумным плеском занырнули, хохоча и отплевываясь.
- Эй, гости незваные, откуда и куда путь держите? - окликнул женский голос, и из-за зарослей показались две женщины.
- Мы из Снежных барсов, едем в Беншамир на Совет, а вы кто такие, красавицы? - хохотнул С'Улен, разглядывая беззастенчиво незнакомок - длинные пестрые юбки, скрученные в жгут, концом засунутый за пояс, обнаженные до колен крепкие босые ноги, косынки, повязанные банданами*, ситцевые сорочки с открытыми плечами.
- Местные мы, беншамирки, оставлены на стане стряпухами, - ответила одна из женщин весело. - А найдутся среди вас свободные мужчины без обязательств?
- Конечно, - ответил, широко ухмыляясь, С'Улен и обнял обеих женщин за плечи. Но вторая незнакомка ловко вывернулась из его объятий и взглянула вопросительно на Г'Амира - другого сородича Веча, шофера машины, везшей на Совет круга старейшину Снежных барсов. Тот, кстати, разлегшись в тени, задремал и всхрапывал во сне.
- Ладно, я не в обиде, - ответил, ухмыляясь, С'Улен, и беншамирка увлекла его в заросли каперса и акации, откуда вскоре послышался мужской смех вперемешку с женским.
Г'Амир тоже не отказал просительнице, и парочка отправилась в противоположном направлении.
Веч переглянулся понимающе с сородичами. Можно отдохнуть и испить чаю, пока счастливчики трудятся. За это время и вода закипит на огне, и заварка осядет на дно.
Из зарослей раздался громкий заливистый свист, и не успела зашуметь вода в чайнике, как рядом с внедорожниками Снежных барсов остановилась с визгом тормозов машина с тигром на дверце, и с высокой подножки спрыгнули пассажирки. Вот как были - потные, в шальварах и с косынками, с косогоров, на которых оставили пасущиеся стада - в таком виде и примчались в стан. И времени у них было в обрез.
Водительница осталась за рулем и на присвист мужчин с похабными намеками покачала отрицательно головой, смеясь. Или мужнина жена, или незнакома с мужскими причиндалами, или уже получила то, чего захотели беншамирки от заезжих незнакомцев.
Одна из женщин, приблизившись, взяла Веча за руку.
- Согласен? - спросила с хрипотцой и, получив кивок и ухмылку в ответ, повела его вокруг запруды, к зарослям. Ни к чему расшаркиваться с долгими речами, коли нужно побыстрее сделать задуманное и вернуться к работе. Солнце нескоро приблизится к закатной кромке, и стадо ждать не будет.
Беншамирка скинула шальвары, сорочку и, оставшись без одежды, повела плечами, показывая, мол, гляди, какая я. И Веч подтвердил свое восхищение, огладив мозолистыми руками женственные изгибы талии и бедер.
Страстна оказалась и порывиста. Горяча как ветер и трепетна как лань. Широким тазом идеально устроилась на нём, и полные груди её идеально легли в мужские ладони.
- Согласен? - повторила положенный вопрос срывающимся голосом, потому как дыхание спуталось, и щеки раскраснелись.
- Конечно, - ответил Веч, как принято, и, рывком её перевернув, подмял под себя.
Опершись на локти, поработал напористо бедрами и выплеснул семя в её лоно, даже пульс не участился. Хотел было подняться, но беншамирка удержала, обжав его ногами.
- Погоди немного. Пару минут.
Отвернулась от него, а Веч, удерживая вес на локтях, отвернулся в другую сторону, смотря, как муравей тащит травинку. Нежности ни к чему. Через пару минут они разъедутся в разные стороны и никогда не увидятся, через день он и лица ее не вспомнит, будут другие женщины - в разных церкалах и станах Доугэнны. До войны она бы и не взглянула на него, не говоря о том, чтобы возлечь с первым встречным на колкой траве в тени пальм. Так то было до войны, а сейчас всё по-другому.
И Веч был ей благодарен за жертвенность женскую, и понимал её вдовью тоску. Если будет на то воля Триединого, родившийся ребенок станет её утешением и гордостью. А если воспротивится справедливый бог, беншамирка найдет другого случайного путника и попросит его о том же, о чем только что просила Веча.
- Все. Да благословит нас Триединый, - сказала она, порываясь встать.
- Да благословит он тебя, - ответил Веч, поднявшись, и подал одежду. Натянув шальвары и сорочку, она с чарыками* в руке скрылась меж зарослей кустарника. Вскоре взревел мотор, и когда Веч вернулся к стоянке, машина беншамирок исчезла за сопкой, оставив за собой пыльный шлейф.

- Говорят, в Беншамире дом встреч сначала закрыли за ненадобностью, но потом передумали и пригласили мужчин для работы мехрем*, - сказал Д'Анел, и компания расхохоталась, вспугнув птиц, чирикавших в листве.
- А что, может, я из Беншамира привезу жену, - сказал С'Улен, сделав глоток крепкого чая с ароматными травами. - Чем бесы не шутят, поехал на Совет круга, а вернусь женатым, - хохотнул он.
- Тебе мало одной? - спросил Веч.
- Ну-у, так ведь рано или поздно придется брать. Вторую и третью... наверное, - почесал сородич за ухом.
- Оно тебе нужно? - добавил Г'Амир. - Вечные склоки и грызня в кандыре* между женами... Вот они у меня где, - провел ребром ладони по шее. Он был старше всех в небольшой компании, не считая, конечно, достопочтимого старца, храпящего в тени. Г'Амир успел до войны обзавестись тремя супружницами и заделал каждой по ребятёнку, как и повелел Большой Круг: перед отправлением на фронт каждый доугэнец обязан опузатить всех своих законных жен, чтобы перекрыть убыль населения в войне.
- Если надумаешь жениться, ищи кадил* в небесных или в штормовых кланах. С нашими женщинами только бед наживать. И не слушай ничьих советов и указок, выбирай своим умом. Тебе с ней жить, а не твоему отцу, - сказал Веч. Потому как его собственная семейная жизнь являлась неудачным примером сородственного брака.
Жена его происходила из клана Диких вепрей, издавна обитавшего вблизи Полиамских гор. Кланы, жившие в тех местах, жили изолированно, чужаков не привечали и для сородичей не делали исключений. И плевали на законы Большого Круга, не гнушаясь кровосмесительными связями. На плаву держались за счет пушнины, рыбоводства и добычи драгоценных самородков. Яро следовали заветам Триединого, игнорируя людские законы. Истовые веропоклонники, бородачи и любители символьных орнаментов - на теле, на лице, на руках. Из-за кровосмесительных связей в таких кланах появлялись на свет юродивые и блаженные, получавшие в довесок к телесным и душевным уродствам умение разговаривать с духами, или по-другому - камы*.
Жена тщательно блюла веру и неукоснительно следовала языческим традициям предков: носила глухую одежду унылых тонов и прятала волосы под платком, обращалась к Вечу с поклоном, называя исключительно "господин мой", встречала после долгой дороги, опустившись на колени и пытаясь поцеловать край одежды, норовила омыть ему ноги и подносила чашку воды для утоления жажды, после близости обтирала причинные места - его и свое - специальной тряпицей, смоченной в травяном отваре. Правда, Веча хватило лишь на одну постельную близость, потому как насторожили подозрительные манипуляции жены: по приходу разбросала по углам невидимое, бормоча под нос, а после - надумала водить пальцами по его груди, шепча непонятное. Веч скинул её руки и на дверь указал. И перестал приглашать в свои покои, велев Риле организовать уборку в комнатах. И в купальне тщательно омылся, натершись мочалом до красноты. Он и прочие проявления жениной преданности категорически запретил, но ей хоть кол на голове теши, изображала короткую память и вечером невозмутимо несла ушат с водой для омовения уставших ног супруга. Но не своими руками ухаживала за ним, а с привлечением помощниц. В войну жена пригрела возле себя приживалок - вдовиц и убогих, выделив им комнату в крыле служек* с согласия Рилы. Приживалки перемещались по дому неслышными тенями в черных одеяниях, и в жару не снимая траурных косынок, кормились в стряпной, избегая попадаться на глаза взрослым мужчинам семьи, а если таковое случалось, опускали низко голову, чтобы не встречаться взглядами, и исчезали, пятясь бочком. Веча раздражало подобное соседство, а в особенности не понравилась одна из пришлых женщин с пронзительными черными глазами на лице, исполосованном ритуальными шрамами. Передвигалась по дому важно, никого не боясь. И в сторону не отступила, впервые встретившись во дворе с Вечем. Он лишь бровь изогнул, изумившись неслыханной наглости.
- Кто такая и как зовут? - спросил у жены за ужином.
- У неё нет имени и нет клана, - поведала та с благоговением.
- Да ну?
- Кличут её Безымянной. Она сердцем слышит мольбы о помощи и пособляет страждущим. Обо всех помнит, никого без подмоги не оставит, - сообщила женушка с восторженным придыханием.
- Ну-ну, - отозвался скептически Веч. - Из какого она круга?
- Она - дочь Триединого, рождена землей, соткана из воздуха, вскормлена водой. Доугэнна - её дом, все люди - братья и сестры по крови и по духу. Она - кама* нашего клана.
- Ого, - Веч чуть не подавился. Чудно, однако. Давненько не бывало такого, чтобы камом клана стала женщина, тем более, неместная. - А что стало с уважаемым ататом* Исамом?
- Стар был, отошел в мир иной три года назад.
- Вот как. Неожиданно, - растерялся Веч.
Хотя чему удивляться, все мы смертны и ходим по земле под недремлющим оком Триединого. Но старик был чрезвычайно бодр, по крайней мере, до войны, когда Веч приезжал в клан, чтобы повидать сына перед отбытием на фронт. Дед энергично взывал к духам под бубен, прося тех о победе, и помирать не собирался.
А старая Апра сказала так:
- Спасай сына из лап этих бесовок. Рила думает, они безобидные и безвредные, поэтому и потворствует твоей жене. Бесовка, что называется Безымянной, подмяла под себя клан, заполучила уважение и вес, поэтому твою жену никто не смеет трогать, боятся, что шельма сглазит или наведет порчу, ишь, как зыркает. А жена твоя с рук у неё ест и её глазами смотрит.
Правду говорила Апра. Тело жены, скрываемое под строгими одеяниями, испещрено замысловатыми орнаментами и руническими знаками - с обережным умыслом. И на лице, и на руках, и на грудях добавились ритуальные узоры, до войны их было гораздо меньше. Вечу бы любоваться красотой разукрашенного женского тела, но он, наоборот, опасался прикасаться к жене и лишний раз до неё не дотрагивался, наверное, из-за детского страха перед ярым язычеством. Да и не приветствовал он любые проявления фанатизма, в том числе, и религиозного. Когда отец указал на кадил Веча, тот едва удержался, чтобы не закричать: "Не рехнулся ли ты, уважаемый ат*? Она ведь не на женщину похожа, а на ковер, коим в трапезной* укрыты полы! Чего уж там, добей меня сразу, но не своди с размалеванной девкой, ради Триединого".
Отец, прочитав по его лицу, ответил, посмеиваясь:
- Ты глаза закрой, если претит, и делай своё дело.
Веч тогда вышел, хлопнув со злости дверью так, что сотряслись стены, и осыпалась штукатурка.
- Смотри за тем, какую пищу тебе приносят, - сказала Апра тихо и оглянулась, боясь, вдруг подслушивают.
Веч удивился.
- Мне жена наливает в миску из общего котла.
- Покуда из стряпной до трапезной донесет, мало ли что в миске может прибавиться.
- Уж не отрава ли? - усмехнулся Веч. - Ей нельзя меня травить. Иначе домой вернется, к отцу.
- Не обязательно отравное. Приворотное, например, или слабоумное. Чтобы ты каждое слово ловил и слушался.
Веч потер лоб, вспоминая, имелся ли странный привкус у вчерашнего супа. Из-за остроты специй и не поймешь, добавляли в миску зелье или нет. Голова не кружилась, координация не нарушилась, разве что легкое подташнивание одолело, но быстро прошло. Или ему мнится после слов Апры.
А следующим вечером у двери в свою комнату Веч застукал приживалку, в полумраке коридора развешивавшую подозрительные пучочки трав. Он выволок перепуганную женщину в трапезную и закатил скандал. И жену призвал к ответу, и Рилу. Орал так, что сбежались любопытные с обеих половин дома.
- Это благовонные травы, и не со злым умыслом, а с добрыми намерениями, для верности и плодовитости, - проблеяла жена, знатно струхнув.
- Посрать мне на ваши намерения! Еще раз поймаю, выкину за шкирку из дома, не раздумывая, - пригрозил Веч, наконец, успокоившись.
А Риле сказал:
- Чтобы ваша похоронная команда на глаза мне не попадалась, иначе я за себя не отвечаю. Не должен кам* жить в одном доме с людьми, для камов* исстари определено место в Атеш-кед* рядом с тотемом, пусть проваливает на все четыре стороны. А то под суд отдам за черное колдовство.
Затихли на женской половине, затаились. Сестра, конечно же, не приняла всерьез слова Веча, но устроила хорошую выволочку жене за то, что та глупо попалась с поличным, и пригрозила в случае повторного скандала лишить приживалок крова. Потому как и для нее имелась немалая выгода за предоставленный кров для кама*, выражавшаяся в уважении клана и в подношениях от других семей.
- Значит, не послушала меня? - сказал грозно Веч. - Продолжаешь прикармливать бесовок?
- Остынь, не горячись, - ответила примирительно Рила. - Недоразумение не повторится, обещаю. А кама* прогонять нельзя, иначе в дом придет большая беда. Вот если Безымянная решит уйти по доброй воле, тогда я не воспротивлюсь.
- Ну, так намекни, и пусть топает отсюда, - проворчал Веч. Теперь он сам наполнял свою миску из общего котла.
С сыном у него тоже не ладилось.
В последний раз видел его Веч перед войной двухлетним мальцом на руках у жены, тот, конечно же, не понял важности момента и не запомнил отца. Веч поцеловал сына напоследок и отбыл, попрощавшись сухо с женой, ни к чему сюсюкаться, если в любую минуту могут убить на войне. Холодность рассудка полезнее тоски по дому. При рассеянном внимании и с посторонними мыслями можно с легкостью схлопотать пулю и вернуться домой в гробу.
Веч видел, тянется к нему пацан. В тренировочном круге брал с уверенностью керамбиты*- не настоящие, а деревянные муляжи, и дрался, пусть по-детски неумело, но старательно повторяя основные приемы, однако, завидев мать, сникал, тушевался, и из рук всё валилось, видно, имела она над мальцом незримую власть, каковая бывает между деспотичной матерью и сыном. Он о Вече забывал, бросал ножи и цеплялся за женину юбку как малолетнее дитя, не сознающее своего возраста.
- Почему он живет в кандыре*? - спросил Веч сурово. - Мальчики с шести лет переходят в кемлак*, а ему уже семь, пусть перебирается в комнату мальчишек.
- Болел много, мой господин, присматривала я за ним, - ответила жена, опустив глаза.
- Ну, сейчас-то он жив-здоров, собирай его вещички сегодня же.
Жена упала перед ним на колени:
- Не лишай меня сына, мой господин!
- Так ведь здесь же он, в семье, и никуда не денется, ополоумела, что ли? Над ним же все будут смеяться, если уже не смеются, что держится за мамкину юбку.
- Пускай, не совсем здоров он. Мочится в постель и темноты боится, засмеют его в кемлаке-то.
- Недержание лечится лекарствами, это инфекция, - сказал Веч. - А в компании мальчишек быстро забудет о своих страхах. Врача я найду, осмотрит Нейта, назначит лечение.
- Нет, господин мой, не нужно! - воскликнула жена. - Позор мне будет, ославят на весь церкал, что не смогла родить здорового сына. Умениями лекаря и молитвами камы* Триединый наградит нашего сыночка здоровьем.
- Значит, плясками и бубном его лечила? - спросил грозно Веч.
Престарелого лекаря П'Олона он вообще в расчет не брал, тот имел слабое зрение и тугоухость в соответствии с возрастом и лечил травами и притирками, отказываясь признавать эффективность лекарств.
- Молитвы тоже немалую силу имеют, - поджала губы жена.
- Смотри, если через месяц малец не переберется в кемлак, будем разговаривать по-другому, - пригрозил Веч. - Ступай.
Кивнула жена, соглашаясь, и со взором опущенным вышла из трапезной.

Возвращение Веча в родной церкал совпало с поминанием мертвых - ритуалом, проводившимся в каждом уважающем себя клане с давними традициями - на закате, лицом к низкому солнцу и к погосту. С непокрытой головой, на коленях, под печальные удары кланового бубна и прощальную песнь камы*, надо отдать ей должное, своё дело она знала. Войдя в транс, взывала к духам умерших до тех пор, пока не упала без сил, и глухие ритмичные удары по натянутой коже бубна вошли в резонанс с ударами сердца. Каждый его стук вытягивал из небытия на свет имена отца, деда, братьев, дядьев, прочих родственников, фронтовых друзей, истончив границу между миром духов и миром живых. Клянясь мертвым в вечной памяти, Веч усиленно отгонял образ той, чье имя ни разу не произнес - ни вслух, ни в мыслях, после отъезда из амодарского гарнизона. Потому что живым не место в мире духов, потому что верил и надеялся - пусть она останется жива.
Следствие по грандиозной облаве в южном городке началось в ставке генштаба и закончилось на земле Триединого, став самым громким делом послевоенного времени и прогремев по всем гарнизонам, вплоть до границы. Веча оправдали, не разжаловали, но вынесли официальное порицание о халатности при исполнении, повлекшей за собой гибель подчиненных, с занесением в личное дело. Там же, в Доугэнне, по решению трибунала, его освободили от конвойной опеки и сказали, похлопав по плечу: "Гуляй, свободен", а полковник О'Лигх, сохранивший погоны и честь мундира, напутствовал на прощание:
- Не радуйся особо и не натвори глупостей сгоряча. С нас нескоро снимут колпак.
Раненым амодарам посчастливилось выжить, несмотря на долгую дорогу за Полиамские горы. Пленных поместили в тюремный лазарет и, поставив на ноги, этапировали в лагерь, занимающийся угледобычей в предгорьях.
Освободившись, Веч уведомил телеграфным сообщением мать о своем возвращении в клан Снежных барсов. Вернувшись в Самалах, занял комнаты отца, а военный китель занял свое место в шкафу.
Дни слились в нескончаемую череду дел - поправление и чистка осыпавшихся колодцев, ремонт разрушившихся построек и прохудившихся крыш, чистка забитых дымоходов, углубление скважины, восстановление уличного освещения и мостовых, ремонт насосов и неисправных внедорожников, сгруженных в пустующем сарае, ревизия поголовья стада и амбарных книг, споры с Рилой о необходимости затрат и борьба с ее скупостью, вечерние тренировки во внутреннем дворике...
Зато ночи принадлежали лишь ему одному. Бессонные и такие же темные, как и то, что скопилось в груди неподъемной тяжестью, от которой он тщетно пытался избавиться, молотя по чучелу с песком. Без устали, до кровавых костяшек. Третье чучело намедни заменил, наверное, из-за непрочного чехла, скроенного из тройной шкуры яка.
Он мог бы её спасти... Мог бы, мог бы, мог бы... наплевав на всё, - бил как одержимый по выделанной коже левой рукой.
Её невозможно было спасти... невозможно, невозможно, - повторял, отбивая удары правой рукой.
А потом отправлялся на капище* - и в новолуние, и на полную луну, и в дождь, и ясную погоду - чтобы под звездным небом, коленопреклоненно, сцепив пальцы в замок на жертвенном камне, помолиться. За неё.
За годы мотаний по стране и за ее пределами Веч перестал придавать значение тому, где и как просить Триединого, считая важным не подходящее место для молитвы, а искренность и веру, в неё вкладываемую. Но теперь, приходя каждую ночь в языческое святилище, он вкладывал в молитву особый сакральный смысл, непоколебимо уверовав, что сила священного места обязательно поможет. Он и слов-то правильных не знал и потому просил у Триединого об одном - пусть она останется жива и невредима, а большего ему и надо.
Всю ночь лил дождь, дорогу развезло в грязь, рубаха промокла насквозь. В свете уличных фонарей дождевые капли сыпались с небес блестящей моросью. В воротах стояла Рила, кутаясь в платок.
- Опять ты туда ходил. Каждую ночь ходишь. Зачем? Лучше бы жену к себе позвал, куда приятнее возлечь с женщиной в такую погоду.
- Она мне не жена. Ее выбрал отец, не я. Он даже в выборе мне отказал.
- Что ты знаешь о том, как мы здесь жили? - поджала она губы. - Ты с семнадцати лет толком не появлялся в семье, а перед войной привез жену, убедился, что сделал ей ребенка и опять удрал.
- Рила, твоя память избирательна, надо же. Это отец заключил выгодную сделку с Дикими вепрями, а не я. Это ему нужно было закрепить договор, а не мне. И ему было наплевать, с кем я должен спать и кому делать детей.
- Ты спятил - тревожить память отца? - возмутилась она. - Стоило раньше махать кулаками. Захотел признания клана - будь добр, исполняй волю родителя. Или не чтишь заветы Триединого?
- Я чту, а толку-то? - ответил хмуро Веч. Знал бы он, какие обязательства накладывает родовой знак, ни за что не согласился бы на разукрашивание спины. Но тогда Веч был молод, горяч и честолюбив и неимоверно гордился свежеприобретенной клановой отметиной.
- Хотя бы для сына будь отцом. Мальчишка так тебя ждал.
- Для сына есть и буду. Но не для неё.
- У нее имя есть, Дида, между прочим. О'Дида из клана Диких вепрей.
- Мне неинтересно.
- Поблагодари её за то, что отмолила тебя у духов. Выпрашивала за тебя сутками напролет, чтобы вернулся живым и невредимым.
- Вот как, - хмыкнул Веч. - Наверное, страстно не хотела возвращаться вдовою в отчий дом.
- Многие из нас не хотели, но немногим повезло, - сказала сестра сухо. - Поговори с ней о том, как мы жили все эти годы, пока ты воевал. О том, как она жила, брошенная жена при живом муже.
Веч усмехнулся. О чем может рассказать женщина, проводящая дни в заунывных песнопениях в компании товарок-приживальщиц? О новых обережных рунах, украсивших её стопы? О старозаветных семейных устоях? О жестокой каре, насылаемой духами за неверие, и о благословении тому, кто возверует истинно?
- Не бей на жалость, Рила. Мы оба заложники традиций. Разве ж я руку на нее поднял? Разве оскорбил её и всю её родню? Разве оставил умирать с голоду? Обеспечил её и сына. А большего дать ей не могу.
- Хорошо, пусть так. Возьми вторую жену, выбери по своей воле, в любом из кланов, хотя бы вот в небесном, до ближайшего церкала не больше двух суток езды.
- Только бабских свар мне и не хватало, - скривился Веч.
Нет уж, вторая "дырка" нам не нужна, и от первой воротит, как от прокисшего вина. Уж лучше мы будем проводить в разъездах время с пользой и бывать с сородичами по делам в соседних кланах, останавливаясь в караван-сараях*. И туда будут приходить с черного хода местные женщины, кто - в никабах*, а кто - не таясь, и будут гораздо отзывчивее и горячее всяких-разных, тех, что законные. И искреннее, потому что ничего не требуют и не ждут чего-то особенного.
И наконец-то оторвём сына от жениной юбки, пора бы мальцу взрослеть. А пока почему бы не побывать в Беншамире по делам, заодно и фронтовых друзей навестить, и "родственничка". Наверное.
Затушив костровище и собрав шатер, Снежные барсы помогли старейшине загрузиться во внедорожник, причем С'Улен корчил исподтишка разные рожи, заставляя Веча давиться смешками.
Через час машины выехали на взгорок, и глазам путников открылся вид на церкал, раскинувшийся в равнине среди полей, поспевающих под благодатным солнцем. В последний раз Веч был в Беншамире перед войной, на свадьбе "родственничка", но и тогда город поразил размерами и размахом. Война не оставила на нем отметин, наоборот, Беншамир немало разросся вширь и ввысь. Сияли на солнце арочные крыши теплиц и оранжерей, шел дым из высоких труб работающих фабрик. Город окружала стена из песчаника с капитальными воротами, выполнявшими, скорее, церемониальную миссию, нежели функциональную. Через распахнутые створы шло движение гужевых повозок, машин и пешего люда. За стеной по широким колеям катили в обоих направлениях машины - это сагрибы* объезжали охранный периметр снаружи. Разумная необходимость, потому как в Беншамире был организован один из крупнейших амодарских поселков в стране.
__________________________________________
Большой Круг или Большой Совет - Совет трех кругов (земного, небесного, штормового)
Месхин - мастер по нанесению нательных орнаментов и клановых знаков
Служка - прислужник, служанка
Атат - почтительное обращение к мужчине (неродственнику)
Ат - почтительное обращение к мужчине (родственнику)
Кам - то же, что и шаман
Камлание - ритуал, сопровождающийся пением и ударами в бубен, во время которого кам общается с духами
Стряпная, трапезная - комнаты в доме, первая - для приготовления пищи, вторая - для приема пищи и гостей
Дудым - река, протекающая рядом с Самалахом, родным церкалом Веча
Фелидж - легкий навес, шатер
Шальвары - широкие штаны с манжетами-резинками на брючинах
Кандыр - женская половина дома
Кемлак - мужская половина дома
Керамбиты - ножи с изогнутым клинком и заточкой, как правило, с внутренней стороны, для левой и правой руки
Чарыки - легкая и прочная обувь из цельных кусков необработанной кожи, защищающая ноги в камнях и от раскаленного пустынного песка
Бандана - косынка или платок, повязываемые как на лоб, так и вокруг шеи
Капище - языческое святилище с идолами богов
Караван-сарай - постоялый двор, гостиница для путешественников и гостей, служащая кровом и стоянкой
Никаб - шапочка на голове, закрывающая лицо, с разрезом для глаз
Сагриб - охранник, сторож
Кадил - невеста по обмену
Триединый (религиозн.) - основа всего сущего. Божество, объединяющее три начала: землю, воздух и воду
Cercal (церкал, на амидарейском - церкаль) - город, населенный пункт в Даганнии. Кхаран, Беншамир, Купитец - церкали в Даганнии с амидарейскими диаспорами. Самалах - церкал Веча.
Мехрем - содержанка, проститутка
Bohor*, бохор - драка, потасовка. Жарг. - мочилка, буча, схлёст
Атеш-кед*, Дом земли - общественное здание в церкалах земных кланов, с тотемным камнем в центре. В Атеш-кед проходят совещания старейшин

2

Атеш-кед* в Беншамире – завидное здание и просторное, к тому же. В центре города, из серого камня, с высокой купольной крышей, множеством окон и светильниками по периметру помещения. А чему удивляться, сборища вроде Совета земного круга стали привычными для беншамирцев, они и Большой Круг принимали, а это высокая честь для любого клана.

В центре зала, на возвышении восседает за столом командор земного круга Д'Эрган, подвижное кресло позволяет ему крутиться и видеть всех участников заседания. Там же, в центре, находится тотем гостеприимных хозяев: грубо вытесанный из камня зверь с оскалившейся мордой и гигантскими клыками. Чуть ниже, по малому кругу расположились помощники командора, они зачитывают план заседания, ведут стенограмму выступлений, записывают принимаемые решения, фиксируют результаты голосования. Вопросы, поступающие от представителей, оформляют в виде записок и передают командору Д'Эргану.

За малым кругом следует средний, там сидят представители кланов, прибывшие на Совет из разных уголков страны. Но это громко сказано, на деле ареал расселения кланов земного круга приходится на центральную часть Доугэнны. В числе представителей - доугэнцы разного возраста, присутствуют и старики, но их мало, и зрелые мужчины, и среди них есть бородачи с узорами на лицах, прибывшие из предгорий. Есть и пустующие места - некоторые кланы не смогли или не захотели прислать своих представителей в Беншамир. И присутствие, либо отсутствие дотошно заносят в список помощники командора Д'Эргана.

Наконец, самый большой круг вдоль окон – импровизированная балюстрада, за которой разрешено стоять посетителям, наблюдая за ходом заседания, и прочим просителям и свидетелям, если их, например, призовут для дачи публичных показаний.

План сегодняшнего заседания не предусматривает перевыборы командора, по правилам они происходят раз в два года. Или раньше, если земной круг недоволен результатами работы своего руководства. Д'Эрган из клана Бурых медведей, с проседью в коротко стриженых волосах, – сородич полковника О'Лигха, и фигурой и громовым голосом схож с ним. Война внесла свои коррективы в правила выборности, и Д'Эрган, приняв однажды пост командора, занимает его шестой год, оправдывая возложенное на него доверие.

Веч и его сородичи выступали в роли наблюдателей на нынешнем Совете.

Первый день заседания прошел в обсуждении результативности законов, принятых после окончания войны, и в рассмотрении поправок к действующим законам для вынесения предложений на Большой Круг. Затем потянулось перечисление законченных тяжб между кланами, секретарь зачитывал закрытые судебные споры, а присутствующие подтверждали решение суда формальным согласием: "Хей!". Кланы спорили по общим границам, по долгам и их невыплатам, по неправильно поделенному наследству, но завышенным вирам*, для чего нанимали викхаров*, а суд при Совете круга выносил решение.

В конце заседания Д'Эрган обратился к представителям кланов, в церкалах которых были обустроены амодарские поселки, а таковых набралось больше десятка в земном круге:

- Создавайте щадящие условия для проживания амодаров, среди них немало талантливых ученых и специалистов, нужно убеждать их работать на общее благо, заинтересовывать результатом. Покуда же у них нет особого желания участвовать в общем деле, оттого и саботируют, и не хотят идти на контакт. Но посмотрите, в беншамирской диаспоре амодары придумали много интересных усовершенствований, к примеру, из г*вна и палок умудрились изготовить национальные музыкальные инструменты, а ведь это непросто.

Веч хмыкнул. Тюрьма - она и есть тюрьма, в какую красивую обертку её ни облекай. Амодары и перемещаться-то по стране могут лишь в сопровождении доугэнцев, поручившихся за них. Заинтересованность появляется, когда люди работают на конечный результат для себя, а не для победителей. Амодары до сих пор верят, что когда-нибудь смогут возвратиться домой, хоть и подписали договоры найма с открытой датой. Большим Кругом рекомендовано постепенно подводить амодаров к знанию о предательстве бывшего союзника, и что, по сути, Амодар прекратил своё существование, и теперь двум нациям придется уживаться на одной территории - доугэнской. Но доводить информацию нужно осторожно и дозированно, чтобы предотвратить случаи массовой тхики*, которую выберут амодары, потерявшие смысл в дальнейшем своем существовании, ведь пожизненное проживание в стенах посёлка сродни заключению в тюрьме, пусть и с нестрогим режимом.

Веч услышал и важное для себя: амодарские поселки больше не будут строиться при церкалах, кто хотел, тот уехал из северной страны, и новых эмигрантов больше нет. А, значит, не будет и притока рабочей силы, поэтому нужно беречь и сохранять имеющиеся трудовые ресурсы в лице амодаров.

Одним из основных пунктов в плане заседания стало объявление командора о необходимости укрепления новой границы и освоения приграничных земель, ранее принадлежавших Амодару. Это огромные территории, но от страны их отделяют Полиамские горы, плато Тух-тым и несколько дней пути. Существующих пограничных баз недостаточно, и нужно наращивать свое присутствие в том краю, чтобы охранять отвоеванные территории от посягательств на неприкосновенность. А значит, нужны дополнительные вложения и принципиальное согласие представителей земных кланов. В перспективе, при благоприятных условиях предполагается материальная отдача от освоения бывших амодарских земель. И снова присутствующие подтвердили свои намерения дружным "Хей!", за исключением древних дедов, захрапевших после начала заседания и продиравших бессмысленные глаза после зычных возгласов согласия.

Веч даже глаза закрыл ладонью, чтобы не видеть позорища Снежных барсов. Как и ожидалось, старейшина Р'Елир, проспал сладким сном заседание от начала и до конца. Хоть бы с сиденья не свалился на потеху остальным кланам.

3.1

Безопасность. Защита. Уверенность. И сплоченность.

Забытые ощущения и оттого непривычные.

Пожалуй, это главное и самое важное, что получила Айями, приехав с семьей в Беншамир. Не нужно запираться на сто засовов, не нужно остерегаться злых слов и недобрых намерений, а об угрозе недоедания и подавно не думается.

Опасения о рабстве, непосильном труде и голодном изморе разбились вдребезги. В действительности оказалась светлая комната в домике, сподручная работа на фабрике и разнообразный рацион, пускай не изобильный, но и без растягивания остатков каши на день или на два.

Поселок назывался Рамалиной - в память амидарейского города, сожженного и сровненного с землей при наступлении даганской армии. Беженцы, спасшиеся из огненной западни, первыми заселились в свежепоставленные дома в поселке. Чтобы не нагнетать обстановку конфликтами с горожанами и обезопасить амидарейцев от произвола, поселок обнесли стеной, а для сообщения с внешним миром поставили ворота. Они не запирались, но охранялись, хотя Айями рискнула бы выйти в чужой враждебный город в последнюю очередь, впрочем, как и остальные амидарейцы.

Рамалина условно поделена на две части. В одной половине живут одинокие женщины с детьми, в другой – семейные пары и одинокие холостые мужчины, но общаться меж собой и тем, и другим не запрещено, к тому же, на семейной половине сосредоточены все важные здания посёлка – школа с библиотекой, кладовая, детский сад, ясли, лазарет, купальня, есть даже танцплощадка.

Одинокие мужчины оказались в Рамалине после тяжелых ранений, попав в плен. В Даганнии их выходили и предоставили выбор: вкалывать в шахте или отправиться на поселение в Беншамир. Среди них много увечных – израненных, безногих, безруких. Есть мужчины, попавшие в плен после капитуляции, их держали в тюрьмах и лагерях Амидареи, а потом депортировали сюда, кому-то из них повезло, их отыскали жены и согласились уехать вместе, чтобы не разлучаться.

В поселке организована водоподача и водоотведение. Как сказал Имар, по этому поводу в Беншамире ворчали, что чужеземцев обеспечили комфортом раньше, чем даганнов.

- А чего тут думать? Копай и клади трубы, не изгаляясь. В городе нужно изворачиваться, здания построились раньше, чем началось благоустройство. Чтобы проложить трубопровод без сноса здания, нужно иметь большую выдумку, - поделился он инженерными трудностями.

Экономя на материалах при возведении жилья для амидарейцев, строители устанавливали общую коробку, деля ее на несколько хозяев - с общими стенами и отдельными дверями на четыре стороны света. Если увеличится семья, с легкостью можно убрать перегородку, добавив лишнюю комнату. Семья Айями приехала в числе последних беженцев, им досталась комната в полупустом доме. С противоположной стороны живет Анастэль с двумя детьми. И та, и другая семья занимают две комнаты, а оставшиеся две - пустуют.

- Столько места пропадает, почему нельзя убрать перегородки и расширить помещение? – посетовала Айями.

- Даганны не разрешают. Сказали, вторая комната добавится лишь при увеличении семьи, - пояснила Анастэль: - Сама подумай, как можно её увеличить?

Правильно, только появлением еще одного ребенка. Или двух. А у ребенка должен быть отец. Потому и обменялись соседки многозначительными взглядами.

Вот и стоят полупустые дома, правда, их немного. Планировался поселок на полторы тысячи эмигрантов, включая детей, а на деле в домиках проживает чуть больше тысячи человек. И все равно это ого-го сколько народу. И среди них - ни одного земляка Айями, к её удаче.

Зато для беременных женщин и матерей с младенцами созданы комфортные условия в части просторного жилья, бытовых удобств, обеспечения питанием, одеждой и прочими вещами, и не потому что младенцами являются смески*, как их назвала Анастэль в разговоре, а потому что к матерям и детям у даганнов принципиально бережное отношение.

В жилищах скудная обстановка - самая необходимая мебель, как и посуда, и прочая утварь, но и этого более чем достаточно. И поставить своей целью улучшение условий проживания за счет пополнения численности даганской народности особого желания у Айями нет.

На одном поезде, помимо неё и её семьи, приехали три женщины с детьми, позже прибыл последний состав с двумя беженками, и на этом появление новых переселенцев в Рамалине прекратилось. Конечно же, к новичкам, приехавшим из Амидареи, проявили повышенный интерес на обеих половинах поселка, вернее, к привезенным ими новостям. Что там, на родине? Что стало со столицей? Правда ли, что даганны покинули завоеванные земли, и можно возвращаться на родину? С жадным любопытством расспрашивали, но Айями рассказывала скудно, растерявшись интересом к своей персоне, было бы гораздо спокойнее, если бы её не замечали. Она неустанно твердила про себя свое новое имя и, бывало, путалась, как и Эммалиэ, но они обе старательно поправляли друг друга. И Имар звал ее чужим именем, но тоже забывался, порой называя по-прежнему, и то хорошо, что не прилюдно.

Для неразговорчивости имелась и другая причина.

По приезду и заселению, не успели женщины разобрать баулы и чемоданы, как раздался стук в дверь. Мальчишка-подросток, вежливо поздоровавшись, уточнил:

- Филавель лин Семина?

- Да, это я, - ответила настороженно Айями.

- Через час приходите в школу, бурмистр хочет поговорить с вами.

3.2

Имар появился в поселке недели через две после обустройства амидареек на новом месте и с разбегу выказал недовольство: и комната мала, нужно бы две, и кормежка скудна, в основном, мясные консервы и крупы, нужно бы поразнообразнее, и работа на фабрике тяжела, нужно бы полегче. Насилу Айями его отговорила от предъявления требований к соплеменникам, курирующим поселок, по улучшению бытовых условий для своей протеже.

Отговорила его от благодетельного порыва, а сама не уставала благодарить за спасение, и Имар морщился досадливо, видимо, претила ему амидарейская вежливость. Недоумевала Айями: благодарность искренняя, и нет в ней никакого подвоха. Слов – и тех не хватит, чтобы выразить ее безмерную признательность, а как по-иному отблагодарить Имара, она не знала.

Он ходил по поселку как у себя дома, уверенно и по-хозяйски, заходил в гости к Айями, отворяя калитку и стуча в дверь, и никто из амидарейцев и слова едкого не сказал и не бросил в лицо обвинения в распутстве. Приходя, Имар неизменно приносил разные лакомства, как Айями его ни уговаривала, что подобное расточительство излишне, и что не стоит ему утруждаться.

- Я же не тебе несу, а дочке твоей, - ответил он шутливо. – Знаю, что тебе трудно сказать спасибо, проще меня отругать.

И опять Айями благодарила его за щедрость, восприняв упрек буквально и не поняв подшучивания.

Имар с налету перешел на "ты" в общении, пришлось и Айями отвечать тем же.

Правда, у него не всегда получалось наведываться в поселок, находились срочные дела в городе, и в такие вечера Айями с дочкой и Эммалиэ отправлялись на танцы.

Эммалиэ нашла в поселке товарок, женщин в возрасте, приехавших из Амидареи с внуками и с дочерьми. Они рассаживались на скамейках и беседовали, приглядывая за детьми, которые прыгали и скакали в игровом уголке, сконструированном поселковыми умельцами. На танцевальной площадке плясали под незатейливую музыку. Среди проживавших в поселке амидарейцев нашлись музыканты: мужчины играли на гитарах, подросток аккомпанировал на скрипке, а девчушка - на флейте.

Такими вечерами на площадке было шумно и весело. Амидарейцы и песни пели, и танцевали.

Мужчины становились в круг и, обнимая соседа за плечи, притопывали незамысловатые па под ускоряющуюся музыку и при поддержке зрительскими аплодисментами. Или вставали вместе - и женщины и мужчины - и, держась в танце за руки, плясали, сужая и расширяя круг. В такие моменты Айями чувствовала себя частью дружной общности, частью великого народа с богатой культурой и традициями, и её переполняло чувство единства и солидарности. Амидарейцы и парами танцевали – с притопами и прихлопами, с разворотами "руки в боки" и со смехом.

А после танцев наступало время воспоминаний. Выносили табуреты на середину, и мужчины пели, перебирая струны. Плакали гитары, выворачивая душу наизнанку, и вторила скрипка, смычок порхал по струнам, и от печальных наигрышей грудь сдавливало щемящей тоской, и женщины, пряча лица в ладонях, отворачивались, глотая слезы, сдерживая рыдания. И по окончании стояла долгая тишина, и никто не хлопал исполнителям. После такого не хлопают. Вспоминают, вздыхая, избегая смотреть друг другу в глаза, и расходятся в молчании по домам, и в сердце у каждого своё, выстраданное не на раз, спрятанное глубоко и взбаламученное, поднятое со дна парой романсов.

Видимо, Имар считал, что времени, проводимого вместе, недостаточно, и как-то в праздный день предложил прогуляться по городу.

- Разве ж можно? - удивилась Айями и испугалась. Страшно выходить из поселка, здесь безопасно и надежно, а Беншамир полон враждебных даганнов.

- Наденешь никаб* и юбку, никто и не догадается. Не бойся, тебя и пальцем тронуть не посмеют.

К её удивлению, Эммалиэ поддержала авантюрную идею:

- Сходи, развейся, а мы с Люней пойдем в гости. Потом расскажешь, что и как, интересно ведь, как живут в Даганнии.

Посомневалась Айями, покусала губы в задумчивости, поглядывая на Имара, и… согласилась, правда, не без страха.

Она и спрашивать не стала, как и где Имар раздобыл одеяние. Юбка оказалась длинной, пестрой и широкой в талии, пришлось Эммалиэ наскоро ее ушить, наживулив нитками. И цветастый никаб Имар помог надеть на голову так, чтобы волосы спрятались под покровом.

- Вот так крепится и скрывает лицо, оставив глаза, - показал перед зеркалом.

И замолчал. Стоя позади, смотрел безотрывно на Айями в отражении, забыв, о чем говорил. Сглотнув, она выскользнула из мужских объятий. Покрутилась, и юбка взметнулась колоколом:

- Ну как?

Люнечка захлопала радостно в ладоши, а Имар, улыбаясь, протянул руку:

- Пошли.

Ладонь его оказалась горячей. И надежной.

- На улице жара, а у тебя прохладные руки, - сказал Имар, когда они подошли к воротам, отделявшим поселок от большого мира.

Айями в страхе сжала его пальцы, притормозив. Имар ободряюще улыбнулся, сказал беззвучно: "Все хорошо, не бойся" и отворил калитку.

Каждый день она смотрела с крыльца на далекую стену с крышей, опоясавшую поселок, - там, за нею, другой мир, в котором живет Веч. А теперь вблизи стена стала еще выше и монументальнее.

Оказалось, не заперто, выходи и иди, куда хочешь, но в пределах города и в сопровождении даганна. Охранники у ворот поднялись со своих мест, но Имар сказал что-то коротко, и они вернулись к своему посту. И автоматов при них нет, лишь на поясе в ножнах у каждого – по две кривые сабли, остро заточенные и устрашающие.

4

Намерения Имара были прозрачны как горный хрусталь, и все же Айями тянула, не решаясь сделать первый шаг. Пора бы вступить в ледяную воду одной ногой и, привыкнув, встать второй. И смело шагать на глубину, не оглядываясь.

Убеждала бы себя целую вечность, не решаясь, но тигру надоело ждать, и он первым столкнул её в воду.

Однажды Имар с загадочным видом пригласил в город.

- Сегодня мы отмечаем праздник лета, называется Дамран*. На большой площади, - пояснил он.

Заканчивался праздный день, и дело близилось к вечеру. Дневная жара, наконец, пошла на спад, духота ослабела - самое комфортное время суток для домашнего досуга. А теперь приглашение озвучено, и придется соглашаться, попробуй, откажись.

Эммалиэ взглянула вопросительно, мол, решай сама, как скажешь, так и будет. Она избегала давать советы касаемо отношений с Имаром и общалась с ним со сдержанной вежливостью.

Обычно Айями не бывала в городе по вечерам, тем более, в праздники, наверняка на улицах будет гораздо больше даганнов, нежели днем.

- Боязно мне, вдруг кто-нибудь распознает обман, - попробовала она увильнуть от приглашения.

- Не бойся, я буду рядом. На тебя никто и внимания не обратит, - заверил Имар.

С неохотой собралась Айями, надев привычное одеяние, с неохотой вложила ладонь в его руку.

Вот коли не лежит душа к чему-либо, так и вечер пройдет насмарку, это стародавняя истина. У калитки одного из домиков двое мужчин разговаривали с хозяйкой, одним из них оказался Лионель, амидареец с ужасным шрамом. Мужчины заметили необычную парочку, направившуюся к воротам. Посмотрели – и вернулись к беседе, ни взглядами, ни мимикой, ни словами не выказав презрения или неприязни, а всё равно Айями стало неловко. Имар же не обратил внимания на сторонних зрителей и увлек её к калитке в город.

Толчея на улицах вызвала глухое раздражение, как и шум, гам и галдеж людей, у которых появился повод для веселья. Это праздник для даганнов, не для Айями. Она бы потерялась в толкучке, но Имар держал крепко за руку и вел за собой через толпу.

Сегодня на улицах было много мужчин, а женщин и того больше, и молодежи - не счесть, и все нарядно одеты. Одни горожанки подобрали волосы, украсив прически гребнями, у других крупные смолянистые кудри вились по плечам. Зрелые мужчины носили короткие военные стрижки, юноши собрали длинные волосы в эффектные хвосты – для гонору и похвальбы.

Над толпой витали разнообразные ароматы - благовонные и съестные, резкие и раздражающие обоняние. Айями чихала, проходя мимо торговцев, жаривших на углях мясо и овощи, нанизанные на длинные шпаги и обильно посыпанные специями.

Выйдя на площадь, Имар уверенно протиснулся в шумной сутолоке и нашел укромное место на террасе, где днем располагался базар, а сейчас переминалась праздная публика. Айями встала на парапет, чтобы видеть поверх моря голов.

В центре площади воздвигли помост, а на нем поставили высокие треноги с большими ободами и натянутой на них тканью.

- Это бубны, - пояснил Имар. Неподалеку стояла торговка с бочонками, он за монетку купил у нее кружку с мутной шипучей жидкостью и протянул Айями. - Хочешь ойрен? Он газированный и сладкий. Хорошо освежает.

- Я пробовала… как-то. А как пить? - Айями показала рукой на никаб.

Имар заслонил её спиной, укрыв от сородичей. И помог убрать покров с лица.

- Пей. Никто тебя не увидит.

Она сделала глоток, второй. Сладковатая прохладная жидкость опустилась в желудок. Отпив немного, вернула кружку Имару, закрепив покров. Он тоже отхлебнул, опустошив полкружки залпом.

На помост вышли юноши в майках и шальварах, в руках они держали дубинки, обитые кожей. По толпе прокатился приветственный гул, и наступила тишина.

Дубинки ударили синхронно по натянутой ткани, извлекая рокочущий звук, и вибрация передалась воздуху, долетев до зрителей. У Айями трепыхнулось сердце. Дубинки ударили второй раз, третий, четвертый - и начали одновременно бить по бубнам, с каждым ударом наэлектризовывая волоски на коже. Ноги против воли принялись притоптывать в такт, и толпа зашевелилась, начав приплясывать. На помост выскочили босые женщины – в набедренных юбках, с браслетами на руках и ногах, с полупрозрачными никабами и с поясами, состоявшими из плетеных кос, увешанных монетками. Айями вспомнила, как обнаженной танцевала перед Вечем в тряпочке, завязанной узлом на бедрах, и воспоминание вызвало прилив удушливого смущения. Женщины начали танцевать, и монетки синхронно звякали, дополняя и усиливая эффект от ударов по бубнам.

В завораживающем ритме бренчали браслеты на руках, провокационно взметались юбки с многочисленными разрезами, открывавшие стройные ноги. Вообще-то так следует плясать перед одним человеком, которому этот танец предназначается, - подумала Айями, наблюдая с пылающими щеками за слаженными выверенными движениями, за призывными покачиваниями бедер, за искусными оточенными взмахами рук. Зрелище воздействовало на разум магнетически, и взбудораженное сердце подстроилось под навязанный темп. Айями и не заметила, что давно пританцовывает на месте. Все-таки есть нечто колдовское в извечных ритмах, с давности извлекаемых человеком из незамысловатых инструментов. Надо отдать должное музыкантам, своей игрой они мастерски дополняли друг друга, введя толпу зрителей в состояние сродни гипнотическому трансу.

5

Двери в Атеш-кед* распахнулись, ударившись о стену, и в залу вошли все заинтересованные: Веч, надевший майку и на ходу перебинтовывавший сбитые костяшки, а за ним Снежные барсы – путь сородич напортачил на бохоре*, клановая солидарность превыше, и если потребуется, барсы встанут плечом к плечу, отстаивая своего. Следом вошли старейшины кланового совета Саблезубых тигров, имевшие приоритетное право голоса, вошли викхары*, вошел Имар.

Старейшины Самалаха и рядом не стояли с коллегами из Беншамира. В клановом Совете Саблезубых тигров состояли зрелые мужчины, а не дряхлые старики, и они принимали решения мудрые и нужные для развития клана и города.

Викхары несли под мышками толстенные книги в кожаных переплетах с действующими законами Доугэнны, принятыми Большим Кругом. Книги, уложив на стол, раскрыли в нужных местах, отметив закладками.

Веч устроился в одном из кресел, там, где на заседании Совета круга сидели помощники командора, Имар занял кресло на противоположной стороне.

- Традиция вручения маддабов* в данном случае не имеет силы, - заявил, сверля Веча глазами. – Амодарка не является гражданкой Доугэнны, и законы нашей страны на нее не распространяются.

- Неужели? Просвети меня, гражданкой какой страны она является? Амодара больше нет, есть Доугэнна и Ривал. К тому же, в договоре найма черным по белому написано, что на период исполнения трудового соглашения работник принимает временное гражданство Доугэнны со всеми вытекающими последствиями, так? – обратился Веч к седобородому викхару.

Так, - кивнул тот, поправив очки на переносице.

- А значит, законы нашей страны распространяются и на амодаров, за исключением случаев, прописанных в поправках к закону об их найме и о предоставлении временного гражданства, - продолжил Веч. - Поправок – полдня читать, но в них не упоминается о запрете на вручение маддабов*, равно как и об условиях для их вручения. А значит, по умолчанию, применимы устоявшиеся традиции: приняв браслеты, женщина становится кадил*.

- Так? – спросил Имар у викхара.

Так, - кивнул тот.

- Ее принудили. Заставили, - напирал Имар. – Ты воспользовался её незнанием наших законов. Давай объясним назначение маддабов* и спросим ее согласия.

- В том нет нужды. Незнание традиций не освобождает от их исполнения, - сказал Веч, развалившись в кресле. - Разве в наших законах прописан порядок вручения маддабов доугэнкам? Может, каждой кадил* нужно сперва читать лекцию, а потом брать расписку об ознакомлении со всеми нашими обычаями перед тем, как вести на капище*?

- Ну? – рявкнул Имар, вскочив с места.

Викхары, листавшие тяжелые исписанные страницы фолиантов, пожали плечами. По всему выходило, что Веч прав. Потому как доселе не случалось прецедента с предложением свадебных браслетов чужеземке. Амодарке.

- Её ввели в заблуждение, не объяснив смысла традиции, - сказал Имар и обратился к викхарам: - Ищите, не может быть, чтобы в ваших книгах ничего не нашлось.

- Нуу… не было, так будет, - Веч подул на ссадины на руке. - Ты же позаботишься. Вынесешь на рассмотрение клана проект закона о браках с амодарами…

Он не договорил. Потому что, как и Имар, понимал бюрократичность клановой системы в Доугэнне. Сначала поправки рассмотрит клан, потом их передадут в Совет земного круга, а потом в Большой Круг, и на принятие поправок на законодательном уровне, в лучшем случае, уйдет год. Или больше, смотря с какой энергичностью проталкивать проект. Бывало, заинтересованные кланы за полгода доводили дело от нуля до вынесения решения в Большом Круге. А сегодня в поправках к закону о найме амодаров оказался заинтересован один-единственный человек, у которого на глазах уводили его женщину. Почти что его женщину.

Викхары листали книги, Имар вышагивал по зале туда и обратно, Снежные барсы с интересом наблюдали за словесной баталией.

- Я не буду спрашивать, как ты узнал. О ней и о законах, - сказал Имар, остановившись.

- Не спрашивай, - согласился Веч.

Наконец, старейшина кланового Совета, переговорив с викхарами, сообщил, прокашлявшись:

- Препятствий к тому, чтобы А'Веч из клана Снежных барсов по праву забрал свой приз, нет.

Имар со всей силы бахнул кулаком по столу.

- У меня тоже есть право. Требую закрыть Снежным барсам въезд в Беншамир. Навечно, - процедил злобно.

- У тебя такое право есть, - согласился другой старейшина. – Но неправильно и недальновидно портить отношения с сородичами из-за женщины, тем более, из-за чужеземки. Со Снежными барсами у нас тесные и глубокие связи.

- Тогда… запретить ему въезд в Беншамир! Пожизненно. - Имар показал пальцем на Веча, и тот пожал небрежно плечами.

Воистину, в мести родственник не знал границ. Что ж, ожидаемо. На его месте Веч поступил бы также. Или гораздо жестче.

Члены кланового Совета тихонько переговаривались меж собой. Наконец, старейшина объявил:

- Ты в своем праве, Л'Имар. Властью и доверием, нам данными, А'Веч из клана Снежных барсов, отныне и до конца жизни ты изгоняешься из Беншамира, церкала Саблезубых тигров без права въезда и пешего входа.

Веч хмыкнул. Смотри-ка, и медлить не стали. Недолго совещались и малым числом участников утвердили просьбу своего сородича. Впрочем, неудивительно, Имар, несмотря на молодость, в скором времени вошел бы в Совет клана за заслуги перед городом. И к его ультиматуму подошли со всей серьезностью.

6

- Куда мы едем? – спросила тревожно жена.

Оно и понятно, неизвестность всегда страшит. За высокими стенами поселка амодарки чувствовали себя в безопасности, а сейчас, куда ни глянь, повсюду бескрайняя степь с редкими оазисами деревьев и кустарников.

- Ищи ближайшую стоянку в двух часах езды, возле реки, - велел Веч, и сородич вынул из бардачка карту с нанесенными на неё отметками.

Жена выглядела растерянной, вечер наступает на пятки, где ночевать? Приемлемого жилья на горизонте не видать.

- Остановимся в степи, - сказал Веч.

- Как это? Прям так, под открытым небом? – спросила она ошарашенно, вызвав у С'Улена веселый смешок.

- Прям так, под небом, в шатрах, - подтвердил Веч. – Айю, мы, доугэнцы, исстари кочевой народ. Треть жизни проводим в разъездах. И в Беншамир добирались с двумя ночевками. Доугэнна огромна, за неделю не объедешь.

- А как же поезда? Ты говорил, у вас есть железные дороги.

- Есть, но их не так много, как хотелось бы. В основном, по дорогам гоняют грузовые составы. Пассажирские вагоны обычно пускают, когда участники собираются на Большой Круг. Знаю, что и штормовые кланы съезжаются на свой Круг по железной дороге. А нам, земным, привычнее на машинах и с ночевками в степи. И быстрее, к тому же.

- Это же опасно! Вдруг нападут разбойники? Или дикие звери! – разыгралась ее фантазия.

Тут уж и Веч не выдержал и рассмеялся на пару с сородичем.

- Айю, я езжу по стране, считай, девять лет, войну в расчет не беря, и ни разу на меня не напали ни лихие люди, ни дикие звери.

Но уверения Веча её не успокоили и тревогу не уняли, когда С'Улен, сверившись с картой, дал знак сородичам к остановке, и машины затормозили в выбранном месте.

Стоянка оказалась обжитой – место для костровища с импровизированными лавками из потемневшего кругляка, рядом небольшая быстрая речушка с прозрачной водой из-за долгого отсутствия дождей. Ставь шатры кругом очага и ночуй на здоровье, а наутро не забудь присыпать землей горячие угли и оставить три горсти аффаита* для следующих путников.

С'Улен, привстав на колено, потрогал угли в костровище:

- Двое суток, как стояли тут до нас.

- Это ничейная земля, - пояснил Веч жене. – Можем оставаться здесь, сколько душе угодно, никто не возьмет с нас платы.

Амодарки больше под ногами мешались, растерявшись, хотя старая чувствовала себя поувереннее, видно, в свое время довелось ей ознакомиться с проживанием в полевых условиях.

- Заберу два шатра на эту ночь, - сказал Веч, выгребая из багажника подпорки и туго уложенную ткань.

- Ну вот, а нам-то что делать? Куковать всю ночь под отрытым небом? – посетовал С'Улен добродушно.

- Переночуешь в машине с Амиром. А завтра будем думать, что и как.

- Почему не едем домой?

- Потому что. Скоро пожалуют гости по мою душу, - ответил озабоченно Веч, оглянувшись, словно те, о ком он сказал, уже пылили по дороге колесами машин, догоняя Снежных барсов.

- Хорошие гости?

- Следаки*.

С'Улен присвистнул.

- Тогда успевай, брат, ночи нынче короткие, - похлопал по плечу, ухмыляясь.

Веч поставил шатры, вбив колышки, натянув веревки – отлаженными движениями, как делал не раз и не два. Шатры, взятые Снежными барсами в дорогу, тика в тику годились для ночевки двоих-троих в летнее время, а для длительного всепогодного проживания обычно ставились шатры большие, капитальные.

Из багажника достал баулы с покрывалами, подушками, матрасами. Забросил баул в шатер и поманил мелкую, откинув полог:

- Вот тебе домик, обустраивай для ночевки. Здесь есть окошко и подкладная сетка у выхода для проветривания.

У девчонки глаза сверкнули азартом, и она забралась с восторгом внутрь.

- Мы теперь здесь жить будем? – спросила бесстрашно, выглянув наружу.

- Посмотрим, - ответил уклончиво Веч. – Расстилай тщательно, на складках плохо спится. Сейчас ночи теплые, не замерзнете.

- Луна, сними сандалеты, - велела старая строго. – Давай, помогу разложить правильно.

Веч достал из багажника браслеты, повесил на натянутой веревке у входа во второй шатер и жену поманил.

Она подошла нерешительно. Чувствовалось, внове ей всё происходящее, и не могла определиться, по нраву ли ей спонтанное место будущей ночевки. А может, устала от свалившихся на неё перемен.

Взяв в руки браслет, расстегнула, щелкнув застежкой. Вогнутая поверхность металла была решетчатой.

- Вот оно что, - протянула жена, видимо, догадавшись. – Потом здесь получатся следы, да? – показала на перебинтованные запястья.

- Видела такое? – Она кивнула. – Ожог сойдет, рисунок останется, - признал Веч.

Жена потерла лоб:

- До сих пор не могу осознать. Утром была в Рамалине… в поселке… собиралась на вашу мочилку*… то есть, бохор*, а сейчас - здесь, в поле…

7

Айями поманила дочку, и та с большой неохотой забралась в шатер, раскапризничавшись. И показала знаком: "тсс!",  призывая  капризулю и Эммалиэ к тишине. И, прежде чем опустился полог, увидела, как родственники Веча встали рядом с ним, встречая нежданных гостей, и как подъехали машины, принеся с собою плотное облако дорожной пыли.

Захлопали дверцы, послышался гул мужских голосов. Потянуло сигаретным дымом, голоса гудели ровно, доносились смешки и покашливание,  пару раз даганны дружно рассмеялись, заставив женщин в шатре  тревожно вздрогнуть. Слух выхватывал отдельные слова, ничего связного… Риволия, партизаны, Амидарея…

- Что случилось? – спросила шепотом Эммалиэ.

- Имар рассказал обо мне военным,  что я жива и что Веч  подделал мою смерть. И они приехали, чтобы разобраться на месте.

- О! – только и ответила Эммалиэ. – Я… мне казалось, господин Л'Имар не заинтересован в разглашении.

- Поначалу так и было. Рискнув всем, Имар рассчитывал на определенную отдачу… от меня, но его планы внезапно спутались, - пояснила шепотом Айями. -  Он имеет право стребовать с меня наказание, я не виню его в том. Я сказала Вечу, что не следовало мне принимать те браслеты, и его бы не тронули, а сейчас неизвестно, докажет он что-либо или нет.

- Но, получается, господин Л'Имар тоже подставился под удар.

- Он будет оправдываться за себя, а Вечу и мне нужно оправдаться за нас обоих. Хотя какие тут могут быть оправдания? Кстати, Веч будет называть вас эсрим* Эма, это уважительное обращение к женщине в Даганнии.

- Мам, ну, мам, можно вылезти? – подергала за подол Люнечка.

- Нет, милая. Приехали суровые дядьки, проверяют, нет ли тут маленьких девочек, чтобы увезти с собой, - придумала на ходу Эммалиэ.

- Где дядьки?  - дочку не напугала угроза, наоборот, разыгрался интерес, и она полезла к выходу, чтобы посмотреть. Совсем разучился ребенок бояться, детская память коротка, и страхи быстро забываются.

- Люня! – прикрикнула шепотом Айями. – Нужно потерпеть. Нам скажут, когда они уедут.

Дочка обиженно перебралась в угол шатра и принялась играть с принцессой Динь-дон.

-  А как мне называть господина А'Веча? – спросила Эммалиэ.

- Не знаю, об этом я не успела спросить. Мы разговаривали о том, что произошло в  Амидарее, и я рассказала  всё, что знала, и о том, как мы выходили Айрамира.  Веч сказал, что он здесь, в Даганнии, и может дать показания в суде.

- Ох, это хорошая новость, что Айрам жив, - отозвалась взволнованно Эммалиэ.

- Я рассказала о своих подозрениях про риволийских шпионов в нашем городе, но не уверена, что мои предположения чем-нибудь нам помогут. Веч признал, что Даганния заключила договор с нашими союзниками, и они  помогли победить в войне в обмен на наши земли. Но даганны не верят островитянам и ищут подтверждения их предательства, но прямых доказательств  у них нет, лишь косвенные.  Оламирь тоже уехала в Даганнию, и её можно найти и заставить  сказать правду.

- Сколько информации зараз, - покачала головой Эммалиэ. – Не поспеваю я за вами соображать, видно, стара становлюсь. Со вчерашнего дня мозги набекрень. Значит, вся кутерьма затеялась из-за браслетов, которые ты взяла?

- Еще раньше… наверное, - сказала смущенно Айями и поведала вкратце,  что Веч, оказывается, прознал, что она живет в поселке, и навестил тайком, чтобы удостовериться, правда это или нет, и решил выиграть в даганской мочилке* и вручить свадебные браслеты, понадеявшись на  незнание  ею, Айями,  местных традиций, и на знание им, Вечем, местных законов. А Имар, люто осерчав, пошел на крайние меры, на принцип пошел, чтобы наказать наглеца. И о свадьбе коротко рассказала, случившейся на поляне среди священных даганских камней. И о том, что у Веча есть жена в его клане и семилетний сын.

- Ужасно. Варварский  обычай. Жестокая экзекуция,  - заключила Эммалиэ. - Руки болят?

- Сейчас началось покалывание, а раньше не замечала. Веч сказал, нужно ежедневно менять повязки и смазывать особой мазью. Быстро заживет.

- Почему он не надел браслеты?

- Их надевают невестам, - пояснила Айями. –  Для даганок традиция получения свадебных браслетов почетна, тем более, когда они выиграны в мочилке*. Тут и гордость за жениха-победителя, и за себя, завидную невесту.   

- Значит, ты теперь замужем…  И нас выпустили из города. У господина А'Веча есть разрешение?

- Думаю, да. Наверное. Ему выдали в Беншамире.

- Что он собирается делать? Повезет тебя… нас… в свой клан?

- Нет. Он обещал всё рассказать, когда уедет… его начальство. Если оно уедет, - закусила Айями губу и прислушалась к бубнежу снаружи. И вроде бы даганны говорят громко, не таясь, но в шатре плохо слышно, похоже, собеседники удалились к машинам. А снаружи понемногу накаляется воздух, и духота в шатре усиливается с каждой минутой.

- Теперь я и предполагать не возьмусь, что пошлет нам судьба завтра,  - вздохнула Эммалиэ. – День ото дня всё неожиданнее. И господин А'Веч женат, кто бы сомневался. Вот уж никогда бы не подумала, Айю, что ты станешь второй женой варвара, - сказала она обескураженно, отчего лицо её сделалось растерянно-смешным, и Айями, не сдержавшись, прыснула, прикрыв рот ладошкой, чтобы наружу не донеслось ни звука.

8

Будили лежебок спозаранку, чтобы выехать по холодку. Эсрим* Эма лучилась бодростью, а засони - жена и мелкая - нещадно зевали. Похоже, амодарки начали понемногу свыкаться с ритмом кочевой жизни: общими усилиями при участии Веча перетрясли покрывала, перехлопали подушки, скрутили матрасы, уложив в баулы. За завтраком жена попробовала кофе из турки, сделав маленький глоток.

- Густой и горький, - поморщилась.

- Такой и должен быть, - сказал Веч и добавил щепотку розового перца.

У неё округлились глаза.

- Нет уж, лучше чай без добавок, - покачала головой. – Луна, не ешь лепешку впустую, обмакни в мед.

Мелкая потягивалась, терла заспанные глаза и завтракать не хотела - аппетит не успел нагуляться.

Эсрим Эма поменяла повязки на запястьях жены, добавив свежую порцию мази, и на лице сагриба* Н'Омира промелькнуло удивление, тут же сменившись прежней маской невозмутимости.

Предстояло провести на колесах весь день. Одно радовало: небо с утра хмурилось, и солнце, едва выбравшись из-за горизонта, спряталось за мазками серых облаков.

- Собирается дождь? – спросила жена.

- Нет. Пылевая буря. На всякий случай держите при себе платки.

- Это опасно? Машина устоит?

- Урагана не будет, но песка наглотаемся. И придется пережидать, пока не восстановится видимость.

Дорога неуклонно шла в гору, хоть и незаметно глазу, и потому приходилось постоянно давить на газ. Пейзаж за окном оставался прежним, разве что чаще попадались островки оазисов. Пару раз потребовалось переехать вброд небольшие речушки. Колеса переваливались на камнях, и машина опасно кренилась. Жена, боясь, глаза закрывала, но не пищала от страха. Мелкая пищала, но от остроты впечатлений. Эсрим Эма держалась стойко, с достоинством.

Веч дал жене бинокль, и она вертела головой по сторонам, изучая местность.

- Мам, и мне дай посмотреть! – затребовала мелкая.

Коли требует дитё - пожалуйста. Но окуляры оказались не приспособлены для детской переносицы, и мелкая смотрела в бинокль как в подзорную трубу.

Не раз глаза замечали скопление черных точек вдалеке - это неспешно дрейфовали стада на выпасе. Нынешний год оказался благодатным, позволив скотине набрать вес, и земные кланы уж точно останутся с прибылью. Иногда у горизонта возникали очертания церкалов*, и жена прикладывалась к биноклю и сверялась по карте, читая названия городишек, таких же маленьких, как Самалах.

- Небольшой. Как поселок в Амодаре, - заключила, рассмотрев далёкое поселение.

Веч кивнул, соглашаясь, а жена закусила губу, задумавшись о грустном.

- А твой город большой? Такой же, как Беншамир?

- Нет, меньше, - ответил коротко Веч.

- Покажи нашу цель, - протянула жена карту.

Веч, держа баранку одной рукой, ткнул пальцем в нужную точку.

- Амрастан, - прочитала жена. – А Беншамир - вот тут, - нашла другую точку на карте. – Мы проехали треть пути. А где твой город?

- Вот, – показал он на другую точку.

- Самалах, - прочитала жена. – Красивое название. Мы проехали развилку, которая ведет к твоему городу.

- Так и есть. Амрастан севернее, и мы свернули влево.

- Самалах - твоя родина. Должно быть, любимый город.

- Не знаю, - пожал плечами Веч и задумался. Что такое родина? Место, куда тянет, куда хочется возвращаться после долгой дороги, и где встретят и обнимут с радостью и, быть может, всплакнут. Пожалуй, нет такого места на белом свете. Веч покинул город матери в восьмилетнем возрасте, не успев принять и полюбить в силу малых лет, и приехал в клан отца, где и жил, пока не ушел к сагрибам. Любит ли он Самалах? Сейчас бы Веч сказал, что нет. А тогда жизнь в клане родителя казалась пределом мечтаний честолюбивого мальчишки, и сам городишко воспринимался как данность, как и семья отца с многочисленными родственниками.

- Мам, смотри, поезд! – крикнула мелкая.

Вдалеке параллельно накатанной колее тепловоз тянул вагоны, казавшиеся игрушечными.

- Это грузовой состав? – спросила Айями.

- Да. Должно быть, идет из штормовых кланов. Доставляет чай, кофе, сахар, фрукты, консервы. Или оборудование и металл. Смотря, какой заказ.

- Целый вагон тушенки, - протянула ошеломленно жена.

- Думаешь, много? Её развозят по разным местам. Туда, где нет железной дороги, выгружают из вагонов и доставляют машинами. По лагерям и тюрьмам тоже распределяют, - сказал Веч. - Представь, одну из этих банок съест твой брат.

Жена посмотрела на Веча хмуро:

- С упрямством Арама твои слова звучат как сказка. Он презирал доугэнскую пищу.

- Думаешь, бунтует и морит себя голодом в знак протеста?

- Не знаю. От него можно всего ожидать.

Пылевая буря прошла краем, к вечеру тучи рассеялись, и солнце, опустившись к горизонту, ласкало ковыльные травы рассеянными косыми лучами.

9

Присутствия Веча стало много, и внезапно. Он находился рядом - и утром, и в течение дня, и вечером, и перед сном. И ночью, в одной постели. Он улаживал, договаривался, решал, обеспечивал - кровом, пищей, безопасностью. Был почтителен с  Эммалиэ, терпим к дочке, и, пожалуй, баловал её.

В Амидарее минувшая война раздала им соответствующие роли: Веч стал победителем, диктующим условия, Айями – побежденной, согласившейся с новыми порядками, чтобы выжить. Веч находился в долгих отлучках по своим военным делам, и когда приезжал в гарнизон, встречи в гостиничном номере укладывались в пару-тройку часов в силу занятости. В перерывах между короткими свиданиями жизнь Айями со своими повседневными  заботами текла по отдельному руслу.  А в Даганнии судьба сделала невообразимый зигзаг, и их роли изменились непостижимым образом. Теперь Веч – муж. И у них… семья, наверное. Забытое  ощущение из предвоенной поры,  и непривычное - оттого что случилось давно и коротко, тогда, с Микасом, а сейчас приходится заново привыкать к каждодневному присутствию мужчины рядом.  Мужчины, который неожиданным своим появлением принес сумятицу и перевернул жизнь Айями с ног на голову.

Она спрашивала себя:  жалеет ли о случившемся - с браслетами, со свадьбой, с затеянной поездкой по стране в поисках правды?  И признавала - уж лучше так. Обрезать, обрубить махом, как сделал Веч, потому что Айями так и не смогла бы решиться и до сих пор бы, наверное, взвешивала  все "за" и "против", выискивая более щадящие варианты  для себя, для дочки и для Эммалиэ.

 Зато не придется пожизненно прятаться под чужим именем, боясь разоблачения и наказания, и появился шанс доказать себе и всему миру, что амидарейская честь и гордость – не пустой звук, и рассказать правду о войне, точнее, о  тайных кукловодах, дергавших за нужные ниточки и получивших желаемое ценой  кровопролитных интриг. 

Ранним утром Веч собрался в дорогу, осмотрел вместе с ататом* В'Инаем машину, отдал последние указания  - охранникам и Айями. Расписал  от и до – как действовать в любой ситуации, в том числе, и в непредвиденной.

Айями мяла нервно пальцы. Принято ли у даганнов обниматься перед дальней дорогой и осенять знамением  на удачу?

- Возвращайся, как уладишь дела. Мы будем ждать, - сказала, стараясь, чтобы вышло не слишком жалко. Никакой трусости и дрожащего голоса, муж уезжает, но скоро вернется, как и обещал. Ну и подумаешь, остались три чужеземки в самом сердце враждебной страны.

Чужая страна удивляла и пугала. Просторами. Самобытностью. Диковинностью увиденного, услышанного, съеденного и надетого. Шорохами и звуками - завыванием и уханьем по ночам. Мелким, как пыль, красноватым песком в оазисе. Острыми листьями пальм, о которые легко порезать руки. Колючками с тонкими длинными иглами, впивавшимися в кожу болезненными занозами. Дикая непредсказуемая природа оказалась ошеломляюще близко, за тканью шатра. В Амидарее толстые стены капитальных жилищ дарили чувство защищенности, и  потому здесь, в комнатах караван-сарая, Айями вздохнула с облегчением, глядя на крепкие двери и надежные запоры.

- Вернусь как только, так сразу, - заверил муж и, закинув сумку на плечо, поцеловал Айями  сухо, по-походному. И вышел, чтобы спустя несколько секунд появиться во дворе и направиться к воротам.

Айями вышла на террасу, выбежала и дочка, и с нею Эммалиэ.

- Пока-пока! – замахала рукой Люнечка. С воодушевлением махала, потому как ей нравился процесс прощания, и ни капли не волновало,  кто, куда и зачем уезжает. Ребенок же.

Веч  обернулся с веселой усмешкой, и Айями присоединилась к дочке, помахав на прощание. Секунда – и он скрылся за воротами, возле которых были припаркованы внедорожники постояльцев. Атат Н'Омир, охраняя амидареек, с каменной невозмутимостью  проследил за его отбытием.

Ну вот и всё, Веч уехал. Отсчет пошел.

Всего-то три дня. В былые времена дни, полные забот, отлетали один за другим, что в Амидарее, что в Рамалине. А сейчас чем убить время?

Например, общаться с ататом В'Инаем. Он первым предложил заняться разговорным амидарейским, волновался, конечно, как любой мальчишка, испытывающий неловкость, но быстро справился с волнением.

Усевшись в трапезной за низким столиком, они пили чай со сладостями, и Айями показывала на разные предметы, называя слова, и повторяла простые повседневные фразы.

- Озвучивайте на амидарейском ваши простые действия. Я пью чай. Я ем. Это мед. Я люблю мед.

- Эт мыот. Йа лубл мыот, - повторил атат В'Инай, зачерпнув его ложкой, и вязкая янтарная субстанция потянулась нитью обратно в чашку.  – Нет, не люблю, слишком сладкий, - сказал с ухмылкой на даганском.

-  Говорите на амидарейском, - поправила строго Айями, как когда-то её учил Имар. – Я не люблю мед, он сладкий.

И ученик послушно повторял, послушно здоровался и прощался, послушно говорил: "Меня зовут В'Инай из клана Саблезубых тигров" с дичайшим акцентом.

Надолго ли хватит его энтузиазма?

Покуда хватало.

Говорили сперва на амидарейском, потом переключились на  даганский, уча Эммалиэ и дочку. В шутку Айями взялась рифмовать на даганском известные детские стишки,  и процесс неожиданно оказался веселым и увлекательным, как и подбор рифм. Атат В'Инай помогал с рифмованием,  ища подходящие слова на потолке и на стенах. А как известно, стихотворное запоминается легче.