Айзур

Айзур

Буря пришла неожиданно.

Ещё недавно ночь стояла тихой, луна висела над деревней, как немой страж, и мир казался устойчивым. Затем небо сомкнулось. Тучи легли на свет тяжёлым покровом, и следом хлынул северный ветер — резкий, беспощадный, несущий крупный снег, словно он был принесён не отсюда, а из самого холодного из миров.

Деревня не спала.

Все собрались в храме, высеченном в теле горы. Камень здесь был пропитан магией: он помнил кровь, дым трав, кости жертвенных зверей и шаги тех, кто давно ушёл. Воздух был густым от благовоний и шёпотов. Это было место, где граница между мирами истончалась, и духи подходили ближе, чтобы слушать и быть услышанными.

Люди сидели вокруг алтаря на тёплых шкурах, сомкнувшись плотным кольцом, и медленно покачивались под удары барабанов. Ритм бился, как второе сердце пещеры, вводя в забывчивое, тягучее состояние. Звук не просто разносился — он тянул за собой, увлекал сознание туда, где имена теряют смысл, а прошлое и настоящее сливаются.

В центре круга восседала Ведающая. Её тёмное одеяние скрывало человеческие очертания, а лицо, исписанное чёрной краской, становилось похожим на звериное. Когда она пела, голос её звучал гортанно, будто через неё говорили сами предки. Женщины по бокам подхватывали напев, их глаза оставались закрытыми, а души шаг за шагом покидали тела.

В этот миг здесь не было людей.

Была лишь оболочка, оставленная в каменном круге, и сознание, ушедшие по шаманской тропе.

Кроме одной.

На алтаре лежала девушка. Слёзы стекали по её лицу медленно, будто даже на плач у неё больше не оставалось сил. Боль накатывала волнами, скручивала нутро, заставляла тело напрягаться до предела и отпускать снова. Её живот был большим, округлым и как будто внутри что-то двигалось в такт звукам. Она знала, что это значит. Знали и остальные. Рождение было близко, и вместе с ним — появление ещё одного Унга.

Девушка выглядела сломанной не только телом, но и духом. Церемония длилась с вечера. Время растянулось, спуталось с болью и не отпускало. Ребёнок всё не приходил, словно ещё отвергал этот мир. Волосы девушки растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, дыхание сбивалось, и между судорожными вдохами она шептала — не слова, а обрывки мольбы, имена богов, древние обращения, которыми просят не о спасении, а о милосердии.

Но боги молчали. Её не освобождали, не позволяли разродиться, словно чего-то ждали — последнего знака, верного момента, нужного дыхания мира.

Стены пещеры дрогнули.

Камень глубинно простонал, будто гора на краткий миг вспомнила, зачем все тут собрались. Несколько сидящих у алтаря вздрогнули и открыли глаза, вырываясь из транса слишком резко, с выражением тихого, животного ужаса.

Крик девушки разорвал пещеру. Он был выше и громче прежнего, и в нём больше не осталось мольбы — лишь чистая, обнажённая боль. Старейшина, не прерывая песнопения, поднялась. В её руке блеснул закруглённый кинжал, тёмный и гладкий, напитанный памятью многих таких ночей. Она приблизилась к алтарю, и морщинистые пальцы легли на напряжённый живот. Кожа под ними подрагивала, словно откликаясь на чужую волю.

Ведающая медленно провела ладонью, выводя знаки — не для глаз живых, а для тех, кто стоял по ту сторону. Символы ложились на плоть, как отметины, от которых уже нельзя отвернуться. Кинжал поднялся — плавно, без спешки — и замер у самого пупка.

Пауза была короткой.

И бесконечной.

Гора содрогнулась вновь. Девушка выгнулась, и из её горла вырвался вой — дикий, первобытный, лишённый человеческого. Барабаны ударили яростнее, песнопения ускорились, сливаясь в единый, давящий поток, как сама воля духов.

И тогда он явился на свет.

Унга.

Рождение произошло внезапно — почти пугающе легко, словно долгие часы боли, крика и ожидания были лишь обманом чувств, а сама реальность на мгновение моргнула и решила пропустить самое тяжёлое. В одно короткое мгновение тело девушки опустело, а на алтаре появился ребёнок, тихий и неподвижный.

Ведунья склонилась над ним. Кинжал в её руке холодно блеснул. Одним точным движением она рассекла нить, связывавшую мать и дитя, — жест древний, лишённый жалости и лишних чувств, как и всё, что делается по воле духов.

Это был мальчик. Его волосы были пепельными, почти бесцветными, словно из них уже вытекло тепло жизни. Он не закричал, не возвестил о своём приходе плачем, лишь медленно и спокойно шевелил руками и ногами, будто прислушивался к миру, в который попал.

Песнопения оборвались, барабаны умолкли, оставив после себя звенящую пустоту. Тишина легла на пещеру, и все взгляды обратились к новорождённому. Он был иным — слишком светлым, слишком чужим, не похожим ни на одного из жителей деревни. Но никто не произнёс ни слова.

Время всё сгладит.

Упрёки его матери сотрутся, как следы на снегу.

Ведь никто не верил её словам. Никто не верил, что отцом ребёнка мог быть дракон. Это звучало как безумие.

Мальчик открыл глаза.

Серые. Чистые, как свежевыпавший снег ночью.

И тогда ему дали имя.

Айзур.

Спустя 15 зим

Айзур был не таким, как остальные дети. Бледный, с белыми волосами и взглядом холодным, как зимнее небо перед метелью. Солнце не оставалось его коже — сколько бы он ни проводил времени под открытым небом, она оставалась светлой, словно отрешённой от тепла. Его место в клане было определено заранее: да, он выходил на охоту, помогал с рыбалкой, делал всё, что положено, но большая часть его жизни проходила рядом с шаманкой Туйаной. Она учила его говорить с предками, чувствовать их присутствие, задабривать богов и слышать то, что скрыто от обычного слуха. Мужчин-шаманов в их племени не было никогда, но именно ему предстояло нарушить этот уклад — просто так такие, как Айзур, не рождаются и не остаются без хранителя. Ведающая не раз повторяла, что в его жилах течёт кровь дракона, хотя в это верилось с трудом. Мать же о его отце не говорила вовсе, словно этой части истории не существовало.