Багфикс реальности

Пролог

Babúshka

Единственное русское слово,

которое иностранцы произносят с любовью — не понимая, что означает 🪆

Матрёшка.

Внутри — матрёшка.

Внутри — матрёшка.

Внутри — матрёшка.

Внутри —

Дерево. Цельное. Немое. Размером с ноготь мизинца. Та, что уже не раскрывается. Та, с которой всё началось.

Или — на которой всё закончится.

Моя прабабушка Тоня родила в семнадцать. Её дочь Мария — в девятнадцать. Бабушка Лена — в двадцать один. Мама — в двадцать три.

Шаг — два года.

Если паттерн верен, я рожу в двадцать пять.

Если паттерн верен, я разведусь в тридцать пять.

Если паттерн верен — я уже написана. Скомпилирована до рождения. Мне осталось только прожить себя, строчка за строчкой, до последнего return.

Но я не верю, что судьба — это код.

Я верю в баги. В ошибки. В то, что любую программу можно взломать — если знаешь, где искать.

Меня зовут Злата. Мне пятнадцать.

И это история о том, как я пыталась переписать собственный род.

Спойлер: род сопротивлялся.

Глава 1 ✦ init() ✦

Бабушка умерла в среду.

Я узнала в воскресенье.

Четыре дня. Четыре дня мама молчала — а я ходила в школу, смеялась над мемами, ругалась с учителем по физике — пока бабушка лежала в морге.

Одна.

Как и жила.

Мама потом скажет: не могла подобрать слова. Я потом подумаю: какие слова, мама. Бабушка, которую ты вычеркнула из жизни шесть лет назад. Ссора, о которой я не знаю ничего. Похороны, которые прошли без меня — чтобы не травмировать.

Меня всю жизнь не травмируют.

Берегут. Ограждают. Отключают от информации, как сервер от сети.

В этой семье у меня гостевой доступ:

user: zlata_m

access: read_only

permissions: [молчать]

Сижу на полу бабушкиной квартиры. Хрущёвка, «Академическая», стены давят, обои желтеют, пахнет книжной пылью и чем-то горьким. Может, корвалолом. Может, одиночеством. Шесть лет меня здесь не было — и я не узнаю ничего.

В руках — матрёшка.

Облупившаяся. Выцветшая. Глаза-точки смотрят мимо. Раскручиваю — руки помнят — вторая, третья, четвёртая, пятая...

Шестая не открывается.

Заклеена. Намертво. Шов залит чем-то жёлтым, каменным. Кто-то запечатал её — давно.

Специально.

На дне коробки записка. Бабушкин почерк — нервный, летящий, будто убегал:

«Злата. Ты поймёшь. Ты — единственная».

Единственная — что?

Глава 2 ✦ Багфикс судьбы ✦

Мама стоит у окна спиной ко мне.

Во дворе — мусорка, голуби, ноябрь. Она смотрит туда так, будто там идут титры её жизни.

— Почему она заклеена?

Оборачивается. Видит матрёшку. Лицо — system error.

— Где взяла?

— На столе. Она мне оставила.

— Я знаю.

— Тогда почему не отдала?

Тишина.

— Мам. — Голос ломается. Плевать. — Шесть лет. Почему вы не разговаривали шесть лет?

— Это...

— Сложно? — Перебиваю. — Всё у вас сложно! Развод — сложно! Почему папа ушёл — сложно! Почему бабушка умерла одна — сложно! А мне — просто! Просто сидеть и ничего не знать!

Кричу. Впервые в жизни ору на мать.

Она не кричит в ответ. Садится за стол. Трёт переносицу — и меня прошибает: это бабушкин жест. Я видела его в детстве. Я забыла. Тело — помнит.

— Бабушка, — голос мамы пустой, выжженный, — считала, что людей можно просчитать. Что мы — уравнения. Собери переменные — получишь результат.

— И?

— Она собрала.

— Что?

— Данные. На нашу семью. Сто лет. Четыре поколения.

— Зачем?

— Искала закономерность.

— Нашла?

Мама молчит. Долго. Слишком долго.

— Мам. Что она нашла?

— Проклятие.

У меня холодеет живот.

— В смысле — проклятие?

— Не в том смысле. — Мама поднимает глаза. — Не мистика. Хуже. Статистика. Женщины нашего рода, Злата, не удерживают любовь. Ни одна. За сто двадцать лет — ни одна.

Глава 3 ✦ Пророчество, которое нельзя отменить ✦

Ночь. Мама уснула. Я — нет.

Телефон светится в темноте.

Гордей:

— ты как

Печатаю:

— бабушка умерла

— мама 6 лет с ней не разговаривала

— оставила мне заклеенную матрёшку

— и типа предсказала маме развод

— за 10 лет до свадьбы

— и типа все женщины в нашем роду

— не удерживают любовь

— сто лет

— ни одна

Отправляю. Сердце колотится.

Гордей отвечает через тридцать секунд. Он всегда отвечает. В три ночи, в пять утра, в конец света. Единственная константа в мире, где всё переменные.

— погоди

— она предсказала развод до свадьбы?

— и твоя мама всё равно вышла замуж?

— и развелась?

— да

— и после этого 6 лет не звонила бабушке?

— да

Пауза. Он печатает. Стирает. Печатает снова.

— она не злилась злат

— она боялась

— боялась, что бабушка была права

— а когда оказалась права

— не смогла это признать

— 6 лет

— а потом бабушка умерла

Смотрю на экран. На матрёшку, которая лежит рядом с подушкой.

Гордей прав.

Мама не сбежала от бабушки.

Мама сбежала от правды.

— внутри матрёшки что-то есть

— я слышу, когда трясу

— бумага или типа того

— откроешь?

— а ты бы открыл?

— если бы внутри была правда о моём роде?

— за секунду

— даже если страшная?

— особенно если страшная

— страшное лучше знать

— чем бояться не зная, чего

Откладываю телефон.

Беру матрёшку.

Что ты спрятала, бабушка? Что такого ты нашла, что мама предпочла молчать шесть лет, чем признать?

Глава 4 ✦ Цикл ✦

В программировании есть бесконечный цикл.

while (true) — и всё, что внутри, повторяется вечно. Снова и снова. Пока не вырубишь принудительно. Ctrl+C. Аварийный выход.

У моих родителей был такой цикл. Я слышала его тысячу раз:

while (true) { мама: ты меня не слышишь; папа: ты меня не понимаешь; мама: потому что ты не объясняешь; папа: потому что ты не слушаешь; }

Слово в слово. Год за годом. Одни и те же фразы, паузы, вздохи. Они не замечали, что повторяются.

Я — замечала.

У мамы с бабушкой тоже был цикл. Из молчания:

while (гордость > любовь) { не звонить; ждать; не звонить; }

Шесть лет.

А у бабушки с её мамой? А у той — со своей?

Матрёшка внутри матрёшки. И в каждой — один и тот же баг. Не исправленный. Не осознанный. Передающийся по наследству — как цвет глаз, как форма губ, как неумение сказать «прости» вовремя.

Четыре часа утра. Мама спит рядом — пришла, легла, не спросила. Как в детстве, когда мне снились кошмары.

Только теперь кошмар — её.

Лежу и думаю:

Можно ли сломать цикл изнутри? Можно ли переписать код, если ты сама — его часть?

За окном светает.

Я знаю, что сделаю утром.

Я открою эту чёртову матрёшку.

Глава 5 ✦ Квантовая суперпозиция чувств во вселенной подростка ✦

Утро.

Мама варит кофе в бабушкиной джезве. Медная, тяжёлая, потемневшая от тысячи рук. Мама держит её так, будто та живая. Будто может укусить. Или заплакать.

— Она меня научила. — Голос хриплый. — Мне шесть было. Говорила: не отводи глаз, смотри на пенку. Кофе не прощает невнимания.

Молчу.

— Я отвлекалась. Сбегало. Она никогда не ругала. Заваривала заново. Сколько бы раз ни сбежало.

Мама снимает джезву точно за секунду до края. Руки помнят то, что сердце пыталось забыть.

— Ты на неё похожа. — Оборачивается. — Больше, чем на меня.

Не знаю — радоваться или бояться.

— Мам. Что ещё она нашла? Кроме... статистики.

Мама наливает кофе. Чашки бабушкины — синие цветы, тонкий фарфор, трещины как морщины.

— Она вела тетради. Всю жизнь. Даты, события, связи. Пыталась найти точку входа.

— Точку входа?

— Место, где всё началось. Где появился... сбой. — Мама усмехается криво. — Она так и говорила: сбой. Как будто мы — программа. Как будто нас можно отладить.

— А можно?

Мама молчит.

— Мам. Записи сохранились?

— Не знаю. Может, в шкафу. Может, выбросила. Она... — Голос ломается. — Она звонила, Злата. Каждый месяц. Я не брала трубку. Ни разу за шесть лет. А она всё равно звонила.

Кофе стынет.

— Я открою матрёшку.

— Я знаю.

— Найду тетради.

— Я знаю.

— И если там написано, что я тоже сломаюсь, — я это изменю.

Мама смотрит на меня долго. Глаза мокрые.

— Я тоже так думала. В твоём возрасте.

— И что?

— И вышла замуж за твоего отца.

— Это же хорошо?

— Это было назло. Ей. Её предсказанию. Всему роду. Я хотела доказать. Двадцать лет доказывала.

— А потом?

Мама отворачивается к окну.

— Потом он ушёл.

Тишина.

— И ты поняла, что она была права.

— Нет. — Мама оборачивается. Лицо мокрое, но голос твёрдый. — Я поняла, что пыталась опровергнуть — вместо того чтобы понять. Пыталась доказать, что я другая. Вместо того чтобы разобраться, почему мы все — одинаковые.

Она подходит. Берёт мои руки. Её пальцы ледяные.

— Я не смогла, Злата. Не смогла ей позвонить и спросить: почему? Откуда это в нас? Как это остановить? Шесть лет боялась услышать ответ.

— А теперь?

— А теперь спрашивать некого.

Мама отпускает мои руки. Идёт к двери.

Останавливается.

— В её спальне шкаф. Верхняя полка. Там коробка. Я не открывала. Не смогла.

Уходит.

Я стою посреди кухни.

Кофе остыл.

Матрёшка лежит на столе, смотрит выцветшими глазами.

Внутри — шорох. Бумага или что-то ещё.

Ответы или новые вопросы.

Сейчас узнаю.

if (zlata.courage >= zlata.fear) {open();}

Иду в спальню.

Глава 6 ✦ Макс + алгоритм = ? ✦

Коробка пахнет пылью и временем.

Картон потемнел, углы обмялись, будто её много раз доставали и ставили обратно. На крышке — бабушкиным почерком — одно слово: «РОД».

Три буквы. Сто двадцать лет. Четыре поколения женщин, которые не удержали любовь.

Открываю.

Тетради. Девять штук. Общие, в клетку, советские ещё — на обложках «Цена 44 коп.». Исписаны так плотно, что строчки налезают друг на друга. Почерк мелкий, бешеный, торопливый.

И фотографии.

Пачка, перетянутая аптечной резинкой. Чёрно-белые, желтоватые, с обломанными краями. Женщины. Много женщин. Молодые и старые, в платках и в шляпках, у заборов и у окон. Незнакомые лица — и мои глаза. Мой подбородок. Моя складка между бровей.

На обороте каждой — имя, год, возраст.

Антонина, 1927, 17 лет

Мария, 1949, 19 лет

Елена, 1971, 21 год

Виктория, 1993, 23 года

Моя мама в девяносто третьем. Длинная коса, джинсы-варёнки, улыбка до ушей. Счастливая. Ещё не знающая, что её ждёт.

Откладываю фотографии. Беру первую тетрадь.

На первой странице — не текст. Схема. Генеалогическое древо, только странное: не вверх растёт, а вниз. Как корни.

И рядом с каждым именем — два числа.

Возраст замужества. Возраст развода.

Антонина: 17 / 24.

Мария: 19 / 27.

Елена: 21 / 33.

Виктория: 23 / 44.

Семь лет брака. Восемь. Двенадцать. Двадцать один.

Арифметическая прогрессия разваливается. Это не прогрессия. Это что-то другое.

Листаю дальше. Бабушкины записи — сбивчивые, перескакивающие, будто она записывала мысли на бегу:

«Не возраст. Не срок. Что-то другое. Триггер. Событие. Что запускает цикл?»

«У Антонины — после рождения второго ребёнка. У Марии — после смерти отца. У меня — ???»

«Виктория выйдет замуж назло. Я знаю. Я вижу. Она думает, что победит статистику. Она не понимает: статистика — это не враг. Это симптом».

Дата записи — 1992 год.

За год до маминой свадьбы.

У меня дрожат руки.

Звонок в дверь.

Гордей. Кто же ещё.

Глава 7 ✦ Debug сердец одноклассников ✦

Гордей стоит на пороге — рюкзак на одном плече, термос в руке, под глазами тени.

— Ты спал вообще?

— Три часа. Норм. — Проходит мимо, оглядывается. — Это её квартира?

— Бабушкина. Да.

Он идёт медленно. Трогает корешки книг на полках, проводит пальцем по пыльному серванту. Гордей всегда так — сканирует пространство, считывает.

— Одна жила?

— Последние двадцать лет.

— Двадцать лет одна. — Он оборачивается. — И всё равно звонила твоей маме каждый месяц.

— Откуда ты...

— Ты написала ночью. — Достаёт телефон, показывает переписку. — Вот тут.

Не помню. Наверное, в полусне. Наверное, выложила ему всё — как всегда.

— Показывай, — говорит Гордей.

Веду его в комнату. Тетради разложены на полу — я не заметила, как вывалила все. Фотографии веером. Матрёшка в центре — как обвиняемая на суде.

Гордей садится рядом. Берёт тетрадь. Листает молча.

Минута. Две. Пять.

— Злат.

— М?

— Твоя бабушка была не сумасшедшая.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. — Он поднимает голову. Глаза серьёзные. — Она была дата-сайентист. До того, как это слово придумали. Она искала корреляции. Строила модели. Проверяла гипотезы.

— И что нашла?

Гордей откладывает тетрадь. Берёт другую. Третью. Четвёртую.

— Пока не знаю. Тут много. Нужно время.

— У нас есть время?

— А куда оно денется?

— Мама хочет закончить с квартирой до конца недели. Вещи — раздать или выбросить. Квартиру — продать.

— Тетради она не выбросит.

— Она их не открывала. За шесть лет — ни разу.

Гордей смотрит на меня долго.

— Боялась?

— Наверное.

— А ты?

— Что — я?

— Боишься?

Думаю. Честно думаю.

— Да. Но хочу знать больше, чем боюсь.

Он кивает. Как будто я прошла какой-то тест.

— Тогда давай работать. Ты — тетради с первой по пятую. Я — с шестой по девятую. Ищем триггер.

— Какой триггер?

— Она сама написала. — Гордей показывает страницу. — «Что запускает цикл?» Вот и узнаем.

Три часа мы читаем молча.

За окном темнеет.

Мама не приходит — уехала к тёте Ире, обсуждать наследство.

Я читаю про прабабушку Марию, которая вышла замуж в сорок девятом за военного лётчика. Про то, как он вернулся с Корейской войны другим человеком. Про то, как она терпела семь лет — а потом ушла. С двумя детьми. В никуда.

Читаю про бабушку Лену, которая поклялась, что будет иначе. Что она — умнее. Сильнее. Что она не повторит.

И повторила.

Двенадцать лет брака. Потом — развод. Потом — двадцать лет одиночества.

— Злат, — голос Гордея.

— Что?

— Нашёл.

Подхожу. Он держит девятую тетрадь, открытую на последних страницах. Почерк другой — крупнее, неровнее. Бабушка писала это незадолго до смерти.

«Я ошибалась. Сорок лет ошибалась.

Триггер — не событие. Триггер — возраст.

Не возраст женщины. Возраст ребёнка.

Когда старшему ребёнку исполняется столько, сколько было матери в момент травмы, — цикл запускается.

Антонина потеряла мать в 7. Её дочери было 7, когда брак развалился.

Мария потеряла отца в 8. Её дочери — мне — было 8.

Мне было 12, когда мой отец ударил мою мать в последний раз. Вике было 12, когда мы с мужем развелись.

Не совпадение. Закономерность. Тело помнит то, что разум забыл.

Вике — 44. Злате — 15.

15.

Мне было 15, когда я впервые подумала, что любовь — ловушка.

Цикл запустится снова.

Если не остановить».

У меня звенит в ушах.

— Злат, — говорит Гордей. — Тебе пятнадцать.

Я знаю.

Господи, я знаю.

Глава 8 ✦ Мама ✦

Мама возвращается в девять вечера.

Пахнет сигаретами. Она не курит — значит, тётя Ира. Значит, разговор был тяжёлый. Значит, делили что-то, что делить не хотели.

— Вы ещё здесь? — Она видит Гордея, тетради на полу, разложенные фотографии. — Что вы...

— Читали, — говорю я.

Мама замирает.

— Читали — что?

— Всё.

Тишина.

Гордей встаёт.

— Мне, наверное, пора.

— Нет. — Мама вдруг. Резко. — Останься. Ты... ты друг Златы. Ты должен знать. Если она... если вы уже...

Она не договаривает. Садится на диван. Руки трясутся.

— Мам. — Сажусь рядом. — Бабушка писала про триггер.

— Я знаю.

— Ты читала?

— Она мне рассказала. Тогда. Перед... — Мама сглатывает. — Перед тем как мы перестали разговаривать. Позвонила и рассказала. Про возраст. Про то, что я повторю. Про то, что Злата...

— Что — я?

— Что ты — точка бифуркации. Так она сказала. Точка, где система может пойти по-другому. Или сломаться окончательно.

— Почему я?

Мама смотрит на меня. Глаза красные.

— Потому что ты первая, кто знает заранее. Антонина не знала. Мария не знала. Я — не поверила. А ты... ты можешь выбрать.

— Выбрать что?

— Повторить или нет.

Гордей кашляет.

— Извините. Но это же... нельзя просто выбрать не повторять. Если это паттерн поведения, если он в подсознании...

— Можно, — говорит мама. — Если понять, где он начинается.

— Бабушка написала — в пятнадцать, — говорю я. — Ей было пятнадцать, когда она решила, что любовь — ловушка.

— Что случилось в пятнадцать?

Мама молчит.

— Мам?

— Её отец ушёл к другой женщине. В её день рождения. Пятнадцать лет. Утром — праздник. Вечером — чемоданы в коридоре.

Холод по спине.

— И она решила...

— Что не будет как мать. Не будет ждать, терпеть, надеяться. Не будет слабой. — Мама усмехается горько. — И стала сильной. Такой сильной, что оттолкнула всех, кто её любил.

Матрёшка лежит на столе.

Заклеенная.

— Мам. Что внутри?

— Не знаю. Честно — не знаю. Она заклеила её до моего рождения. Сказала — откроет та, которая будет готова.

— Готова к чему?

— Сломать цикл.

Смотрю на матрёшку. На шов, залитый пожелтевшим клеем.

— Мне нужен нож.

Глава 9 ✦ try { спасти_семью() } catch (реальность) ✦

Нож не берёт.

Клей слишком старый, слишком твёрдый. Шов не поддаётся — будто врос в дерево.

— Дай мне, — Гордей забирает матрёшку. Достаёт из рюкзака мультитул. — У меня есть идея.

Он не режет. Он греет — зажигалкой, осторожно, по шву. Клей темнеет, начинает пахнуть горелым.

— Не сожги, — шепчу.

— Не сожгу.

Минута. Две.

Щелчок.

Матрёшка раскрывается.

Внутри — не пусто.

Свёрнутая бумага. Пожелтевшая, ломкая. И что-то ещё — маленькое, металлическое.

Кольцо.

Обручальное кольцо. Тонкое, золотое, потемневшее от времени.

Мама вскрикивает.

— Это... это бабушкино. То самое. Она сказала, что потеряла его. В семьдесят восьмом. Сказала — потеряла.

Она не потеряла.

Она спрятала.

Разворачиваю бумагу. Руки дрожат.

Почерк другой. Не бабушкин — старше, аккуратнее. Чернила выцвели, но читается:

«Дочери моей дочери, или её дочери, или той, что придёт после.

Я, Мария Дмитриевна, пишу это в 1967 году. Мне тридцать семь лет. Я в разводе. Моя мать была в разводе. Её мать — тоже.

Мы не умеем любить. Не потому что не хотим. Потому что не умеем — оставаться.

Я думала — это судьба. Думала — проклятие рода. Думала — так и должно быть.

Теперь знаю: это страх. Передаётся как болезнь. От матери к дочери. Мы так боимся, что нас бросят, что бросаем первыми. Так боимся боли, что причиняем её сами. Так боимся повторить — что повторяем в точности.

Я не смогла остановить. Моя дочь, наверное, тоже не сможет.

Но может, та, что придёт после — сможет.

Я прячу это кольцо как напоминание. Это кольцо носила моя мать, когда ещё верила в любовь. Это кольцо я носила, пока не разучилась.

Та, что найдёт его, — та, что готова.

Не повторяй нас.

Останься».

Мама плачет.

Беззвучно. Слёзы текут, она не вытирает.

Гордей молчит.

Я держу письмо, которому почти шестьдесят лет.

И кольцо — которое носили женщины, разучившиеся любить.

— Злата, — мамин голос дрожит. — Я... мне нужно тебе кое-что сказать. Про папу.