Багровая луна. Том 2

Пролог

Путь к Озеру Забвенных Зеркал был для Амеруна не спуском в ад, а дорогой к освобождению. Длинные золотистые волосы, обычно убранные, теперь свободно струились по его плечам, касаясь спины легким, полным надежды шелестом. В его розовых глазах — глазах, видевших слишком много боли, — горел тихий, но упрямый огонёк веры. Веры в то, что всё это не зря. Что страдания, его и мира, наконец обретут смысл.

Он шёл впереди, и его светлая фигура в бледных одеждах казалась маяком в искажающемся пространстве Пути. Он не чувствовал усталости — только лёгкость предвкушения. Ключ к спасению всех, к искуплению дракона, наконец-то в его руках.

Когда они вышли на берег, и он обратился к Сомнусу, его голос звучал чисто, почти радостно.
— Дракон пришёл к месту очищения. Теперь всё будет хорошо. Я проведу тебя.

Он объяснял суть ритуала с искренним, открытым сердцем учёного, делящегося великим открытием. Он видел ледяную маску на лице Сомнуса и читал в ней не холодную жестокость, а привычную, глубоко запрятанную боль. Он просто боится, — думал Амерун с безмерным состраданием. Боится снова почувствовать. Я помогу ему.

— Для ритуала мне нужна будет твоя рука, — сказал он, протягивая ладонь. Его розовые глаза смотрели прямо, без тени сомнения. — Физический контакт нужен, чтобы я мог провести тебя сквозь воды прошлого. Я буду твоим якорем. Ты не потеряешься, обещаю.

Его пальцы коснулись холодной руки дракона. Холод встретил тепло, и Амерун улыбнулся чуть заметно, с грустной нежностью. Он чувствовал эту ледяную пустоту и всем существом стремился заполнить её своим светом.

Когда ритуал начался, и тёмный столб энергии взвился из глубин, Амерун отдался процессу полностью. Он открывал врата своей души не как жертва, а как целитель, предлагающий лекарство. Он посылал в ледяное сознание Сомнуса самые яркие, самые тёплые воспоминания: первый луч солнца после долгой ночи в библиотеке, беззвучный смех брата над глупой шуткой, чувство тихого благоговения перед красотой мира. Он делился своей силой — силой видеть хорошее даже в самом мраке, силой верить.

Он чувствовал, как что-то внутри Сомнуса дрогнуло, затрепетало. Сердце Амеруна забилось радостно и часто. Он принимает! Он чувствует! Это был момент торжества, момент, ради которого стоило жить и страдать. Слёзы благодарности навернулись на его розовые глаза, сделав их влажными и сияющими.

— Не бойся, — прошептал он, и его голос был тёплым, ободряющим шёпотом, полным любви ко всему сущему и особенно — к этой искалеченной душе перед ним. — Это всего лишь боль... чтобы родиться заново. Я с тобой.

Он ждал ответа. Ждал проблеска понимания, облегчения, может быть, даже благодарности в тех ледяных глазах.

Ответ пришёл не взглядом.

Это было движение — резкое, стремительное, лишённое всякого смысла. Амерун увидел лишь смазанный силуэт, почувствовал ледяное касание у своей груди. И сначала не понял. Его розовые глаза широко распахнулись от удивления, а не от ужаса. Что он делает?

Затем боль. Белая, разрывающая, невообразимая боль, вырвавшая из его горла беззвучный крик. Он посмотрел вниз и увидел ледяные когти, глубоко вошедшие в его грудь, разрывающие ткань, плоть, жизнь. Он почувствовал хруст своих собственных рёбер — звук, который отозвался внутри чудовищным эхом. Его золотистые волосы взметнулись в немом танце агонии.

Он поднял взгляд на Сомнуса. Его розовые глаза, ещё секунду назад полные света и надежды, теперь отражали только чистое, абсолютное, детское недоумение. В них не было ужаса. Был лишь вопрос. Глухой, немой вопрос: Зачем? Почему? Я же... я же хотел помочь...

— Вот она, твоя сила? — услышал он хриплый голос, и слова не складывались в смысл. Они были просто странным, пугающим шумом. — Вот твоя... душа?

И тогда внутри его груди, там, где билось его преданное, доверчивое сердце, что-то сжалось, рвануло — и вырвалось наружу.

Всё завертелось. Боль отступила, сменившись странной, нарастающей пустотой. Он почувствовал, как падает, как тёплая влага заливает его шею, грудь. Он увидел в мелькающем калейдоскопе свои золотистые пряди, окрашенные в алый. Увидел свою же руку, беспомощно простёртую к небу. И последним, что запечатлели его розовые глаза, ставшие тусклыми и безжизненными, было лицо Сомнуса. Лицо человека, в которого он верил до самого конца. Даже сейчас, в эту последнюю секунду, его угасающее сознание пыталось найти в нём оправдание, следы той боли, которую он так хотел исцелить.

Он не услышал плевков и проклятий. Не увидел, как Шива вершит свой суд. Его тело, лёгкое и разбитое, отброшенное к воде, медленно сползло с обсидиановой плиты. Золотые волосы расплылись на поверхности нефритовой воды, как сияющий, печальный нимб. Розовые глаза, широко открытые и уже ничего не видящие, смотрели в вечно молчащее небо Сомниума.

Он так и не понял. До самого конца не понял, что произошло. Его последней мыслью был не ужас, не проклятие, а тот самый, наивный, невысказанный вопрос, застывший в стекленеющих глазах:

...Почему?

И тишина. Холодная, полная, беспросветная тишина воды, принявшей в свои глубины самое хрупкое и самое светлое, что было в этом мире. Он верил до конца. И эта вера стала его саваном.

Глава1

Сознание вернулось к нему не через пробуждение, а через падение. Не в воду, не в пустоту, а в чистейшее, пронзительное знание. Оно заполнило его, как ледяная вода лёгкие утопающего. Он был мёртв. Он был убит.

Амерун открыл глаза, которых у него больше не было, и увидел.

Он стоял — или, вернее, его душа была явлена — в бескрайнем пространстве, где пол был из чёрного, полированного обсидиана, отражавшего не звёзды, а спирали галактик, а куполом служило переплетение светящихся сиреневых и золотых нитей, живых и пульсирующих, как нервы вселенной. Воздух вибрировал тихим, многослойным гимном, который звучал как шёпот всех когда-либо произнесённых молитв и всех данных, но нарушенных клятв.

И перед ним — Она.

Шива. Богиня в её аспекте Трансформации и Разрушения. Не гневная истребительница, а холодная, безмерная созерцательница. Её кожа отливала глубоким сине-фиолетовым цветом ночного неба перед рассветом, и сквозь неё, казалось, просвечивали далёкие созвездия. На лбу сияла не третий глаз, а сложная, светящаяся изнутри тиара-мандала, тончайшее плетение из сияющих линий, внутри которого медленно вращались, рождались и гасли целые звёздные системы. Она сидела в позе лотоса, паря над самым полом, а из её четырёх рук исходило мягкое сияние: в одной — барабанчик времени, в другой — пламя перемен, третья была сложена в жест бесстрашия, а четвёртая указывала на него.

Он хотел закричать. Спросить, где он, что происходит. Но знание, в котором он купался, уже давало ответ. Это — за гранью Сомниума. За гранью реальности. Это — суд, который наступает после.

— Ты не должен был сюда попасть, мальчик, — голос Шивы не звучал ушами. Он возникал прямо в сознании, тихий, мелодичный и беспощасно ясный. — Твоя нить была аккуратно подрезана для иной цели. Твоя смерть была не трагедией. Она была… инженерным решением.

— Что? — единственное слово сорвалось с его духовных губ. Оно прозвучало жалко, по-детски потерянно. Он смотрел на свои руки — они были полупрозрачными, слегка светящимися золотистым, как и его волосы. Он был призраком. Призраком самого себя.

— Принц-дракон Сомнус, — продолжала Шива, и в её «голосе» не было осуждения, лишь констатация факта, — это душа из иного мира. Душа, ищущая возвращения в свою подлинную плоть, что лежит в твоём мире, прикованная к машинам, между жизнью и смертью. Но для «Перемены», для подмены, нужен был совершенный сосуд. Чистый. Одухотворённый. Чувствительный. Ты.

Каждое слово било, как молот. Инженерное решение. Сосуд. Подмена.

— Нет… — простонал Амерун. — Он… он говорил об очищении… об искуплении… Он хотел помочь миру… Мне…

В мандале на лбу богини сменилась картина. Он увидел себя — доверчивого, с сияющими от надежды розовыми глазами. Увидел, как протягивает руку. Увидел ледяные когти, вонзающиеся в его грудь. Он почувствовал это снова — дикую, разрывающую боль. Но теперь к боли примешивалось нечто новое, более страшное. Понимание.

Это не было вспышкой ярости. Не было ошибкой. Это был план. Его вырастили, его подготовили, его успокоили ложной дружбой, чтобы в нужный момент… выпотрошить, как рыбу, ради сияющей жемчужины его души, его дара.

— Он убил меня… чтобы украсть моё тело? — его голос-мысль задржал, затресся, как лист на ветру. Всё его естество, всё, чем он был — оракул, брат, мечтатель — восстало против этой чудовищной простоты.

— Да. Все верно, дитя. Он совершил "Перемену" и живет теперь в твоём теле. — Шива слегка наклонила голову. — Но твоя смерть была слишком… эмоциональной. Ты не просто умер. Ты был растерзан. Твоя душа, вместо того чтобы покорно остаться в Сомниуме, оторвалась с такой силой отчаяния и несправедливости, что притянулась сюда, ко мне.

Шок начал кристаллизоваться. Лёд уступал место огню. Медленному, первоначальному, глубокому огню, который начал разливаться по его призрачным венам.

— Он… использовал меня, — прошептал Амерун. Боль предательства, холоднее и острее любой физической раны, пронзила его. Каждая успокаивающая беседу, каждый совет, этот ложный покой в его присутствии… всё было ложью. Инструментом манипуляции. Его вера, его наивная, глупая надежда были просто удобным рычагом, чтобы повернуть его к жертвеннику.

Розовые глаза призрака потемнели, наполнились кровавым отблеском. Его полупрозрачная форма задрожала, и от неё пошли волны искажения, как от жары.
— Он говорил мне о силе… а сам вырвал моё сердце. Он говорил о порядке… а совершил самое гнусное предательство!

Гнев нарастал, бурлящим потоком смывая остатки шока и отчаяния. Это была не слепая ярость. Это была сфокусированная ярость. Ярость жертвы, увидевшей лицо своего палача без масок.

— Я ХОЧУ ЕГО МУЧИТЬ! — голос-мысль Амеруна прорвался наружу, раскатистым эхом потрясая сиреневые своды. — Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН ПОЧУВСТВОВАЛ ТЫСЯЧНУЮ ДОЛЮ ТОЙ БОЛИ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЕГО МИР РУХНУЛ!

Шива наблюдала. Её выражение не изменилось.
— Месть — тоже форма трансформации. Но бесплотный дух может только наблюдать. Сила для мести требует… платы.

— ЧТО УГОДНО! — выдохнул Амерун. Золотистый свет его души пылал теперь алым и синим. — Я уже отдал всё! Мой дар, мою жизнь, мою веру! Что ещё можно отнять?!

— Твоё будущее, — просто сказала Шива. — Твоё покоившееся тело в реальном мире станет не сосудом для жизни, а клеткой. Клеткой с отравленным воздухом. Каждый миг пребывания в нём души Сомнуса будет для него пыткой. Боль от ран, которые он тебе нанёс, будет эхом отзываться в его новом сознании. Холод твоего мёртвого сердца будет леденить его душу. Твоя плоть станет его вечной тюрьмой. Это — первый пункт.

Амерун слушал, жадно впитывая каждое слово. Да. Да! Пусть каждый его вдох в его теле будет напоминанием об украденном дыхании! Пусть каждый удар его сердца будет отдаваться болью вырванного!

— А второй? — его голос стал тише, но плотнее, острее.

— Второй — одна ночь, — продолжила богиня. — Одна ночь в Иделии. Не в твоём старом теле. Я дам тебе новую, временную форму. Плоть и кровь. И власть, достаточную, чтобы пролить реки крови тех, кто причастен к этому заговору. Кто стоял за троном дракона в том мире. Ты сможешь убить его императорскую семью. Разрушить его опору. Оставить ему… послание. Но только на рассвете эта форма рассыплется в прах. Ты вернёшься сюда, в это промежуточное царство, ждать, пока твоя тюрьма сделает свою работу.