Бах. Моя по праву долга

Глава 1

– Помогите мне!

Я залетаю в кабинет на негнущихся ногах. От страха всё расплывается пред глазами, а сердце бешено выстукивает в груди.

– В какой позе помогать? – раздаётся мужской голос.

Я ошалело моргаю, фокусируя взгляд на мужчину. Он сидит за столом, откинувшись в кресло.

Ой-ой.

Первое, что бросается в глаза – его размер. То есть, размер его тела! Насколько он большой…

Не просто «спортивный», а крупный настолько, что кажется: если он встанет, его придётся обходить, как шкаф.

Мужчина занимает пространство так, будто кабинет построили вокруг него: широкие плечи упираются в спинку кресла, крупные руки лежат на столешнице.

На нём тёмная рубашка, ткань натягивается на мускулах, демонстрируя каждый изгиб.

Ощущение, что даже в ателье, где явно на заказ шили его костюм, не хватило ткани.

Я физически не могу отвести взгляд от мужчины. Это буквально невозможно.

Словно всё нутро вибрирует, сжимается от опасности. И хочет следить за хищником, который может растерзать меня.

Мужчина поднимает глаза. Я нервно сглатываю, проваливаясь в бездну. Глаза у него тёмные.

Не карие, а именно тёмные. Почти чёрные в этом освещении.

Мне хочется сделать шаг назад, чтобы увеличить расстояние, но ноги не слушаются: будто пол под каблуками стал вязким.

– Ну так что? – мужчина криво ухмыляется. – В какой позе помогать?

– Я не…

Я начинаю заикаться от неожиданности, чего со мной никогда не случалось.

Но этот мужчина своим взглядом давит так, что слова просто прячутся в глубинах сознания.

Соберись, Рая!

– Я здесь не для подобного, – чеканю. – И буду благодарна за то, что подобные ремарки впредь не повторятся.

– Благодарность на коленях выражают, девочка, – скалится он. – Приступишь сейчас или позже?

– Прекратите! Что вы такое говорите?!

Я задыхаюсь от возмущения. Кожа лица вспыхивает, начиная пылать. Стыд режет до крови.

Почему пошлости говорит этот ужасный мужчина, а неловко становиться мне?

Я поджимаю губы, стараясь схватить эмоции под контроль. Но они разлетаются, смешиваются, выстреливают гремучим коктейлем.

Страх покалывает под кожей, пока смущение скручивает голосовые связки. Растерянность подливает масла в огонь.

Мне кажется, я буквально горю – как будто все мои реакции вынесли на поверхность и оставили напоказ.

Я бросаю взгляд на табличку, стоящую на столе. Убеждаюсь, что не ошиблась.

Ну да, всё верно! Иванов Пётр Фёдорович. Адвокат.

Именно он мне и нужен!

Снова перевожу взгляд на мужчину. И вот как-то мне не совсем верится, что он Пётр.

Или хотя бы Александр какой-то.

У мужчины яркая, восточная внешность. Смуглая кожа, тёмные волосы.

Лицо у него…

Грубое, хищное. Не смазливое, как у мальчиков. А с тяжёлыми линиями, как у опасного мужчины.

Чёткая линия скул, крупная челюсть, щетина.

Да уж. От «Петра» у него ровным счётом ничего.

– Я ищу Иванова, – выдавливаю. – Мне нужен он и…

– И? – усмехается мужчина. – Считай, что нашла его. Дальше что?

– Это вы?

– Ну?

Короткие ответы окончательно выбивают меня из колеи. Мужчина настолько безразличен, что я не нахожусь с ответом.

И меня это бесит. Буквально взрывает внутри от злости на саму себя.

Потому что я никогда не была мямлей. Никогда не терялась, всегда могла ответить любому грубияну.

Но с этим верзилой…

У него тяжёлая энергетика. Тяжёлая, плотная. Как давление перед грозой, когда воздух будто прижимает к земле.

Своим безразличием он буквально перерезает нервы в моём теле, заставляя ощущать полную растерянность.

Потому что мужчина не играет. Не притворяется. Не демонстрирует ничего напоказ.

Ему действительно всё равно.

Он не старается производить впечатление – и именно поэтому производит его слишком сильно.

Это человек, который не живёт на эмоциях момента. Он живёт на последствиях.

Взгляд мужчины скользит по мне. Не демонстративно, не «раздевает», а оценивает, как оценивают вещь: посадку, форму, уязвимость.

И мне хочется прикрыться, поправить одежду, сделать хоть что-то, чтобы вернуть себе ощущение контроля.

– Мне нужен адвокат, – повторяю чуть твёрже. – Меня прислал мой отец.

– А, вот как, – растягивает мужчина, откидываясь на спинку кресла. – А я думал, что ты шлюшка по вызову. Ошибся. Хотя… Ты подумай, явно будешь иметь успех.

Глава 2. Бахтияр

Девчонка сжимается сильнее, будто пытается стать меньше. Вдавиться в обивку. Раствориться.

Не получается.

Такие, как она, не исчезают. Они бросаются в глаза именно тогда, когда боятся.

Её глаза распахнуты. Они и так, сука большие, крупные. Но сейчас… Круглые, огромные.

Серый цвет глаз под светом ламп превращается в стальной. Поблёскивает страхом и яростью.

Дерзкая, избалованная сучка. Которая думает, что может хоть что-то контролировать.

Привыкла, что мир отступает, стоит ей назвать свою фамилию. Сейчас это не работает – и это видно.

Взгляд мечется, цепляется за меня, за стол, за дверь, но каждый раз возвращается обратно. Ко мне.

Губы плотно сжаты. Она пытается удержать дрожь, но подбородок выдаёт. Тонкий, упрямый.

Дочь Мадиева. Вся его спесь. Вся его вера в собственную неприкосновенность.

Вся его ошибка – сидит сейчас напротив меня и изо всех сил делает вид, что не боится.

А она боится. И это…

Это лучше, чем я ожидал. Внутри – ровное, плотное удовлетворение. Триумф не кричит. Он давит.

План сработал идеально.

Мадиев отправил ко мне самое ценное, даже не понимая, что делает. Слишком привык, что мир прогибается под его имя.

Не сегодня.

Я смакую свой успех несмешно. Как выигранную партию, где противник даже не понял, в какой момент проиграл.

Девчонка вздрагивает. Её светлая кожа покрывается румянцем. Она горит изнутри, и это видно.

– Лучше? – она нервно сглатывает, её розовые губы распахиваются. – Ну, к примеру… Отпустить меня. Это будет лучше.

Усмехаюсь. Попытка девчонки дерзить – щекочет нервы. Забавляет и при этом раздражает.

Она ёрзает, одёргивая блузку. Её наряд строгий, выверенный. Слишком официальный для её возраста.

Папина девочка, которую с детства учили выглядеть «достойно». Закрытый ворот, длина ниже колен, ни одного лишнего сантиметра кожи.

И всё равно – фигура читается. Просматривается сквозь ткань, выделяется.

Девчонка часто дышит, отчего её грудь колышется всё чаще. Ткань натягивается, демонстрируя формы.

– Для тебя? – усмехаюсь.

– Для вас, – она кривится. – Потому что когда мой отец узнает, что вы попытались угрожать мне…

– Я не пытаюсь, девочка. Я сразу делаю. Всё, что хочу.

Я наслаждаюсь её реакциями. Чистыми, открытыми, пиздец яркими.

Гондон-Мадиев не научил девчонку, как эмоции прятать. Не выдрессировал.

И теперь они все – передо мной. Пиздец какие вкусные и открытые. Сладкие.

Сука, то как девка боится – оседает сладким нектаром на языке. Щекочет нёбо.

Как хороший крепкий алкоголь – сначала обжигает, потом тянется теплом по горлу.

Обычное подобное так не вставляет. Привык к тому, что все головы склоняют, когда я появляюсь.

А у неё искра есть. Но при этом она понимает то, что привычный мир разрушился.

Она залетела со своими «должны» и гордым взглядом. И как быстро прогнулась.

Ещё до того, как я говорить начал. Чисто под взглядом моим прогнулась. Отступила.

А значит – с этой девкой проблем быть не должно. Она быстро подчинится. Сделает то, что нужно мне.

Будет послушной игрушкой.

С которой можно и разлечься.

– Что вам нужно? – она кривится. – Мой отец…

– Всегда так делаешь? – наклоняюсь ближе. – Именем своего голимого папаши прикрываешься? Сама ничего из себя не представляешь?

– Видимо, вам не понять, что такое быть частью династии. И какая сила стоит за фамилией. Потому что когда отец узнает…

– Когда твой папаша узнает о происходящем – он нихуя сделать не сможет. Если я скажу – он лично тебя мне отдаст. Как игрушку.

Она рвано выдыхает. Её глазища становятся больше. Пиздец какие огромные на фоне её круглого лица.

Прямые светлые волосы обрамляют лицо, срезая девчонке несколько лет. Едва на восемнадцать тянет, хотя в паспорте цифра побольше.

Походу, Раяна начинает хоть что-то шарить. В глазах появляется блеск слёз, а губы подрагивают от паники.

– Ч-что вам надо? – она выдыхает рвано. – Я не…

– Слова потеряла? – усмехаюсь.

Подаюсь ближе, вплотную к девчонке. Чувствую её дрожь. Её страх по воздуху плывёт.

Настолько ближе, что могу рассмотреть блёклые веснушки на её светлой коже. Как подрагивают длинные ресницы.

Она красивая. Не вызывающе. Опасно.

Такая красота не продаётся. Она становится причиной войн.

Но заебись, что я не покупаю.

Я забираю.

Глава 2.1

Девчонка теряется. И, сука, как же заходят её эмоции. Вставляют. Триумф бьёт резко, хлёстко, сразу в голову.

Будто всё нутро, годами скованное льдом этой хуйни, этой «войны», наконец-то сжалось – и выдохнуло паром яростного, победного удовлетворения.

Девчонка сидит, вжавшись в кресло. Глазища – пиздец. Совсем круглые, вытаращенные.

Страх мельтешит в них белыми искрами, ярость – стальными занозами, а где-то в самой глубине – щемящая, невинная растерянность.

Не встречал я таких девок, которые бы настолько всё напоказ вываливали.

Тупо, щедро, не сдерживаясь. Каждая моя фраза – как камень, брошенный в гладкую поверхность озера.

И по её лицу идут круги – явные, чёткие. Сначала шок – брови взлетают, губы приоткрываются.

– Долг? – её губы подрагивают. – Если есть долг, то это вам к отцу, а я…

– А уже не такая смелая? – ухмыляюсь я. – Как фамилией швыряться – так сразу. А платить – и не к тебе вопросы? Долг семьи Мадиевых. А ты – Мадиева.

Эффект – мгновенный. Как пощёчина. Она аж подпрыгивает на месте, всем телом дёргается.

Руки, до этого стиснувшие папку с её бесполезными бумажками, разжимаются.

Девчонка вздрагивает. Глазами своими лупоглазыми смотрит на меня. Не понимает. Не врубается. Ресницами взмахивает.

Блядь.

Хули ж ты, Мадиев, так хуёво дочь воспитал? Она же ходит по миру, как новорождённый котёнок с золотым ошейником.

Ей же любой воспользоваться может.

И это не предъява. Не злорадство даже. Мне на её судьбу, на её будущие слёзы и испуганные ночи – похуй.

Скорее, тихая, ёмкая благодарность.

– Так что расплачиваться придётся, – продолжаю. – Во всех позах.

Её щёки, и без того бледные, становятся прозрачными, восковыми. Кровь отливает куда-то вглубь, оставляя кожу холодной и безжизненной.

Только глаза – живые. В них происходит извержение. Стыд – алый, жгучий, как лава. Унижение – колючее, ледяное.

– И придётся тебе выучить мои любимые, – добавляю я, наклоняясь чуть ближе. – Хочешь или нет – шлюшкой тебе придётся поработать.

Девчонка отшатывается, как от пощёчины. Смотрит на меня с ужасом. Вот-вот в обморок ёбнется.

Но мне на её душевную организацию глубоко похуй.

– Встаём, – говорю я без интонации.

И сжимаю её плечо. Дёргаю на себя, заставляя подняться. Она подскакивает.

Блядь.

Реально не думал, что её глаза могут ещё огромнее стать. Казалось бы, куда уже. Ан нет.

Зрачки расширились так, что почти съели радужку серо-стального цвета. Остались лишь тонкие ободки, обрамляющие бездонные чёрные дыры страха.

Ресницы, мокрые от навернувшихся, но так и не упавших слёз, слиплись в острые, тёмные лучики.

Реально как куколка.

Правда же похожа. Не на эти современные, резиновые рожи. А на старые, фарфоровые.

Те, что раньше на полках у бабушек стояли. Хрупкие до жути. Одно неловкое движение – и отломишь ручку, ножку, а на лице навсегда останется эта ебучая, застывшая улыбка и пустота в глазах.

Раяна – такая же дорогая кукла. У неё такие же огромные, стеклянные глаза. Та же хрупкость в плечах.

– Я сегодня добрый, – скалюсь я, не отодвигаясь ни на миллиметр. – Выбор дам.

Она замирает. Дрожь на секунду стихает, смениваясь напряжённым, леденящим ожиданием.

Она знает, что никакой «доброты» здесь нет. Что любой выбор – это ловушка. Но надежда – стерва глупая. Она цепляется даже за это.

– К-какой? – выдыхает она. – Я не…

– Сразу раком? Или с отсоса начнёшь? Учти, я люблю грубо. Мне нравится, когда сопротивляются. Это возбуждает.

Эффект – атомный. Словно я не слова сказал, а вогнал ей под рёбра раскалённый прут.

Вся её кровь, кажется, одним махом приливает к лицу. Оно становится алым, пунцовым, будто её ошпарили.

А после…

Сука. Что-то меняется.

Вижу этот момент краем глаза. Она не просто дышит. Она втягивает воздух – резко, глубоко, будто перед прыжком.

И в её глазах, в этих серых, испуганных озёрах, вдруг появляется островок. Крошечный, хрупкий, но твёрдый. Островок чего-то, что не страх.

– Плохо, – фыркает она. – Потому что я предпочитаю нежно и по согласию. И с теми, кому срок не грозит. Видимо, не судьба.

– Думаешь, можешь решать здесь? – мои губы растягиваются в оскале. – Мозги в вашей семье явно не в почете.

Моя ладонь, большая, тяжёлая, перемещается. Плывёт по воздуху, давая ей время осознать траекторию, понять, куда она ляжет.

Девчонка замирает, её глаза следят за движением, полные того самого глупого вызова, который уже начинает трескаться по краям от приближающейся реальности.

Глава 3

Я не понимаю, как мы оказываемся в машине. Всё – обрывками. Вспышками.

Как будто кто-то вырвал страницы из книги и склеил их в случайном порядке.

Всё смазано. Расплывчато. Как будто я смотрю на мир через толстое, мокрое стекло.

Каждый раз, когда я пыталась вырваться – этот амбал сжимал меня крепче.

И сейчас, сидя в салоне, я всё ещё чувствую его прикосновения. Мои предплечья вибрируют.

Невидимо, под кожей. Словно мышцы помнят тот захват и до сих пор пытаются сбросить невидимые оковы. Кожа на плече и на шее горит.

В салоне тепло. А меня трясёт. Постоянно. Тело не знает, что делать: кричать, бороться или замереть.

Оно выбирает всё сразу, и получается этот жалкий, унизительный трепет. От страха. И от отвращения.

Я пытаюсь собраться. Сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Острая, ясная боль должна прорезать этот туман. Должна.

Как мне с этим справиться? У меня нет алгоритма. Нет инструкции «что делать, когда тебя похитил маньяк, который ненавидит твоего отца».

Всё, что я умела – это вести переговоры, составлять договоры, выглядеть безупречно и звонить папе, если что-то шло не так.

Папочка, куда ты влип? Что ты натворил?

Мой отец – сильный. Умный. Он не мог «влипнуть». С ним что-то не так, ошибка, подстава.

Я действительно привыкла полагаться на фамилию и на своего отца. Всю жизнь. Это была не просто уверенность. Это была аксиома, закон мироустройства.

Я – Раяна Мадиева. Со мной ничего не случится. Потому что за мной – стена. Потому что само моё имя – оберег. Даже если будет беда – она решаема.

А сейчас магия не сработала. Она дала сбой в самый критический момент. Я назвала фамилию – и амбал рассмеялся.

И теперь увозит меня в непонятном направлении. Прочь от этого места. В неизвестность.

Ну, не прям громила за рулём. Его водитель.

Мы сидим в огромном, шестиместном джипе. Чёрная лакированная громадина, которая катится по городу, будто танк.

Водитель и ещё один такой же каменный человек – охранник – на первом ряду.

Потом – второй ряд. Там восседает мой похититель. И ещё один охранник. Молчаливый, сканирующий пространство.

И я… Я на последнем, мелком ряду. Том самом, который в таких машинах существует лишь формально, для галочки.

Согнувшись в три погибели. Мне буквально пришлось вползать сюда, цепляясь каблуками за порог, под холодными взглядами мужчин.

Это не сиденье. Это насмешка. Узкая, жёсткая скамейка, куда втиснуться может только ребёнок или… Или тот, кого хотят поставить на место.

Это часть его игры. Громила словно специально выбрал для меня такое место. Чтобы я физически ощущала свою ничтожность.

Страх приобретает физическую форму – это спазм в сведённой спине, это холод в онемевших пальцах ног.

Я не привыкла к подобному. Это не только из-за того, что я какая-то там избалованная девчонка. Дело не в удобствах.

Дело в уважении. В статусе. Я заслужила своё место. Я лучшая на своём курсе. Я получила золотую медаль не потому, что папа заплатил, а потому, что пахала ночами.

Я тружусь! Я встаю в семь, чтобы быть в офисе к девяти. Я знаю, как читать балансы, как вести переговоры, как составлять бизнес-планы, которые работают.

Я решаю проблемы. Сложные, запутанные, финансовые и юридические проблемы. Я не беспомощная дурочка!

Просто такие проблемы никогда не были связаны с громилами, которые хотят меня в качестве долга!

Ни один учебник, ни один бизнес-тренер, ни один папин совет не подготовил меня к этому.

К человеку, который не ведётся на аргументы, на деньги, на угрозы закона. Который живёт по своим, диким, жестоким правилам.

В бизнес-школе не учили, как нужно обращаться с преступниками. Серьёзное упущение в программе. Надо будет написать декану.

Ввести курс: «Основы ведения переговоров с психопатами, воспринимающими тебя как живую валюту».

Я могу вести переговоры. Чёрт возьми, я в этом хороша. Мой босс частенько меня на это и ставил.

Никто не воспринимал всерьёз девушку в элегантном костюме, с аккуратным хвостиком и открытым взглядом.

Они видели «папину дочку», статистку, красивую картинку. Разрешали говорить. Снисходительно улыбались. А потом…

Потом я уходила с предварительным соглашением, где наши условия были прописаны так, как нужно нам.

Потому что я умею ориентироваться. Я знаю, что делать. Меня не просто «запихнули» в нужный офис. Я заслужила это место.

Всё в моей жизни мне приходилось заслуживать и выбаривать.

Пусть я и работаю не так давно, совмещая с учёбой, но я быстро учусь. Стараюсь.

Всегда старалась. Не опозорить отца. Не подвести. Не быть тем самым стереотипом – бестолковой наследницей.

Я с детства понимала, какая ответственность на меня возложена. Фамилия – это не только привилегия.

Это – обязательство. Быть лучше. Умнее. Сильнее. Доказывать, что ты не просто случайный выигрыш в генетической лотерее.

Никто никогда об этом не думает. Никто не видит железного расписания с детства, где ребёнком быть и нельзя.

Никто не чувствует этого невидимого, но прочного корсета из ожиданий и запретов.

С деньгами приходят не только возможности. Приходит огромный, невидимый груз требований.

И ты с ним живёшь. Каждый день.

И сейчас этот груз, это всё моё «правильное» воспитание, все мои навыки – бесполезны.

И я беспомощна.

Всё, что я могу – дрожать от страха и перебирать самые глупые варианты.

Максимум, я могу стянуть тонкий ремешок на талии. И попытаться придушить этого ублюдка сзади?

А потом что? Его охранник слева развернётся и одним шлепком отправит меня в нокаут.

Или водитель просто резко затормозит, и я полечу в лобовое стекло.

Машина сворачивает с оживлённой магистрали. Мы едем по более тёмным, тихим улицам.

Страх, приглушённый на время бессильным анализом, снова поднимается, холодной волной. Мы приближаемся к точке назначения.

Глава 3.1

Растерянность парализует. Зачем мы сюда приехали? Что происходит?!

Я не понимаю, что задумал этот ублюдок. Думала, он просто домой привезёт, а тут…

Машина плавно подкатывает к воротам. Вернее, к небольшой пристройке рядом с ними – будке охраны.

Я знаю эту будку. Я проходила здесь проверку. Всего пару дней назад, когда посещала отца.

Всё внутри сжимается. Желудок превращается в тугой, болезненный узел. Мне не по себе.

– Бах, – говорит водитель, поворачивая голову. – Заезжаем?

– Нет, – отрезает мой похититель. – На выход, куколка.

Значит, его зовут Бах? Так себе имечко. От великого и элегантного композитора в этом мужчине ноль.

Но это не мешает громиле вытащить меня из джипа, как пушинку. Я даже не успеваю среагировать.

Я оглядываюсь по сторонам краем глаза, будто ищу спасения в этой пустынной, освещённой жёлтым светом прожекторов зоне.

Растерянность переполняет меня до краёв. Я чувствую тепло мужского тела сквозь рукав блузки.

Чувствую силу, которая может переломить мне кость как сухую ветку. И от этого трепет становится только сильнее.

Его тяжёлая аура давит. Будто воздух вокруг него гуще, тяжелее. Я иду рядом, и мне не хватает кислорода.

Мы проходим мимо будки. И никто даже не спрашивает у нас документов. Просто пропускают.

Растерянность сменяется леденящим душу осознанием. Если Баху можно такое… То на что ещё он способен?

Мы переступаем порог. Попадаем в узкий, длинный, ярко освещённый коридор.

– Пикнешь лишнее, куколка, – цедит Бах сквозь зубы. – Затолкну в ближайшую комнату и выебу.

– Ты…

– Я выебу, кто ж ещё. Так что не заставляй начинать дрессировку прямо здесь. А то мало ли кто ещё подтянется.

Всё моё тело будто наполняется свинцом. Дрожь замирает, смениваясь оцепенением.

Слова висят в воздухе, липкие и тяжёлые, как паутина. В груди – жар, липкий и тревожный, будто под рёбрами разожгли костёр из стыда и ужаса.

И в этой доле секунды, в этом остром, болезненном глотке воздуха, что-то щёлкает. Ярость.

Я не знаю, откуда это берётся. Может, от отца, от его упрямства. Может, от осознания, что терять уже всё равно нечего.

Но прежде чем страх успевает снова накрыть с головой, я слышу свой собственный голос:

– Да? – хмыкаю я, почти не узнавая себя. – А в чём проблема, если подтянуться? Боишься, что не вывезешь? Конкуренции испугался? Джип у тебя большой… Знаешь, что говорят про попытку компенсировать? Большая машина – маленький…

Я не успеваю договорить. Бах резко, одним движением, тормозит. Разворачивает меня лицом к себе.

Мужчина нависает. Блокирует собой весь свет, всё пространство. Его лицо в сантиметре от моего.

В его глазах нет злости. Есть что-то гораздо хуже холодный, живой интерес. Как у хирурга, который нашёл интересный нерв.

– Не выёбывайся, – криво усмехается он. – А если так хочешь проверить размер моего хуя – вперёд. Прямо сейчас.

Я теряюсь. Вся моя наспех собранная дерзость рассыпается в прах. Я не могу ответить. Не могу даже смотреть ему в глаза.

– Так я и думал, – усмехается Бах. – Нихера ты не можешь. Так что и не пытайся показывать зубки. Тем более, я предпочитаю без них.

Я не до конца понимаю, на что это намёк. Но мне он не нравится. Хорошего ждать от этого амбала нельзя.

Не отпуская моего локтя, он снова дёргает меня, заставляя двинуться вперёд.

Мы молниеносно проходим все проверки, нигде не ждём. В прошлый раз я почти час ждала встречи с отцом.

А теперь нас ведут, вернее, как VIP-персон, которым закон не писан.

Коридоры длинные, безликие. Атмосфера угнетающая физически. Давит сама эта серая, казённая безысходность.

Здесь нет уюта, нет жизни. Есть только функция: содержать, охранять, ограничивать.

Нас заводят в большое, пустое помещение. Вдоль одной стены – ряд кабинок, отделённых друг от друга перегородками и толстым, мутным стеклом.

Под каждым стеклом – узкая столешница и два телефонных аппарата с потрёпанными шнурами.

Я уже была здесь. Тогда здесь было шумно, людно. Все говорили одновременно в телефоны, плакали, стучали ладонями по стеклу, пытаясь передать тепло через холодный пластик.

Разговор с отцом был скомканным, неуклюжим. Я пыталась быть сильной, деловой, предлагала решения, адвокатов, связи. Он кивал, но глаза его были где-то далеко.

Глаза человека, который впервые ощутил на себе всю тяжесть этой системы и понял, что деньги и имя – не всегда щит.

Но теперь ещё хуже. Ведь в комнате никого. Бах тащит меня к дальней кабинке.

Он грубо усаживает меня на хлипкий стул. Мужчина берёт второй такой же стул, ставит рядом.

Потом садится. Не разваливается, а садится чётко, твёрдо, занимая пространство так, будто это его личный трон.