Барышня под прикрытием

Пролог

Пролог

— Ох, ты ж деточка, опять сбегаешь! Сколько можно? Свадьба скоро, а ты всё за своё! — Федосья даже носом всхлипнула неодобрительно. И головой покачала, а глаза такие печальные состроила, что я чуть не засовестилась.

Но всё равно продолжила застёгивать на груди жилет из дешёвого толстого сукна. Поверх с помощью Федосьи натянула пиджак. Шарфом обвязала шею и волосы спрятала под клетчатый кепи.

— Не могу остаться. — Я покачала головой. — Он идёт, чтобы всё разрушить. Я проверить должна. Не бедуй, к вечеру буду дома. Скажи, приболела.

— Так, вечером ужин с отцом вашим! — всплеснула руками Федосья.

И я улыбнулась.

— Приду вовремя! И буду паинькой на весь оставшийся ужин. Обещаю! — я чмокнула кухарку в щеку и побежала к чёрной лестнице.

Кибитка, как обычно, стояла за поворотом, уже приготовленная нашим сторожем. Вереск — запряжённый конь — встретил меня, как родную. Я часто брала его в найм и кормила яблоками. Мы сдружились.

Я легко вскочил на облучок и щёлкнула нагайкой.

↟⚘↟⚘↟⚘↟⚘

Дорогие читатели, добро пожаловать в новую историю о загадках северных поверий, людской жадности и чистых и благородных чувствах.

Приятного чтения.

Ваши Анна Рудианова и Елена Третьякова.

Глава 1. Василий

Змеи там хлебают сусло,

Пиво пьют в скале гадюки,

В недрах этого утёса,

Что похож на печень цветом.

«Ка́левала», Руна 49.

Глава 1. Василий

Май 1870, Выборг.

С дороги больше всего хотелось усесться в кресле и вытянуть ноги к огню. Двое суток в почтовой карете, и я почти свыкся с тем, что мои зубы отбили дробью следы на коленях.

Ветер чуть стих, но сырость пробирала до костей, и я зябко кутался в пальто. Город казался недружелюбным, местные смотрели на меня исподлобья и ругались по-фински.

Я же старался не показывать виду, что устал и желаю отобедать. Сразу с дороги, отметился в администрации, взял ключи от казённой комнаты и направился в канцелярию полицейского управления.

За столом, заваленным бумагами, сидел человек. Лет сорока, светловолосый, с тяжёлым финским подбородком и цепкими светлыми глазами. Мундир сидел на нём мешковато, но с достоинством — так носят люди, привыкшие к своему положению и не нуждающиеся в том, чтобы кому-то что-то доказывать.

Он поднял на меня взгляд и не торопился здороваться.

— Василий Семёнович Орлов, следователь по особо важным делам из Петербурга, — представился я, доставая из кармана подорожную. — Мне нужно поговорить с начальником канцелярии.

Финн взял документ, долго разглядывал, словно надеялся найти в нём подделку, потом вернул и откинулся на спинку стула.

— Вяйно Лехтонен, начальник канцелярии, — представился он на беглом финском, даже не стараясь разделять тягучие слоги. Я понимал через слово, но отлично догадался, что мне очень не рады. — Слушаю вас, господин следователь… по особо важным делам… из Санкт-Петербурга, — будто бы с насмешкой повторил он.

— Мне нужны материалы по делу смерти инженера Крапивина, — я решил не тратить время на любезности, уселся без предложения на стул напротив финна. — Протокол осмотра тела, осмотра места происшествия, показания свидетелей.

Лехтонен прищурился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— А с какой стати, позвольте полюбопытствовать? — спросил он ровно. — Дело закрыто. Несчастный случай. Все бумаги подписаны, похороны состоялись. Что вам ещё надо?

— Я хотел бы увидеть документы, — повторил я ровно.

— У нас своя юрисдикция, господин следователь, — Лехтонен подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Выборг — Великое княжество Финляндское. Мы тут не по российским законам живём. У нас свой суд, своя полиция, свои порядки. И если наш человек упал с моста и разбился, это наше дело. Незачем вам в него нос совать.

— Ваш человек? — переспросил. Я прислушался внимательнее, понимал я финнов через слово, то и дело путаясь в словах. Разговорник я пролистал в дороге. Но несмотря на хорошую память, овладеть языком полностью не смог. — Крапивин — подданный Российской Империи. И работал он на стройке, которая финансируется из имперской казны.

— Работал, — кивнул финн. — И упал. Мы всё запротоколировали, как положено. Если у столичных властей есть вопросы — пусть обращаются через губернатора, через суд, через кого положено. А вы... — он окинул меня оценивающим взглядом, — возвращайтесь в свою столицу, господин следователь по особо важным делам.

И ещё много-много слов, содержание коих сводилось к тому, чтобы мой нос русский не заглядывал в их суверенное княжество.

Я молчал, обдумывая ответ. Сказать правду — значит раскрыть себя раньше времени. Но и уйти ни с чем я не мог. Лехтонен явно не из тех, кто прогнётся под напором.

— Я понимаю ваше недоверие, господин Лехтонен, — начал я, стараясь придать голосу как можно больше искренности. — Понимаю, что вам кажется: приехал из столицы, будет учить, указывать, порядки наводить. Но дело не в этом.

Финн молчал, рассматривая меня водянистыми глазами в упор.

Я оглянулся на дверь — она была плотно притворена — и склонился ниже. Понизил голос:

— Я вам скажу то, чего не должен говорить. Только эта информация не для распространения. Ладно?

Лехтонен кивнул, но по лицу было видно, что он насторожился и внутренне подобрался.

— Иван Крапивин — мой брат, — сказал я.

Финн дёрнул бровью, но промолчал.

— Единоутробный брат, — продолжил я. — Младший. Любимый маменькин баловень. И всё-таки мой брат! И когда я узнал, что он погиб...

Я замолчал, давая себе время справиться с голосом. Это было нетрудно — горечь потери до сих пор жгла изнутри.

— Я выпросил эту командировку, — сказал я тихо. — Начальству сказал, что надо проверить обстоятельства. А на самом деле... Просто хочу сам понять, что случилось. Хочу посмотреть своими глазами, как он жил, с кем общался, почему оказался ночью на этом проклятом мосту. Матери надо будет объяснить. А она женщина пожилая, ей правда нужна, а не отписки.

Лехтонен смотрел на меня долго и пристально. Я выдержал его взгляд.

— Брат, значит, — протянул он наконец. — И какое мне дело?